Поезд на Лабытнанги

Глава 1

Поезд на Лабытнанги

Жара... Испепеляющая, иссушающая, она обжигающим суховеем проникает в каждый миллиметр твоей кожи.

В Краснодаре воздух не просто горячий — он плотный и густой, пропитанный запахом разогретой на солнце листвы и раскалённым асфальтом. Даже в тени аллей и парков нет прохлады, только липкая духота, от которой спасает одно — кондиционер. Дай Бог здоровья тому, кто его придумал!

А на улице спасения нет нигде: бетонные коробки домов раскаляются так, что даже к полуночи стены всё ещё дышат жаром. Это особое, кубанское пекло — когда горячий воздух дрожит маревом над зелёными газонами, тротуарами и плавящимся дорожным покрытием.

Нет, я-то передвигаюсь по городу исключительно на автомобиле. Хотя жаркое солнышко пытается проникнуть внутрь через лобовое стекло и согреть меня своим теплом, кондиционер свою работу знает и с возложенными на него обязанностями, в принципе, справляется.

Вот и сейчас я еду по славному городу Краснодару, наслаждаясь прохладой и приятной музыкой главного городского радио. Ну, как еду... В основном стою. В пробке. Медленно, но уверенно продвигаясь в сторону дома.

Ох уж эти пробки!

Это вторая беда Краснодара. И для меня, автомобилиста, самая главная.

Плата за комфорт и сухие подмышки — потерянное в пробках время. Я с тоской наблюдаю, как мимо меня с грохотом и шумом проносится трамвай — пожалуй, самый быстрый вид транспорта в нашем городе.

На секунду позавидовал находящимся в нём людям: они точно окажутся дома раньше меня. Но потом осознал, что трамвай всё равно не довезёт пассажиров до самой двери, и этим бедолагам придётся ещё, истекая потом, шагать под палящим солнцем, пока не доберутся до спасительной прохлады своих квартир. От этой мысли моё настроение улучшилось, и я даже стал подпевать какому-то исполнителю, при этом ужасно фальшивя и путая слова.

— А-а-а, теперь понятно, почему такая пробка, — пробормотал я.

Впереди одну из полос оккупировали дорожные рабочие. Эти товарищи всегда поражали меня своим умением создавать проблемы всем без исключения участникам дорожного движения. А ещё эти персонажи удивляли меня своей суперспособностью не обращать внимания на внешние факторы — будь то изнуряющая жара или леденящий холод. На их производительности это никак не отражалось. Словно все они прокачали себе определённый навык или умение, позволяющее им никак не реагировать на погодные условия и маты проезжающих мимо водителей.

Один из таких водителей, крича в открытое окно какие-то ругательства в адрес несчастных дорожных работников, нагло вклинился в ряд прямо передо мной. Я резко остановился и, покачав головой, пропустил наглеца. Обидные прозвища, внушительный запас которых имеется у каждого уважающего себя автолюбителя, уже готовы были сорваться с моих уст, но моё философско-благостное настроение не позволило им выйти наружу.

Впереди, над нескончаемым потоком автомобилей, по путепроводу проследовал старший брат городского трамвая — поезд дальнего следования.

Я подался вперёд и прищурил глаза, пытаясь прочитать табличку на его боку:

— Новороссийск — Воркута, — произнёс я вслух и откинулся на спинку сиденья.

Раздался протяжный гудок — словно поезд радостно возвещал всем, что наконец-то покидает этот гостеприимный, но пышущий зноем край и мчит теперь в места, где климат не такой жаркий и где солнце просто греет, а не испепеляет, постепенно превращая тебя в копчёный окорочок.

— Новороссийск — Воркута, — повторил я, и вихрь воспоминаний захлестнул и унёс меня в те далёкие времена моей молодости, когда я решил отправиться покорять Крайний Север.

И ехал я туда не за северной романтикой, а за длинным рублём, потому как конец девяностых — то ещё времечко!

«Лихие девяностые» — очень точное определение того времени!

У этого времени был свой особый запах — девяностые пахли свободой. Одуряющей, пьянящей, опасной. Границы рухнули не только на карте, но и в сознании людей. Можно было всё: начать с нуля, разбогатеть, проиграться в пух и прах, уехать, вернуться, стать кем угодно — от бандита до святого.

Страна тогда напоминала огромный рынок. Казалось, торговали все и всем. Клетчатые сумки «челноков» плыли над головами в переполненных автобусах и поездах, набитые турецким трикотажем и польской косметикой. Люди учились выживать, переучиваясь с инженеров на продавцов, с учителей — на челноков.

Но почему-то именно меня Господь обделил талантом предпринимательства. И поэтому я, оставив молодую жену с маленьким ребёнком, отправился покорять северные просторы. И слава Богу — не куда глаза глядят, а к родным дядьке и тётке, которых судьба тоже помотала по бескрайним просторам нашей необъятной страны и выбросила на берег Оби, предоставив им временное пристанище в виде балка-вагончика в Салехарде.

Сзади кто-то посигналил, и я, очнувшись от воспоминаний, понял, что сигналили мне. Впереди стоявшая машина отъехала от меня на десяток метров. Для ушлых краснодарских водителей это настоящий подарок судьбы — и я даже удивился, что никто не воспользовался моей оплошностью. Я быстро сократил дистанцию, не забыв моргнуть аварийкой, извиняясь перед бдительным водителем сзади.

После недолгих сборов я, словно заправский торгаш, с огромной клетчатой нейлоновой сумкой двинулся к железнодорожному вокзалу.

Ехать предстояло почти четверо суток, поэтому я прихватил не только все тёплые вещи, какие нашлись в доме — вплоть до старых валенок, — но и изрядный запас еды. К тому же ехал я не один, а вместе с будущим начальником, Владимиром Ивановичем. Мужчиной средних лет, плотного телосложения и с хитрым прищуром.

«Ушлый тип», — подумалось мне тогда.

Всю дорогу он без умолку рассказывал мне о нелёгкой доле честного предпринимателя. Жаловался, как трудно начинать бизнес в государстве, где законы словно нарочно устроены так, что свобода предпринимательства заканчивается ровно там, где начинается чей-то интерес, прикрытый то погонами, то депутатским значком.

— Эх, Евгений, — сетовал мой будущий босс, — в непростое время мы сейчас живём…

Он оторвал у варёной курицы огромную ляжку и с аппетитом вгрызся в неё.

— Угощайся, — Владимир Иванович махнул в сторону растерзанной курицы, — не стесняйся.

— Спасибо, — поблагодарил я его и зачем-то приложил руку к сердцу, будто не ел несколько дней, а этот добрый человек сейчас спасал меня от голодной смерти.

«Вот же ж дуралей! — отругал я сам себя. — К чему это подобострастие!»

А вслух произнёс:

— Я ведь тоже с харчами, — и начал с серьёзным видом ковыряться в сумке, специально для этих самых харчей предназначенной.

Владимир Иванович пожал плечами и продолжил уничтожать бедную курицу. И делал он это с таким аппетитом, что я похвалил себя за отказ принять участие в поедании недавно усопшей птицы.

«Иначе оставил бы мужика голодным», — констатировал я, доставая свои продукты из сумки.

В купе заглянула голова в фуражке.

— Транспортная милиция, сержант Федин, — представилась голова, — проверка документов.

Как я и подозревал, сержант Федин состоял не только из одной головы. Вслед за ней в купе протиснулось и всё остальное тело бравого блюстителя порядка на транспорте.

— Запрещённое что-то везёте? — задал дежурный вопрос сержант. — Оружие, наркотики?

Мне всегда было интересно, для чего его задают. Получал ли кто-нибудь из представителей наших доблестных внутренних органов на него положительный ответ?

— Травку, например? — не унимался транспортный милиционер и почему-то с какой-то затаённой надеждой посмотрел на меня.

— Травку? Везём, конечно! — ответил ему я и достал из той же сумки пару небольших пучков петрушки и укропа.

Наши попутчики на верхних полках — два молодых парня — весело загоготали. Улыбнулся и сержант, но как-то кисло, потом раздал нам наши документы и удалился.

— Здорово ты его уделал, — сказал, улыбаясь, мой шеф.

— К ним, — и он мотнул головой в сторону ушедшего сержанта, — у меня доверия нет.

— А что, — спросил я с набитым домашними котлетами ртом, — есть повод им не доверять?

— Повода нет, но подозрения кое-какие имеются, — сказал загадочным тоном мой собеседник. Он сложил в целлофановый пакет обглоданные кости курицы и глубоко, тоскливо вздохнул.

— Угощайтесь домашними котлетками, Владимир Иванович, — предложил я.

— Спасибо, не откажусь! — радостно отозвался он и, подхватив одну котлету, положил на кусок хлеба, прикрыл вторым куском, а сверху украсил веточкой укропа.

— Гамбургеры ел уже? — поинтересовался он. Я отрицательно замотал головой.

— Ну, это что-то вроде того, — сказал Владимир Иванович и откусил добрую половину импровизированного бутерброда.

По мере того как мы приближались к северным широтам, пейзаж за окном менялся. Вместо бесконечных полей, золотившихся под ярким солнцем, теперь нас окружал хвойный лес, перемежавшийся с берёзовыми перелесками и зарослями каких-то кустарников.

— Скоро тайга закончится, — задумчиво проговорил Владимир Иванович, тоже глядевший в окно купе.

— Как проедем Полярный Урал — так тундра и начнётся, — с видом опытного путешественника продолжал вещать мой шеф.

— Однообразная, усыпанная валунами... С множеством мелких речушек и озёр. Суровые просторы, покрытые множеством болот, мхов и лишайников… — Он произносил слова нараспев, и его голос в тот момент поразительно напоминал на голос Юрия Сенкевича — бессменного ведущего программы «Клуб кинопутешествий».

— Да-а, как же в таких условиях тут местные выживают? — задал я мучивший меня вопрос.

— Кстати, а кто здесь живёт? Какие народности?

— Не знаю, — Владимир Иванович пожал плечами, — чукчи, наверное.

Вот это поворот!

Я его тут слушаю, открыв рот, а он мне такую дезу выдаёт!

Эх, начальник, начальник... А я ведь тебя почти уже в великие путешественники записал.

Где Салехард, а где Чукотка! Это ж... Два локтя по карте, почти!

— Угу, — я кивнул и перевёл разговор на другую тему.

— А морозы тут сильные?

— Морозы здесь такие, что птицы на лету замерзают, — сказал Иваныч и отхлебнул чай из стакана с красивым, якобы серебряным подстаканником.

Мне всегда казалось, что чай из таких фирменных, с железнодорожной символикой стаканов, был особенно вкусным.

Я же пил свой чай из обыкновенной кружки, взятой из дома, и транжирить свои денежки на какие-то стаканы не собирался.

— А ещё знаешь, что я тебе посоветую? — сказал заговорщицким тоном Иваныч.

— Что? — я подался вперёд, так как после того пассажа с чукчами ожидал от него услышать любую дичь.

— Возьми свои деньги и раздели их на две части. Одну положи в кошелёк, а другую спрячь подальше.

— Для чего? — поинтересовался я почти шёпотом, невольно подражая его манере общения.

Он зачем-то выглянул в проход, а затем сел на своё место и продолжил всё тем же заговорщицким тоном:

— А затем, что сейчас мы приближаемся к участку дороги, где чаще всего происходят грабежи.

— Грабежи? — я посмотрел на него с недоверием. — Какие грабежи?

— Обыкновенные, Женя! — он тоже подался вперёд, облокотившись о столик, и мы чуть не столкнулись носами.

— На этом участке орудует банда, которую не могут поймать уже больше года. И я так подозреваю, что без участия транспортной милиции тут не обошлось. Иначе как им удаётся постоянно выходить сухими из воды?

— Так, может, то не банда, а так, хулиганы какие-то, просто? Ограбили пару человек и вышли на своей станции, — засомневался я.

Иваныч посмотрел на меня снисходительно, криво усмехнулся и продолжил:

— Хулиганил, Женя, ты, когда тому менту вместо марихуаны пучок петрушки показал, а эти ребята — серьёзные. Я своими глазами видел, как они в нашем вагоне пассажиров грабили, и меня в том числе...

— Да ладно! — я продолжал говорить шёпотом, широко раскрыв глаза от удивления.

В знак подтверждения своих слов Иваныч прикрыл веки и медленно кивнул.

— Твоя тётка, с которой мы вместе ехали в тот раз, не даст соврать. Она в первом купе была, а я в середине на боковой полке. И когда эти три мордоворота появились, угадай, где они обосновались?

— Да ну нафиг!

— Правильно, в первом.

— И что, тётя Таня не пострадала? — спросил я, переживая за свою родственницу.

Иваныч усмехнулся и ответил:

— Она единственная, кто не пострадал. Ты же знаешь свою тётку: спокойная богобоязненная женщина. И ужасно наивная к тому же. Она даже не поняла, кто её соседи. Угощала их пирожками и просила присмотреть за сумочкой, когда сходила на перрон вокзала, чтобы купить себе что-нибудь к чаю.

— Не беспокойся, мать, иди, мы за твоей сумочкой присмотрим, — говорили они и действительно не обманули: вернули ей сумку в целости и сохранности.

— А вы? — спросил я, заинтригованный этой детективной историей.

— А мне повезло меньше, — он грустно вздохнул и продолжил:

— Пока двое других насиловали в купе у проводника какую-то пассажирку, третий бандит подсел ко мне и предложил поделиться деньгами. Сам понимаешь, спорить с ним не было никакого смысла. Я отдал ему свою барсетку, в которой тот деловито порылся и, оставив мне немного денег, чтобы я мог доехать от вокзала до дома, удалился в следующее купе.

— Нифига себе беспредел! — возмутился я.

Иваныч согласно кивнул и продолжил:

— Я попытался встать, но не смог. Потому как колбасило меня не по-детски, ведь сзади на крючке висела моя куртка, во внутреннем кармане которой я вёз зарплату своим работникам.

— Ого! — последние несколько минут я разговаривал исключительно междометиями и частицами.

— Ага! — согласился со мной Иваныч.

Мы помолчали несколько минут. Я переваривал услышанное, а мой босс, видимо, погрузился в какие-то свои воспоминания.

Мне снова посигналили...

На этот раз уже я нагло вклинился в соседний ряд, который, как мне показалось, ехал быстрее, и при этом чуть не зацепил старенькую Киа Спектру. До дома уже было рукой подать: пешком — минут пятнадцать, на машине — полчаса.

В памяти вдруг всплыла информация о нашумевшей в конце 90-х годов банде лейтенанта милиции Сергея Лабоцкого (иногда в прессе её называли «поездной бригадой» или бандой «оборотней в погонах»). Они орудовали на маршрутах поездов северного направления, в том числе Москва — Лабытнанги.

Уникальность банды заключалась в том, что её ядром были действующие сотрудники транспортной милиции.

Активная фаза деятельности пришлась на 1997–1998 годы. Именно в это время я активно курсировал по направлению Москва — Лабытнанги, но встретиться с этими злодеями и разбойниками мне так и не довелось. О чём я абсолютно не жалею.

Разоблачить банду долго не удавалось именно потому, что преступления совершали сами стражи порядка, которые профессионально заметали следы и знали методы оперативной работы.

Мы прибыли в Лабытнанги поздним вечером. Дальше поезд не идёт, только паромом через Обь до Салехарда. Чтобы успеть на последний рейс, нужно было совершить небольшой марш-бросок по пересечённой местности до самого причала. Эти пара километров дались мне непросто. Моя неподъёмная сумка тянула меня к земле, колени подгибались, а натруженная спина норовила заклинить в самый неподходящий момент. Но всё-таки мы успели! Ушлый Иваныч уже на пароме договорился с каким-то водителем уазика, и тот обещал довезти нас до нашей общаги.

Я наконец отдышался и смог оглядеться. Хотя уже было достаточно поздно, видимость была отличной. Огромная река несла свои тёмные воды к Северному Ледовитому океану, не обращая на нас никакого внимания.

— Полярный день! — констатировал Иваныч и затем, снова включив Сенкевича, продолжил:

— В этом месте ширина реки достигает двух с половиной километров, а глубина — около тридцати метров...

Я его почти не слушал, а заворожённо смотрел на эту необыкновенную суровую красоту Севера: на бескрайние просторы, укутанные серебристой дымкой, на тёмные силуэты низкорослых лиственниц и карликовых берёз, будто застывших в молчаливом дозоре.

А подо мной, величественная и неукротимая, текла Обь — широкая, полноводная, с тяжёлой, почти свинцовой водой, в которой отражалось хмурое северное небо. Её берега, крутые и обрывистые, хранили первозданную дикость, а ветер, гулявший над рекой, нёс с собой запах хвои и речной воды, напоминая о том, как могуча и не приручена эта земля.

Ну всё, вот я и дома. Не прошло полутора часов, как я припарковался возле своего подъезда.

«Сегодня быстро добрался, — отметил я про себя. — Всё-таки целых восемь километров проехал. Это тебе не шутки». Да и время за воспоминаниями пролетело незаметно. Как, впрочем, и вся жизнь. Ведь мы её помним не всю целиком, а лишь мгновения, которые по какой-то причине задержались в нашей памяти.

И чем насыщенней и ярче у тебя жизнь, тем этих мгновений больше. Запоминается лишь то, что оставило в сердце неизгладимый след, заставило испытать сильные эмоции и проявить чувства. И, по большому счёту, неважно, какие они — положительные или отрицательные. Все они и есть твоя жизнь. И твоя задача — наощущать как можно больше, чтобы жизнь не казалась пустой, а была наполнена смыслом.

Погружаясь в воспоминания, ты как будто бы вновь проживаешь эти моменты. Ты снова ощущаешь себя молодым и красивым, полным сил и уверенности в том, что всё будет хорошо.

Но всё будет так, как должно быть, и никак иначе!