Погорелица
Глава 1
Если бы соглашаться с тем, что она потеряла рассудок, то это должно было начаться в день ее переезда к невестке. А изменилось все, что было привычно раньше и с чем ещё можно было, слава Богу, дожить до восьмидесяти шести лет, в день, когда в ее медицинской карточке была сделана последняя запись. Если бы только заранее знать, как мало она была для неё значима, если бы понимать это, то не было бы никакой надобности затем объявлять ее сумасшедшей.
В тот день она видела, как Оксана бросила ее документы в нижний ящик комода, где их никогда не хранила, и по тому могла понять, что та не только не предполагала когда-нибудь показывать их ей, но и смотреть в них снова. Она поняла, но спросила у неё причину своего переезда к ней, на что услышала только то, что Катя уехала в Америку. Подумав, она спросила о том, что будет, когда она вернётся. Ей ответили, что и она тогда вернётся домой. Оксана разволновалась и ещё трижды повторила ей, что у неё все в порядке и что, кроме того, в ближайшее время ей даже не нужно будет ездить в больницу. Ей же нужно было узнать только то, встретит ли она ещё Катю или ее времени не достанет на то, чтобы дождаться ее приезда. Оксана захлопнула дверь в комнату, в которой стоял комод, и, не представляя, как говорить с ней, вышла. Только это и случилось. Она осталась в комнате внучки в полном неведении, и в трезвый до этого времени ум ее в день дальше от другого в самом деле стали закрадываться причудливые и искажающие его образы, которые оно порождало.
Должно быть, что ум плотно сопрягается со знанием, потому что все, что остаётся вне знания, предаётся вере, за которой стоит уже иная инстанция и свободно пренебрегает той гранью, за которой смысл перестаёт опознаваться как здравый. И если знать полагается одну единицу из ряда взаимно исключаемых логикой, то вере поддаётся все, что угодно, и все вместе, и если заранее нет намерения верить во что-то одно, то есть если вера подменяет знание за его отсутствием, мы, может быть, действительно становимся до какой-то степени безумны. Стоит предполагать, что за верой стоит та самая инстанция, которую называют душой. Так человек, не зная ничего наверное, живет и действует душой вместо разума. А если при этом он не имеет определённого направления и верит в благоприятное для себя так же, как в неблагоприятное, может быть, в таком случае его можно назвать душевно больным, потому что здоровая душа не верит множеству взаимоисключающих элементов. Это действительно с ней происходило.
А происходило потому, что десять лет естественной пустоты в ее доме, к которой она привыкла и в которой приспособилась ровно существовать, вдруг сменились иной пустотой - окружённой возможностью своего нарушения: пустотой, которая каждую минуту могла бы наполниться, но каждую следующую минуту не наполнялась. Перед глазами у неё каждый день стояла не исполняющаяся, но исполнимая надежда. А это хуже всего: ничто не отнимает столько сил и ничто так не растравляет раны, которые уже затянулись и болят совсем редко, если их не тревожить. Нечестно было бы сказать, что они не болят совсем: в старости просыпаются все раны.
Глава 2
Оставшись одна, она села на край Катиной кровати и долго смотрела в окно. Она размышляла. И, поразмыслив, решила для себя, что не боится смерти. Что жила достаточно и что ничего существенного уже не могла сделать в жизни. Она вспомнила чемодан, который хранила в шкафу, у дальней стенки, перебрала в памяти все его содержимое: бежевые чулки, клетчатое фиолетовое платье с воротничком и с ним вязаную кофточку, которую особенно раньше любила, чёрные туфли с маленькой серебристой пряжкой, которые обувала только три или четыре раза, белое новое белье. Потом ей вспомнился брючный костюм, в который она наряжалась на какой-то из своих юбилеев, когда Оксана испекла для гостей торт с вишней. Затем она подумала, что брючный костюм совсем неудобен в качестве погребального. Вспомнила, что знакомая женщина говорила ей, что ритуальную одежду обычно разрезают на спине. Ей стало жаль костюма. Но в другую минуту она подумала о том, как мало значим костюм и как мало значимо все остальное. Она сказала про себя, что ни за что не хотела бы быть похороненной на военном мемориале, хотя в среднем ящике ее стола, под папкой с квитанциями и над тетрадью с письмами и открытками, слева от фотоальбома, лежал документ, подтверждавший право Оксаны потребовать там места. С минуту она сомневалась, хотела бы лежать рядом с мужем или братом. Остановилась на том, что это, в сущности, всё равно, и больше не интересовалась своими похоронами. На глазах ее появились слезы, которые она всегда стирала приготовленным специально платком и говорила обычно, что не плачет, что это только глаза слезятся от усталости, что ей вредно много читать и шить: она вспомнила о сыне. Жив он или мертв. Как она будет ближе к нему: если болезнь ее все-таки смертельна или если есть ещё несколько лет, которые она может прожить?
Ее взгляд остановился на фотографии Кати. В котором месяце должна вернуться внучка, и, если она все-таки умирает, есть ли какая-нибудь надежда дождаться ее? Но умирает ли она? Может быть, нет, и тогда не о чем задумываться. А одна ли она больна? Вполне ли здорова Катя? В каком она городе? На сколько часов там отличается время... Там теперь раньше или позже, чем здесь... Она задремала.
Вечером за столом было тихо. Сергей вернулся поздно, Оксана была особенно подавлена чем-то. Лиза не позвонила. Никто не говорил о Кате. Никто не смотрел на неё. Почти не ужинав, она легла спать. Скоро провалилась в пустой сон, в котором как будто было четыре чёрных стены и только, и скоро очнулась от него. Ей показалось сначала, что она снова была у себя в квартире. Даже стало слышно, как гудел ее холодильник. И стало спокойно. Она выдохнула. Но в темноте проявились очертания всех предметов, и она не узнала в них своей комнаты и вспомнила, что переехала из квартиры. И вспомнила, что она умирала. Она повернулась на спину и посмотрела на стену под потолком. Она совсем не чувствовала, что уже пора было умирать: она отчётливо различала предметы, прекрасно слышала, и ей было ещё довольно легко ходить. Часто за ненадобностью она забывала измерить давление. Пару месяцев назад она думала, что умрёт, но ведь теперь она уже будто совсем поправилась. Она ощутила, что долго, долго терпела, откладывала что-то, ждала, как будто говорила себе, что потом, позже успеет ещё утешиться. И вот, видимо, у неё уже выходило время, а она все продолжала терпеть. Ей и теперь стыдно было об этом задуматься, но как будто положено было подумать о себе перед скорой смертью. Ей стало печально.
Глава 3
До этого дня жизнь её была очень обыкновенна. Она просыпалась за час до восхода солнца. По старому радио передавали встречу со знаменитым писателем, артистом или врачом, читали новости или сказки. Утром она никогда не включала света, потому что знала наощупь пространство внутри восьми стен, в которых тридцать лет находилась. Подходя к окну, она подолгу рассматривала фотографии под стеклом шифоньера. На настенном календаре ею были обведены все важные даты: красной пастой дни рождения Оксаны, Сергея, Кати и Лизы; чёрной - годовщины смерти её матери, отца, мужа, четырёх подруг, Риты, Анны, Настасьи и Фимы, брата, племянницы, маленькой дочки и двоюродной сестры; и синей, потому что ни красная, ни чёрная не подходили, был отмечен день, в который, когда Кате было три года, в Сургуте пропал её сын Александр. Фотографий Кати было особенно много: в левом углу стеклянной дверцы она была сфотографирована с отцом, правее – с десятимесячной Лизой, ниже – с Оксаной и Сергеем в день первого сентября, дальше – в день школьного выпускного, и, наконец, в день университетского. Ни одной фотографии с внучкой у неё не было. Ей никогда не приходило в голову, что это было так. Кажется, когда-то Оксана снимала их, но, если и напечатала фотографии, то забыла отдать ей, а может быть, забыла напечатать. Фотографий Лизы было там только две: девочка привыкла к её присутствию, но так и не привязалась к ней, и она не называла её внучкой в разговорах с Оксаной. Она никогда не любила её так, как любила Катю. И больше всего любила в ней именно то, чем она походила на Катю. Иногда она по ошибке называла её Катей, и Лиза обижалась. Она никогда не задумывалась о том, как любила Катю, а между тем любовь её была почти беспредельной. В имени Кати для неё умещалось почти всё, что существовало на свете. И утреннее солнце, и радуга, и птичья песня, и запах сирени, и ощущение ветра летом – всё было немножко Катя, и всё отзывалось в ней её образом. Кажется, она и жила тем и затем, что ждала Катю. Или дней, которые принадлежали Кате. Они играли в её одноликой жизни, как клавиши пианино: новый год, день рожденья, восьмое марта, Пасха, первое сентября, пятое октября (потому что Катя выучилась на педагога), и всё сначала. И хотя каждый год в её жизни становилось всё меньше Кати, а вернее наоборот, в жизни Кати оставалось всё меньше её, она продолжалась для неё одинаково. И не видя её месяц и даже однажды три месяца, она не переставала жить точно так же: просыпаться за час до рассвета, варить или разогревать кашу, идти по бульвару на рынок, спускаться к пруду, проезжая мимо, смотреть в окна школы, проезжая в другую сторону, - университета, а проходя вдоль уличных витрин, долго примерять взглядом одежду и угадывать, какую надела бы Катя. Иногда ей не приходилось говорить неделю. Иногда целый день она носила телефон в руках, потому что особенно ждала, что позвонит Катя или позвонят от Кати: один раз даже выронила его в блинное тесто, но он не утонул в нём, а только звякнул о дно кастрюли, потому что она всегда пекла себе десяток блинов. Часто вечером она плакала, но не каждый вечер и не всегда даже каждую неделю. В Новый год, дождавшись звонка, она сразу ложилась спать, а не дождавшись, засыпала с телефоном, и звонок будил её в два или три часа после полуночи, и она никогда не признавалась, что спит. В другое время она привыкла существовать одна, и привычка ограждала её от осязания одиночества. То, что было кроме Кати, что было до Кати, она тоже помнила, но это было уже очень далеко, и уже как будто можно было поспорить, было ли оно с ней же. Она помнила очень ясно. Помнила детство, родителей и войну, помнила даже то, чему училась и какие книги читала. И могла читать до сих пор, но не читала потому, что то, что она хотела бы прочесть, писалось не в книгах. Её жизнь была тяжела, но не тяжелее других таких же жизней: всё это было посильно. Состарилась она очень покорно и точно вовремя, как по часам: как только ощутила, что другие перестали нуждаться в ней совсем, а она стала в них сильнее. Тогда она тотчас тихо отступила назад, в свои восемь стен, и всё время до этого дня обитала в них и смотрела оттуда за тем, как они жили. Она никогда не жалела ни жизни, ни детства, ни молодости, а понимала, что для всего время наступает и проходит и что всё должно быть именно так, как есть: что для неё есть её квартира, для Оксаны есть её дом, а для Кати есть целый мир, потому что теперь пришло её время. И также что одни люди должны быть более, а другие менее богаты, что одним дано жить много, а другим мало, и всё, что подобно этому. Она журила старух, которые этого не понимали, и никогда не просила всего, что было ей нужно. Двадцать последних лет всё было обыкновенно.
Глава 4
А теперь, в самый день переезда к Оксане, всё вдруг изменилось: жизнь её перенеслась в другое место, выстроилась в другом времени и стала на себя непохожа. Она вдруг оказалась в пространстве Кати, где всё вокруг принадлежало ей, всё напоминало о встрече и обещало встречу, но встречи не наступало и, более того, она была здесь теперь именно потому, что ей уже не предполагалось наступить. Она всегда помнила, что стара и что потому ей предстояло вскоре умереть, но смерть ещё и тем не страшила её, что она не сомневалась, что там, у самого её порога, обязательно будет Катя. Ведь должно быть, что именно в тот, последний день, у неё как будто будет больше права на всё в жизни и на саму жизнь. А теперь всё нарушилось.
Неделю она просыпалась и засыпала в Катиной комнате, не спрашивая себя о внучке. Она терпеливо ждала симптомов того, что умирает. Их всё не было. Вечером восьмого дня ей стало страшно. Почему-то она решила для себя, что проживёт ещё три месяца. И теперь ей стало страшно, что Катя вернётся хоть на один день позже. Всё стало неправильно: Кати не было дома, и её не было в её квартире. Здесь стояла такая же тишина, но там она точно знала, что Катя здесь, а здесь она знала ужасную для себя вещь: что Катя в Америке. Она знала, как далеко находится Америка, у неё был атлас. И на стене Катиной комнаты, как нарочно, висела карта. На столе стояли её фотографии, не такие, как те, что были у неё, и оттого лицо Кати казалось на них ещё действительнее, чем на тех. Она каждый день просыпалась и видела фотографии, и у неё перехватывало дух от мысли, что она не увидит Кати. Каждое утро она гадала о том, как вечером спросит Оксану о дне, в который Катя вернётся. Она представляла себе, что ответит Оксана. Она скажет: «Катя взяла билет на четвёртое декабря». А лучше она воскликнет: «Как ты не знала? Она прилетает через три дня!». Это показалось ей слишком скоро. «Катя прилетит через месяц».
Она лежала, открыв глаза и не вставая, чтобы не разбудить Оксану утром в воскресенье, и представляла себе чемодан, с которым прилетит Катя: что он замотан в прозрачную плёнку, а ручка его выдвигается. Почему-то он рисовался ей в красную клетку. Может, теперь в моде красная клетка? Катя войдёт на порог с холода, в шапке… в синей шапке с американскими буквами. В прихожую пахнёт её духами. Лиза ещё не вернётся из института. Оксана привезёт её из аэропорта и будет закрывать во дворе ворота и машину. На цепи будет рваться и лаять собака. И она тихонько выйдет из комнаты, станет перед ней и будет на неё смотреть. А Катя подойдёт к ней в обуви, в сапогах с каблуком, и обнимет её, некрепко, одной рукой, как она и раньше её обнимала, и она ничего, ни слова не скажет ей, что умирает, а скажет только, что так ждала и так счастлива, что она вернулась, что этого невозможно сказать. И потом, когда все войдут, тихонько пойдет в комнату с комодом, возьмет за руку добрую Оксану и попросит остаться еще только на три дня, чтобы посмотреть на Катю. И не в её комнате, а на диване на кухне. А если нехорошо и на кухне – то в предбаннике, в подвале, где летом укрывали от жары собаку. И Оксана, сама радостная, что дочь, наконец, вернулась, позволит. И вечером все будут сидеть за столом, говорить и пить красное вино, смотреть фотографии, а она будет слушать и смотреть на Катю. А когда будет время уходить, то попросит Катю распечатать на принтере, на который она не поставила пузырька с валерьянкой, как хотела (потому что помнила, что на него неправильно ставить, ведь разве она не понимает), её фотографию из Америки, чтобы было так, как будто она и в Америке была рядом с Катей; и тогда уже она уедет обратно в квартиру, и там спокойно ляжет и умрёт, когда будет нужно, ведь почему бы не умереть тогда, когда будет уже ничего не жалко, когда она будет так счастлива. Так она представляла.
Но потом вдруг всё в её голове рассыпалось. И Оксана уже отвечала ей с раздражением, потому что ей и самой было больно вспоминать об этом вслух: «Что ты, разве не знаешь, что Катя приезжает через пять месяцев?». И ужас охватывал её. И она уже видела, что через три месяца она лежит и умирает, а Кати нет. И у неё уже вышли все силы, и она не может подняться, а всё-таки лежит и считает дни, и старается дышать и смотреть на свет, чтобы только как-нибудь дотянуть, дождаться Кати. Но не дожидается и умирает. И не чувствует запаха духов, ворвавшегося с холода, и не видит, синяя ли шапка у Кати, в красную ли клетку у неё чемодан. Не видит лица Кати, не может прикоснуться к ней – и никогда не может. Уже никогда ей не дождаться Кати, этой встречи не будет! Вот она лежит и не может от беспокойства точно представить себе звука её голоса и уже не услышит его опять. Всю жизнь, со дня рождения Кати, она ждала как будто какого-то особенного дня, когда она всё время до самой ночи пробудет с нею. Прошло двадцать девять лет, а день этот не настал и никогда теперь не настанет. Какой ужас объял её! Ей показалось, что не было ничего хуже за всю её жизнь, что война не была страшна так, как мысль об этом.
Глава 5
Она села на диване и стала плакать в ладони, тихо, чтобы не разбудить Оксаны. Но Оксана не спала и слышала. Она решила, что та плачет оттого, что всё угадала, от страха смерти. И ей стало не по себе – дрожь пробежала по её спине, и она закуталась в одеяло и прибавила громкость на телевизоре. Целый день она не могла набраться смелости подойти к Оксане, а Оксана не решалась войти к ней, чтобы только не нужно было говорить с ней о смерти. Потому что Оксана ужасно боялась смерти.
А к вечеру она не могла больше терпеть: надежда и отчаяние вместе теснили её мысли, оба предчувствия, и радостное, и тяжёлое, обуревали её. Она решила окончательно, что хочет и готова знать, что её ожидает, что слаба и не в силах выдержать необходимости угадывать то, что не может знать. Уже перед тем, как лечь, Оксана вошла к ней и о чём-то заговорила. От волнения она не могла расслышать её слов. Она стояла напротив зеркала, у которого лежала расчёска, и, тоже взволнованная, водила ею по распущенным пшеничного цвета волосам. Она следила взглядом за движениями её руки и всякий раз заново повторяла про себя вопрос о том, через сколько месяцев должна вернуться Катя. Оксана отложила расчёску и посмотрела на неё прямо, чтобы ответить на вопрос, который, она не сомневалась, она угадала правильно. Совсем готовая слушать ответ, которого так просила, она ощутила, как внезапно задрожало ее сердце. Против своей воли она сжалась, точно бы доли секунды отделяли ее от размашистого удара, мгновенно поднесла обе руки с ладонями, полусомкнутыми в кулаки, к лицу и застонала от страха, но тут же одернула их и посмотрела прямо перед собой, полагая все силы на то, чтобы с собой сладить.
Твёрдо смотревшая на неё до тех пор, Оксана отвернулась и, ничего не сказав, вышла из Катиной комнаты, оставив ее одну. Она увидела, что та всерьёз боится, и гадливая жалость, которая тоже не даёт иногда нанести последний удар обезоруженному, самому подлому человеку, ее оттолкнула. К ней снова вернулась поглощающая неопределенность, которой не находилось способа избегнуть. Снова сильнее зашатались почти устоявшиеся весы, которые должны были открыть ей её участь. И снова стало тихо. Она легла на постель и лежала, не двигаясь, как будто только что проснулась от кошмарного сна и не поняла ещё до конца, что увидела. Подумала, какая дурная неделя это была, и как хорошо будет, когда всё разрешится и кончится, когда Катя, наконец, будет дома, и всё станет по-прежнему. От страшной усталости она тут же заснула.
Ей виделась во сне осень и день, в который она вела маленькую Катю в школу. Опавшие листья покрывали дорогу, и фонари, уже уставшие светить, едва мерцали желтоватым светом, который терялся на фоне рассветного неба, хотя ещё было пасмурно. После этого сна она открыла глаза и посмотрела в потолок. Потолок и тот показался другим. Тот был светлее. А этот вдруг стал совсем чёрным. Она подумала только, куда ушло то радостное, светлое время, когда Катя была ребенком, когда её маленькая, самая важная на свете, жизнь была где-то внутри общей жизни, когда вместе с её рукой она удерживала всю эту жизнь. А теперь как будто демон материи щёлкнул своими чёрными пальцами, и всё обратилось, и она уже даже не знала иной раз, как подступиться к Кате и как говорить с ней: о чём прилично её спрашивать и что особенно лишнего следует о себе умолчать. Так и казалось ей иногда нужным назвать её Екатериной Александровной, как её называли чужие, потому что она уже не только не принадлежала им, а была выше их, и даже будто нужно было бы теперь спрашивать её разрешения на любовь к ней. Всем своим существом – всей своей личностью она уже всех их превосходила. Одна любовь к ней не изменилась, а будто следовало и ей перерасти в степенное уважение из ласки. А как ей было?
Пока была одна, она мучительно вспоминала, что делала не так, что сделала лишнего, а чего вовсе не сделала для Кати. Она ждала: когда закончится пугающая неопределённость, когда Оксана проснётся утром и не поедет на работу, а станет собираться в аэропорт, покроет стол новой скатертью и достанет праздничные свечи. Ждала, когда звякнет замок калитки, когда кто-нибудь, проходя мимо неё, скажет кому-нибудь, что Катя вот-вот приедет. Она отзывалась на каждый шум и слушала каждое слово, но ничего не происходило. Несколько раз Лиза в темноте заходила в Катину комнату взять что-нибудь, и спросонья издалека ей казалось, что вошла Катя, и она подхватывалась ото сна и опускалась обратно на подушку, и редко могла снова заснуть. И сны её стали тоже беспокойны и болезненны. И она сама ощущала, как слабла.
Глава 6
И месяц спустя она спала и снова видела во сне Катю. Точно бы она приезжала откуда-то или уезжала куда-то. А она все бежала за ней. Сначала по дороге, потом уже будто по шпалам, и все не могла поспеть. И как будто в руках у неё был чемодан, который она забыла, а потом она посмотрела лучше, и то не был уже чемодан, а была меховая шапка, ни к чему не нужная летом. И она кричала ей: «Катя! Катя!». А все на перроне смеялись, и выглядывали из вагонов, и уже будто кто вышел прогонять ее с рельс. И она все ничего не могла разобрать и смотрела на дорогу. На платформе будто стоял мужчина в синем костюме, с синим же дипломатом, и с жестом досады взмахивал на неё руками и точно бы скалился от нетерпеливого негодования. И особенно страшным ей показалось его совсем обыкновенное лицо, как будто всё собранное из толпы: как будто он сам был толпа. А потом будто кто-то протянул ей руку и увёл - будто добрая женщина вся в чёрном обняла ее и покрыла ей плечи шалью, и в той шали всё растворилось совсем, и она плакала и благодарила женщину, и скоро уже ничего от них не осталось, и все исчезло.
Она проснулась, а за окном было ветрено: рябина качалась, и все ее опавшие ягоды, алые, как кровь, покрывали под ней дорогу. Опять со стола смотрела на неё маленькая Катя. И ещё сильнее, чем прежде, она потянулась к ней, ещё страшнее ей стало от мысли, что она не дождётся. Мысль эта как будто больно ударила её плетью. Но она не верила мысли. Она поднялась и оделась, взяла в руки телефон, достала из сумки записную книжку, принесла со стола очки. Вышла на кухню и налила в кружку воды, оттого что у неё пересохло в горле. Под окнами проехал грузовик, и много шуму ворвалось из-за штор. Она получше закрыла окно и дверь в комнату. На заднем дворе залаяла собака. Она накинула кофту и вышла кормить ее. Вернулась, вымыла и вытерла насухо руки. Достала из ящика зарядный шнур от телефона и включила его в розетку. Наконец, набрала по очереди каждую цифру из книжки, закрыла ее и положила на колено. Она почти никогда не звонила Кате: никогда, если она сама не просила ей позвонить или выполнить какое-нибудь поручение. Телефон был, но для неё он работал всё больше в одну сторону. Она смотрела на него с ожиданием, носила в руках, перекладывала с места на место, но почти никогда не решалась кого-нибудь им беспокоить. Она снова выдернула шнур, потому что он никак не доставал до уха, и уже хотела нажать левую кнопку, но ей стало страшно вдруг, что Катя не станет с ней говорить, или не отзовётся, или гудков не будет. Руки ее задрожали, и она заплакала, и совсем отключила телефон, и вырвала вилку, и пролила на грудь и на колени воду из кружки, и уронила под ноги книжку, и совсем растерялась и обхватила себя руками. Потом вдруг она подумала о том, что в Америке теперь может быть ночь и другое совсем не удобное для звонка время, да и разве Катя сама не позвонила бы ей, если бы только могла. Она убрала все на место, снова села на кровать, и ей вспомнилась женщина, что утешила ее на перроне. И была ли в самом деле такая женщина? Где можно было найти такую? Она уже совсем растеряла ее черты, только тёмная шаль крепко удержалась в памяти. Она потёрла друг о друга озябшие ладони. Она не знала уже определённо, хочет ли знать, может ли. Ей хотелось только услышать Катю. Узнать не то самое, узнать другое: хорошо ли Кате, где Катя.
Весь вечер она ходила вокруг Оксаны, как будто ждала, и в самом деле ждала, когда зазвонит её телефон. А он молчал. И Оксана смотрела на неё и молчала. Когда же она ушла в комнату с комодом и закрылась на ключ, она слышала, как Оксана говорила с Катей. Она прижала ухо к стене, стояла молча и слушала, и слёзы текли по её щекам: она не слышала, а вспоминала голос внучки, он звучал для неё из памяти. Договорив, Оксана вошла к ней и сказала, что Катя звонила. Увидев её слёзы, она повернулась, чтобы идти; она и сама понимала, что делала нехорошо, что плакала, а не могла уже не плакать. Как тоже ребёнок не плачет, если его оставили одного и не показываются минуту или две. А после плачет, потому что верит и боится, что его навсегда оставили. Она отёрла слёзы рукой, выпрямилась и тихонько сделала шаг от стены.
- Я не стану, Оксаночка. – она сказала, скомкав на груди руки, как будто ими хотела удержать от слёз душу. – Можно и мне?
Отвернувшись от неё, Оксана ответила, что звонить очень дорого, что Катя сама позвонит ей, когда будет время, что у неё всё в порядке и что она о ней спрашивала. Но она слышала, что не спрашивала. Катя не знала, что она здесь. Оксана боялась сказать ей, чтобы не говорить причины, боялась и не хотела, чтобы всё расстроилось – она понимала. Она сама не хотела ей помешать. Но она ощущала уже, что есть большее, чем тоска: есть совершенно определенная необходимость чьего-то присутствия. Она борола необходимость, но и необходимость борола её. Так тоже бьются росток и бетон, и живому дано одолеть искусственное, и ничем нельзя удержать его. А не есть ли безумное только живое, которому не позволено жить?
Глава 7
И в середине второго месяца она спала и видела, будто Катя сидела в стеклянной башне, за которой видно было другие небоскрёбы, и крохотные машинки внизу, и дым заграничного города, и воду. Как будто она сидела за столом в таком кабинете, где повсюду лежали бумаги. И видела себя на пороге того кабинета, не внутри-не снаружи, и тотчас, как она вошла, Катя будто бы поднялась уходить, как Оксана.
- Не надо, не надо, Катенька! – она будто бы говорила ей, - Я сейчас же умру... то есть сейчас же уйду! Не надо.
Она проснулась одна, оделась, вышла из комнаты и встала на середину дома: ей показалось, что даже стены вокруг молчали. Слышно было, как за окном пузырились от дождя тёмные лужи. И собачьи глаза не смотрели на неё из конуры – пёс спал. Она стала бродить по дому от стены до стены, на которых тоже висели фотографии. Она смотрела на них рассеянным взглядом, как будто не могла узнать, кто на них, а сердце её больно ныло, точно придавленное – как будто на тонкие струны гитары кто-то взгрузил валуны. Она тихонько опустилась на плитку на колени и стала смотреть на дверь, как будто вот-вот кто-то должен был войти в неё и не входил. Десять и двадцать минут никого не было.
Вдруг среди холодного дыхания улицы и всех предметов в доме, и морозного тока её крови, и промозглой пустоты ее мыслей, в которой инеем кристаллизировались воспоминания, она ощутила будто бы тепло живого огня в камине: оно коснулось руки от плеча до кисти, дохнуло сухим мягким жаром на ее правую щеку. Она стала озираться вокруг и искать огня и не видела. Она вполне ясно представляла, что сидит на полу в пустом доме, где нет камина. Но холод от представления о нем стал ощущаться сильнее: уже каждая ее кость будто бы лежала на песке, омываемая севером моря, и соленая вода будто бы проникала в сердцевину каждого сустава, наполняла каждую клетку, и вот она же так мертвенно текла по щекам. От неё уже простыло все внутри, и от неё душа, именно душа, очень болела, как будто ее стягивала судорога, плотнее и крепче, прямо между рёбрами и сердцем, точно и там было натерто солью. Она молилась Богу, Который обещал быть с ней всегда, Который, значит, должен был быть, и плакала, ощупывая каменные, будто из непокрытого кирпича, стены и пол, под которым, кажется, дышал такой же окоченелый бетонный фундамент. Ей было неизъяснимо, безудержно больно, и в безголосой агонии этой боли она искала тепла, любого его источника, и умоляла о нем, прижимая себя к камню. Точно старое дитя, она лежала на полу и плакала, простирая в пустоту перед собой бессильные руки. Редкие, как будто ещё не выросшие, белые волосы ее были растрёпанны и помяты, коротко и кругло состриженные ногти скреблись и проскальзывали о гладкие налощенные доски, когда она судорожно сводила ладони в плаче, чистые голубые глаза, утонувшие в красных, полупрозрачных, исполосованных морщинами веках, не могли сосредоточить взгляда в аффекте не видимого никому горя. Сколь мало рассудка ни было в этой картине, она была не более безумна, чем отчаянный плач младенца, к которому в несколько минут, что, может быть, протянулись для него в вечность, не подошла мать, который ощутил и пережил в это время все, что-угодно, что привело его в такое же исступление, какое постигло Софию. Но дитя не предвидело, а она могла ощущать, что никто уже не придёт к ней. Что только Господь стоит здесь же, над нею, и, может быть, тоже плачет.
И хорошо было бы ей отречься и проклясть все разом - тогда вокруг неё выстроилась бы точно определённая целостность, и душа захлопнулась бы от мира, и мысли бы обратились вспять, и не стало бы необходимости постигнуть, в чем заключалась суть ее теперешнего положения в этом доме, и прошла бы надобность знать, что ещё происходит в нем. Но она не хотела проклясть ничего, что любила. И не могла потребовать ничего, чтобы спасти себя, и потому разговор, который мог окончиться в несколько минут, тянулся уже шесть недель и тянул за собой в ее сознание ужасное нагромождение из домыслов и догадок, предположений и предчувствий, которые оттеняли воспоминания настоящей, не изуродованной кощунством старости, страшной единственно тем, чтобы стать слишком старым, чтобы любимым ещё можно было замечать в тебе человека, жизни, в которых от душевного измождения она против своей воли начинала заблуждаться. Она поднялась на ноги, вошла обратно в комнату, закрыла за собой дверь, и снова легла. Слышно было, что дождь кончился.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
