Поединок первый

Первый

Сон — самое приятное, что может быть на свете. Это время, когда можно забыть про все проблемы, которые окружают тебя со всех сторон. Когда можно придумать собственную вселенную, населить ее интересными тебе существами и придумать правила, по которым эта вселенная будет жить. Почувствовать себя демиургом, а не маленькой сошкой, не имеющей собственного мнения и подчиняющейся кнуту.

Ещё более часы сна слаще, если они редки и ожидаемы. Когда мечтаешь о кровати, да даже просто о брошенном на пол одеяле, где можно вытянуться и тут же отключиться, жадно отрывая несколько часов отдыха, а утром со вздохом вставать и снова начинать мечтать о сне.

Это утро у Адамиера было необычным. Часа за два до рассвета в сон ворвались незнакомые крики и грохот взламываемой двери, однако тело не смогло отреагировать мгновенно из-за того, что спать он лег всего три удара колокола назад. Пока он пытался стряхнуть с себя оцепенение, входную дверь в его жилище взломали, в комнату ворвались стражи и потащили его во двор. А когда тебя тащат за ноги по дощатому полу, это, знаете ли, отличный способ проснуться и прийти в себя.

Во дворе его ноги оставили в покое, но взамен наградили мощным пинком под ребра, который заставил его практически взлететь над землей. Чтобы не получить еще один удар, пришлось быстро подняться на колени и склониться перед стражами. Главное не спрашивать, зачем они пришли, иначе можно получить в ответ не разъяснение, а очередные побои. Все равно они расскажут, в чем его обвиняют, и если повезет, то дадут возможность объясниться — у стражи нет привычки без повода избивать и хватать на рассвете, скоро подъем на работу, всем хочется отдохнуть, а они сами состоят наполовину из Низшего сословия, знают, что такое работать каждый день без отдыха. Но раз молчат, значит, кого-то нужно подождать. Возможно, начальство, которое и объяснит, что к чему.

Воспользовавшись нежданной передышкой, Адамиер чуть-чуть поднял голову и окинул взглядом двор дома. По его душу пришло всего двое стражей, что говорит о несерьезном преступлении. Возможно, удастся разобраться в ситуации или же отовраться. Однако заходящие во двор ожидаемые лица похоронили все надежды. Под охраной еще четырех стражей входил …. Дарий – военачальник тысячи воинов, один из малых правителей земли, а следом, семеня маленькими шажками, шла девушка, чьи красные волосы и черные глаза волновали его сердце последние два года. Обычно ухоженные и гладкие после сотни взмахов расчески волосы сейчас были взлохмачены, словно девушка не спокойно спала в своей мягкой постели, а скакала всю ночь на ездовых ящерах. В каком-то смысле так оно и было, еще не так давно блистательная Лиона была гостьей его дома и его постели, после чего, накинув глубокий капюшон своего одеяния, скрылась в темноте ночи, чтобы успеть до смены патруля домой. Так они жили уже год — днем он был рабочим, а она госпожой из Высшего сословия, а ночью они менялись местами, и уже он был господином ее души.

Сердце заполошено застучало в груди, когда на глаза бросилась начинающая наливаться синевой отметина на щеке Лионы. Поднять руку на представителя Высшего сословия в их деревне никто не мог. Значит, это отец. Лиона поймала взгляд Адамиера и обреченно кивнула.

Да, она не успела добежать до своей комнаты и лечь в кровать. В комнате ее дожидался отец, который одним ударом сломал всю храбрость и намерение молчать и вынудил рассказать правду о том, где и с кем она была. Через несколько минут постыдного осмотра домашний лекарь подтвердил личность мужчины, с которым она была всю ночь. Все знали, чем заканчивались подобные мезальянсы. Позор и высылка из в пустые земли для Высшего и смерть Низшего. А то, что его ждет казнь, она прекрасно поняла по глазам отца — им не простят этого союза.

Дарий схватил коленопреклонного Адамиера за волосы и рванул его голову так, что затрещали позвонки шеи. Он заглянул в его глаза, словно пытаясь прочитать мысли или найти в них раскаяние за содеянное. Однако Адам лишь улыбнулся – он знал еще год назад, на что шел. Знал и благодарил небо за каждый прожитый день, что ему отводился.

***

Суд над печально известными по всей Гверне Адамиером и Лионой проходил при огромном скоплении зрителей – ради такого был отменен рабочий день и всех согнали на площадь. Неслыханное дело — представитель высшего сословия осмелилась ответить на любовь Низшего. Мало того, она еще и встала на его защиту, заявив, что в него влюблена. Зрители из Высших, сидя на своих защищенных от яркого света и холодного ветра постаментах, негодующе качали головами и презрительно прижимая к носам платочки, словно запах от Низших, размещающихся на полу, мог достигнуть их высокородного обоняния. Низшие же завороженно смотрели, как лучший из охотников твердо стоял, широко расставив ноги, и смело слушал все обвинения, что неслись из уст обвинителя.

Обвинений было, и, правда, много. Адамиер был виноват не только в том, что посмел вообще поднять голову в присутствии представителя Высшего сословия, но и в том, что ведет себя дерзко, глаза не опускает, отвечает грубо. И вообще виноват в том, что он еще живой. Он невольно хмыкнул, прослушав речь обвинителя. Надо же, сколько правил он нарушил.

По правде говоря, суд был над Лионой. Низшее сословие потому и называлось так, что им снисходительно прощались эмоциональные всплески гнева или же влюбленности. Они и плодились как животные, рождая детей почти каждые несколько лет. Высшие же хранили свои эмоции под замком, детей заводили исключительно по предписанию лекарей, и не чаще двух за всю жизнь. И такой плевок в сторону всего сословия Лионе простить не могли, несмотря на её происхождение.

Когда зачитывали приговор, буря эмоций, клокочущая в душе влюблённых, как будто перекинулась на природу. Деревья близлежайшего леса почти пригнулись от поднявшегося шквального ветра. Первые увидевшие это безумие Низшие пугливо пригнулись ещё ниже к земле, словно пытаясь сровняться с ней. Дарий недоуменно посмотрел на лес и знаком показал, что казнь нужно ускорять, иначе ветром разнесет всех, да и спускающаяся необычная для этого времени суток тьма тоже могла помешать привести приговор в действие. Он обнажил свой меч и посмотрев на дочь, чтобы убедиться, смотрит ли она на смерть недостойного, размахнулся.

Буря улеглась довольно быстро, никто из Высших не успел даже испугаться или осознать, что это было. Только отец Лионы, первый разобравшийся, что произошло, пока была тьма, упал на колени и завыл. У его ног лежало обезглавленное тело дочери, а её любовник исчез. Всё сразу стало неважным. И мешки со съестным и инструментами, чтобы дочь смогла выжить одна, и пропавший Низший, единственный, кто получил имя за свои заслуги, и даже буря, так грубо смешавшая планы. Спасать дочь уже не придется, жена, на людях поддерживающая все планы своего мужа, после смерти дочери точно больше не появится в его спальне.

Низшие, не получившие команду разойтись, продолжали сидеть на земле, глупо разглядывая женское тело. Стражники ощетинились вокруг своего господина мечами в тщетной попытке защитить от неведомого. Все молчали.

***

— Командор, вы уверены, что забрать это существо было правильной идеей? — голос, звучащий будто бы под водой, расставил его очнуться.

— Вы намерены обсуждать моё решение, советник?

— Что вы, я убежден в вашем праве, но ведь это… оно… отвратительно.

— Ну что ж, никто не обещал, что все найденные нами существа будут похожи на нас. Зато в действиях аборигенов на этой планете видны признаки высшей психики. Они вполне определенно общаются друг с другом, у них есть даже свод правил.

— Да, — голос хихикнул, — правила, заставляющие убивать парочку, которая занялась совокуплением.

— Всё не так просто, помощник, я чую это.

— Ваши чувства не вовремя проснулись, командор. Император требует результатов. Я думаю, можно сообщить ему, что мы нашли пригодную для колонии планету. Тут есть своя вода, не придется много менять.

— Но тогда от аборигенов придется избавляться, они же сухопутные. А мне бы не хотелось уничтожать целую расу, стоящую в самом начале своего пути.

От услышанного Адамиер задергался и голоса на несколько мгновений затихли.

— Как советник Императора, я рекомендую прекратить поиски и приступить к формированию комфортной среды обитания для наших с вами детей и друзей. Вам прекрасно известно, что воды нашей планеты перенаселены, а находка, что мы видим, как нельзя лучше подходит для целей Императора. Нужно всего лишь подписать тот отчет, что я составлю для вас.

— Советник, очевидно, запрет на рождение второго выводка замутнил ваш разум, раз вы не слышите меня. Там, внизу, разумные существа! Они общаются, думают, действуют по законам логики.

— Непонятной нам, и оттого чуждой, неправильной.

— Чуждой не значит неправильной. Так нельзя. Мы будем искать новую планету для колонии.

— Советую вам последовать моему предложению. Наши поиски слишком затянулись, планета перенаселена, скоро нам придется выходить на сушу и умирать, чтобы дать возможность жить детям. Вы готовы к этому?

— Я давно готов к любым действиям, вы же знаете. Тем более, что дома на суше уже построены и идет их активное тестирование.

— Да, — голос советника заметно погрустнел. — Мало желающих рискнуть своими жизнями, испытывая систему водной циркуляции, приходится использовать арестантов.

— Вы жалеете преступников, но готовы подписать смертный приговор молодой расе. Ваше поведение не логично.

— Моё поведение продиктовано заботой о собственном народе. Нельзя защищать интересы сразу всех сторон, нужно выбрать ту, на которой вы останетесь, командор. Я оставлю вас, чтобы вы подумали, кого выбираете вы.

Отсутствие звуков шагов заставило Адамиера напрячься и открыть глаза. Он не понимал, почему всё ещё жив, о каких действиях говорили голоса и где он вообще находится. Из-за ощущения удара ужасно болела голова, в глазах чувствовалась резь, тошнота подкатывала к горлу. Он с трудом уставился в то место, откуда предполагал, что слышал голос в том в том странном полусне, где его качало на волнах, но вместо предполагаемого Высшего (а вряд ли кто-то из Низших отважился бы его так ударить) увидел колышущуюся стену воды, в которой плавал…плавало нечто, в чем мужчина с трудом определил что-то рыбоподобное.

— Рад, что ты проснулся, — тот самый голос, который Адамиер идентифицировал как командора, раздался будто бы в голове. Он их сразу слышал именно так, понял он. — Если ты меня понимаешь, кивни.

Мужчина медленно кивнул, чтобы гудящая голова не увела его опять в бессознательное состояние.

— Как вы можете оказываться в моей голове? Вам нечем говорить, я же вижу.

— Нам не нужно говорить в том смысле, который вкладываешь в это слово ты. Мне достаточно проецировать нужные образы в твой мозг, и дальше он сам формирует слова на том языке, которым ты общаешься. Я вообще не знаю, что такое «говорить», как ты видишь, у меня нет рта.

— Вижу и думаю, что я сошел с ума, что неудивительно.

— Не бойся нас, при всей непохожести наших видов нет оснований полагать, что мы тебя съедим.

— Я так понимаю, кто-то из…нас уже так думал? — Адамиер специально подчеркнул слово «нас», стремительно осознавая, что его похитили и вряд ли он находится на своей земле.

— Конечно. Мы нашли вашу планету пару лет…оборотов солнца назад. — Адамиер оценил, как этот водник перешёл на понятную ему систему исчисления. — Сначала наши разведчики очень обрадовались, найдя планету, и не проверили тщательно на наличие разумных существ. И сейчас мы пожинаем плоды этого поступка. Я обязан подтвердить сообщение разведчиков и уничтожить вас всех, либо признать, что они ошиблись и убить таким образом своих собратьев, потому что их обязательно казнят за леность в исполнении обязанностей.

Адамиер не смог на это ничего ответить. Собственно, он половину слов не понял, несмотря на заверения собеседника, что его мозг подберет понятные слова.

— Простите меня, но я не понимаю. Зачем убивать нас?

— Всё просто. — Человек мог поклясться, что голос в его голове грустно усмехнулся. — На нашей планете слишком мало воды, чтобы обеспечить комфортные условия жизни для всех. Как ты видишь, без неё мы не можем дышать, общаться, двигаться. Это вы, сухопутные, можете и проплыть, в случае необходимости, а мы сразу умрем. И вот выбор — убить неизвестных мне существ и получить целую планету, пригодную для жизни моих соплеменников. Или поступиться своим народом, не дать жизни своим детям, но зато защитить вас.

Он немного помолчал и продолжил.

— Ты, представитель своей расы, какое примешь решение? Что бы ты выбрал?

— Господин, я не могу принимать такие решения. Я всего лишь Низший, получивший имя.

— Больше здесь никого нет. Подумай. Скоро я приду за ответом.

Легко двинув хвостом, водник пропал в толще воды, а Адамиер, глупо моргая глазами, всё смотрел ему вслед. Как он мог принять такое решение за судьбу всех?

Проведя несколько мучительных часов в раздумьях, не обращая внимания на желания тела, Адамиер с расправленными плечами встретил водника.

— Я готов ответить на твой вопрос, водник. Если бы я был на твоем месте, я бы сделал всё, чтобы защитить интересы своего народа, каким бы неправильным мне не казалось данное решение.

— И что же ты решил, — из-за командора выплыло еще одно существо, чей голос в голове Адамиер опознал как того самого советника.

— Вы должны изменить нашу планету, чтобы дать дом своему потомству. По праву сильнейшего и во имя своего народа.

— Отважный человечек, — голос командора затопил разум Адамиера и почему-то стало от него тепло и уютно. — Ты сделал правильный выбор для своего уровня развития. И вам повезло, что мы старше вас.

В каморку с воздухом, где держали человека, стремительно хлынула вода, затопляя всё пространство. Адамиер попытался сделать последний вздох, но вода уже затопила его легкие, и он почувствовал небывалое умиротворение, как будто ему снова два года и мать держит его на руках, укачивая и успокаивая перед наступлением ночи. Перед глазами неслись моменты его жизни – вот он взял в руки свой первый лук, вот первая добыча, после которой его взяли в отряд охотников. Вот красивая девушка, выбегающая из дома, при виде которой его сердце сжалось, и он понял, что это маленькая Лиона, его будущая любовь. Вот она уже взрослая, в его объятиях, и её волосы такие мягкие и длинные, они лежат в куче сена и смеются. Вот ему дают имя. Адамиер, первый среди своих. И улыбка блистательной Лионы, недоступной даже для лучшего из Низших.

Он очнулся, лежа в стогу подмоченного сена. Судя по тому, что вокруг была сухая и даже выжженная трава, его скинули на этот стог в водном пузыре и, похоже, ему это не привиделось – водники и правда где-то там вверху, готовятся изменить планету, чтобы поселить тут своих детей. Где-то внутри зрела уверенность, что часть суши оставят его соплеменникам, главное, правильно этой землей распорядиться. Он сполз со стога, аккуратно и медленно отряхнулся, а потом глянул вверх, чтобы определить, куда его перенесли. Судя по всему, до дома было далеко. Его это не пугало. Он не зря первый. Он лучший. И он сможет построить новый дом.

На небе сверкал звездопад. Юркие маяки собирались в сеть вокруг планеты, передавая на всех частотах одну фразу: «Жизнь найдена. Не трогать».

Зеркало

Эта комната видела смех и слезы, кровь, божбу и предательство.

Здесь бушевали самые настоящие, "мексиканские" страсти, сыпались клятвы и проклятья.

Выхватывались ножи и брезгливо цедились слова.

Обычная, бетонная комната, с серыми стенами, полом и потолком, с квадратами светильников, спрятанных под тонкую решетку.

Раз в год ее подновляют, пытаясь привести в "качественно новый", вид.

Раз в два года – меняют прикрученные к полу стол и стул, тяжелые и металлические, основательные.

И только зеркало на стене, протирают намного чаще.

Зеркало, в котором отражаются сидящие в комнате люди.

Непрозрачное снаружи, изнутри оно верно охраняет маленькую комнатку, с одним-единственным столом и стулом.

Прямоугольное, пуленепробиваемое, толстое, "втертое" в стену, покоящееся на металлических обрезках швеллера – оно просто было, как памятник долговечности, как гимн былых времен, ушедших в черную даль безграничного пространства.

Изредка, в маленькой комнатке появлялся штатный кинооператор, снимая на камеру очные ставки и самые важные свидетельские показания, ролики для местного телеканала – своих героев люди должны знать в лицо.

Приходящая уборщица протирает мокрой тряпкой пыльный стол, сметает в сторону табачный пепел и, украдкой оглядываясь по сторонам, сдвигает в сторону неприметную, в цвет стены, панельку, втыкая в USB вход обычную, по внешнему виду, флешку.

Пара минут, и служба внутренней безопасности получит в свои цепкие лапки события двухнедельной давности, записанные камерами и микрофонами, паутина проводов от которых ловко прячется среди путаницы электропроводки, локальных сетей и телефонных проводов.

А уборщица, спрятав флешку в укромном месте, ругаясь и качаясь на ходу, отправится выливать воду в ближайший туалет, совершенно наплевав, что туалет – мужской.

Теплое место…

Или просто – звездная пыль – на сапогах?

А, может быть, солнечный день, в ослепительных снах?

В допросной целых три камеры, старых, монструозного вида, помнящих еще Землю, с ее голубым небом и красным солнышком. Их бронированные, антивандальные кожухи подкрашивают белой краской, подправляют ведущие к ним провода и оставляют в покое – старая техника, она такая – не надо делать лучше…

Микрофоны на столе – тоже дань времени, и, ровно точно такая же обманка, как и камеры, в открытую висящие на стенах – все уже давно миниатюризировано, спрятано и, пройди ты даже в сантиметре, все едино – ничего не увидишь, не заметишь, не почувствуешь…

И зеркало, для того, чтобы видеть себя со стороны.

*

Я рассматривал человека напротив меня:

Серый костюм, скрывающий не только возможную кобуру подмышкой, но и спортивную фигуру, способную мгновенно перейти от спокойного течения безыскусной беседы, в отточенную до автоматизма, вереницу боевых приемов.

Серо-зеленые глаза, первые нитки седины на висках, короткая прическа.

Мы похожи.

Мы помним другой мир, в котором бушевала наша кровь, требуя выхода.

Мы ревели "Требуем перемен" и печатали шаг под звездой, по имени Солнце.

Теперь мне ближе "Город золотой", а тебе?

Наверное, "Осень"?

Я рассматривал того, на чьих руках кровь не десятков – сотен.

Кто учил тебя вести себя так с людьми?

Кто настолько изломал твою психику, что сейчас ты сидишь напротив меня, улыбаясь. И, от улыбки твоей, вздернется от зависти Джоконда. И вытрет, внезапно вспотевшие руки, старый опер.

Что ты прошел, там, в том мире, что здесь сидишь с улыбкой, глядя мне в глаза и отвечая лишь глазами, на любой вопрос, что еще только смутно зарождается в моей голове!

Отчего, я так легко понимаю тебя, с полувзмаха длинных ресниц, поворота головы, тени улыбки.

Ты сидишь в серой комнате и молчишь, а на деле…

Что происходит на самом деле?

Ты не хочешь мне ничего сказать?

Тогда, прости, скажу я…

Я взял тебя. Догнал. Я вижу тебя насквозь! Я знаю о тебе все, Убийца!

*

… Что ты можешь обо мне знать, Мент?

Как мы росли рядом, в одном детдоме? Делили хлеб и мерзли, когда забывали включить отопление, под тонкими шерстяными одеялами, на соседних кроватях?

Как отращивали хайры, таскали майки с Че?

Слушали "Арию" и "Кино", стояли плечом к плечу, защищая неведомую нам, новую жизнь, о которой только и знали, что она – лучшая.

Мы искренне верили. И до побелевших костяшек сжимались кулаки, видя, что мир несправедлив.

Мы шли одним путем.

И вот, пришли…

Я хотел остаться собой, просто остаться собой.

Никто из нас не остался собой.

Пока ты метался за быками очередной ОПГ, отстреливая их, сперва, из табельного "пусть мучается", потом из"АКСУ", а чуть позже – гоняясь за боевиками в горах, и ползая по зеленке, вжимаясь в такую твердую и неласковую землю – я был рядом.

Пока ты метался по канализации, очищая ее крыс всех форм и размеров, возносил в быстро меняющие свой цвет, небеса, проклятья и молитвы – я стоял у тебя за спиной.

Я провожал тебя взглядом через прорезь прицельной рамки и отводил от твоей головы точку лазерного прицела. Крестик снайперского монокуляра скользил между твоих лопаток и звучал выстрел, сбивая в сторону ствол наведенного на тебя автомата, острие ножа, зажатого в чьей-то грязной, но чаще – стерильно чистой – руке.

Это после меня ты маялся желудком, слоняясь по госпиталю и проклиная "шутника", отравившего тебя не до смерти, загибаясь и прислушиваясь к внутренним ощущениям, зверея от разводящих руками, врачей.

Есть чем платить, но мне не нужна такая плата!

Ты вернулся с той войны.

На новую…

*

…Убийца… Я гонялся за тобой… Как ты себя назвал? Рев? Что это означает, "Рев"? Почему я так хорошо тебя понимаю? Отчего твой смех так мне хорошо знаком?

Я видел тебя, но…

Ты уходил, просто поднимая руки, ускользал из расставленных ловушек и теперь, смотришь на меня своими глазищами, в которых нет ни капли раскаяния, сожаленья или милосердия.

Я видел тех, по чьим судьбам ты прокатился с грацией танка, расплющивая и вкатывая в грязь кладбищенской земли.

Я знал тех, кто требовал тебя найти, тех, кто искал от тебя защиты.

Я всегда хотел задать тебе вопрос, простой в своей сути: "За что?"

И, очень боюсь получить ответ – ведь эти серо-зеленые глаза не хотят мне врать.

Но и от правды, до наброшенного в мягкое кресло, клетчатого пледа – бесконечность усталости и тысяч небесных дорог, что вынесли нас сюда.

После какого танкового выстрела, отпечатки наших ног превратились в слабую дымку, за горизонтом?

Зеленые небеса, голубое солнце – наши новые координаты.

И чужие созвездия – над головой.

И серо-зеленые глаза, хорошо знакомые по сотням и тысячам снов, по фотографиям, описаниям свидетелей, фотороботам.

Спокойные руки, тонкие, длинные, пальцы музыканта.

Ни следа нервозности.

Ты еще ничего не понял, Убийца?

Рев! Я тебя взял!

*

… Не нажатый вовремя курок, тень, изгибающаяся тень на стене дома, легкое марево от перегретого асфальта.

Думаешь, ты меня взял, Мент?

Высокая в небе звезда позвала нас в путь, и мы прошли этот путь, встретившись точно в центре.

Пока ты глотал пороховой дым и блевал в стороне от своего первого трупа, пока ты зубрил права и сжимал кулаки, отпуская очередного "платежеспособного" клиента, выходящего из этой серой комнаты в сопровождении чистеньких адвокатов – я горел.

Я метался по мокрой подушке, закручивался в мокрые от пота простыни и бесконечно падал, ныряя в бездну и выныривая из нее.

Я горел…

Так же как ты.

Почему же мое оружие – оружие убийцы? Мои руки в крови… А твои?!

На наших рукавах – порядковые номера, в наших душах – нет тьмы.

Ты – это Я!

Мы аверс и реверс одной и той же монеты.

Две половинки одного живого организма.

А половина, как тебе известно, Мент, не может быть большей или меньшей!

Ты знаешь, как я назвал тебя?

Ведь если я реверс, тогда ты – Аверс!

Как два сиамских брата-близнеца, сейчас на арене Реверс и Аверс!

Или, лучше Аверс и Реверс?

Я не гордый.

Я шел за тобой…

*

Серая бетонная коробка, цельнолитая, армированная.

С коробом стальной двери, запираемой на тяжелый засов снаружи, электронный замок, вечно не работающий и обычный ключ, которым проще убить, чем держать на связке, в кармане штанов.

Сюда входят с оружием.

Выходят – с поникшими плечами.

Подслеповатые камеры, давно уже лишившиеся рабочих механизмов поворота, намертво приварены к своим кронштейнам, две на смотрят на стол, с разных углов комнаты, одна – уставилась на серую, металлическую дверь, за которой шумит большая жизнь.

"Пистолеты" дедовских микрофонов, еще отрабатывают свой срок, старательно записывая голоса с обеих сторон металлического стола.

И тот, кто сидит на стуле, прикрученном к полу, и тот, чей стул к полу не прикручен, играют длинную игру, ведут бой, пытаясь просто остаться в живых.

Глаза против глаз.

Чего же не хватает этой комнате?!

Света…

Холодного света люминесцентных ламп, ядовитых, синюшно-холодных.

От их освещения лица становятся гротескно-масочными.

И эти лица бросают короткие взгляды в сторону зеркала.

*

… Авер…

Костюм цвета стали.

Такого же цвета – глаза, с едва заметными искорками зелени.

Уже седеешь, вон, на макушке пора срезать топорщащуюся кверху, седую волосину.

"Гусиные лапки" в уголках твоих умных глаз, "тигриная морда".

Холоден, но не жесток.

Пока ты, Авер, стрелял в тех, кто направлял на тебя оружие – я отстреливал тех, кто им это оружие дал. Тех, кого ты отпускал, зная, что они виновны. Тех, кто торговал на улицах. Тех, кто взирал на все это с высот своего Олимпа.

Я прикрывал тебя там, за углом дома. Страховал в канализации, пугая шумом и привлекая светом. Молил землю, чтобы она расступилась, дала тебе на миллиметр глубже вжаться в ее, сочащуюся моей кровью, твердую корку.

Мы прошли одну школу жизни.

У нас одни учителя.

Мы – слуги государевы. Его псы…

Так почему же твои убийства – во благо, Авер?!

*

… Рев…

После тебя лишь бабий вой, вой сирен, да вой собак, провожающих в последний путь своего хозяина.

Ты – монстр, взирающий на мир через оптический прицел.

Я смотрю в твои глаза, проваливаясь, как в бездне болота, покрытого зеленой ряской.

Твои глаза, Рев – "чаруса".

Ты сам – одна большая ложь.

Я смотрю в них и уже не вижу себя.

Ты не палач.

Ты, возомнивший себя палачом, преступник.

Нам не о чем говорить.

Нечего обсуждать.

Мне нечего тебе пожелать, в этом бою.

Ты – убийца!

*

Я закрыл глаза и замер, привыкая к полутьме, царящей в комнате.

Такой привычной. Такой знакомой.

Открыл.

Серо-зеленые глаза, уставшие и спокойные.

Что же, все сказанное – сказано.

Я приближаю свое лицо к лицу своего врага, прижимаюсь лбом ко лбу.

Я знаю тебя, враг мой!

Я шел за тобой, по твоему следу…

Я дышал твоим воздухом.

Я слышу тебя, враг мой!

Ты это Я…

Холодная поверхность зеркала касается моего разгоряченного лба.

Я это – Ты!