Подарок в стакане

Глава 1

Мы все любим подарки. Любим даже самые незначительные, например, если вам на кассе подарили купон на скидки в магазине. Ну а как же, ведь эти маленькие материальные блага достаются нам задаром, без траты на них средств и энергии. Само слово подарок исходит от слова даром.

Но есть подарки иного рода, самые важные в нашей жизни, ключевые – подарки судьбы. Я два раза получал такой подарок от моей жены, подарившей мне двух очаровательных дочек. Я помню, как перерезал пуповину нового для этого мира, буквально вытекшего из моей жены существа. Я держал на своих руках крохотного, дёргающего ручонками червячка, и, прежде чем заслуженно положить его к груди матери, я расплакался. Да, после почти суток тревог и забот, бессонной ночи и собственного бессилия чем-либо помочь кричащей жене, я, мужчина, расплакался. Это были неудержимые слёзы, как и все настоящие слёзы на свете. Мои дочери принесли мне дополнительные заботы и тревоги, но тем не менее они самые дорогие и важные подарки в моей жизни.

А есть подарки судьбы, которые мы и вовсе не замечаем. Один такой подарок получили мои предки несколько тысяч лет назад. Название этому подарку – отрицательный резус крови. Я не знаю, какое преимущество он дал моим предкам, но, вероятно, для чего-то он им понадобился, раз уж они сохранили его до наших дней.

Большинство людей с отрицательным резусом живут себе и в ус не дуют, ничем он их не бременит. Единственное, он может нехорошо проявить себя у беременных матерей в резус-конфликте с развивающимся плодом. И ещё… я бы не рекомендовал таким людям селиться в Китае, Южной Америке или Африке, где отрицательный резус встречается чрезвычайно редко. По крайней мере, следует очень за собой следить, чтобы избави бог попасть в такую передрягу, после которой вдруг понадобится срочное переливание крови.

Моя группа крови АБ отрицательная – самая редкая, менее одного процента из всего населения земли. И этот процент проживает практически только в Европе. Это делает меня особенным.

Особенно уязвимым.

Моя история случилось в начале девяностых. Я, ещё студент, находился на добровольческой основе в составе группы профессора Фридмана, палеоантропологана заре своей карьеры. Мы вели раскопки на северо-западном берегу озера Ньяса, недалеко от города Каронга в республике Малави в Африке.

Ранее группа профессора Бромажа обнаружила в окрестностях Каронга костные слои. Давно-давно, два с половиной миллиона лет назад, на том самом месте простилалось дно озера, вероятно даже этого самого озера Ньяса, которое в те времена было гораздо шире. Теперь же местность поднялась выше и сделалась суше, и под натиском естественной эрозии, столетиями дождевая вода вымывала окаменелые кости из породы.

Нужно сказать, что в начале девяностых в Африке были не простые времена. Оно и сегодня там не безопасно, а тогда и подавно. Белого человека, которого в этих краях называли мзунгу, недолюбливали. От научного комитета республики Малави нам были выделены вооружённые люди: три вечно угрюмых, несговорчивых парня. Они всегда держались особняком, не разговаривали даже с теми чернокожими малавийцами, которых мы наняли в помощь из соседней деревни. Это были всего три солдата вооружённых автоматами Калашникова. Но нас действительно никто не решался трогать.

Может быть, это не совсем политкорректно рассуждать таким образом, но я чувствовал, что между нашей группой и малавийцами пролегает чудовищная пропасть. Нет, они были всегда приветливы, всегда весёлые, но в этой расположенности чувствовалась наигранность, фальшь. Они нас не любили. Мне казалось, что они смотрят на нас, словно как на жертву. Взгляды у них были такие не добрые, с хитрецой. Так же, наверное, должны были смотреть Морлоки на Элоев в романе Герберта Уэллса, и так же бы они нас сожрали, если бы не были приневолены сосуществовать мирно, как того требует закон.

Пропасть заключалась не только в их кромешной бедности, но и в непостижимом менталитете. Малавийские имена запомнить не просто, но вот запомнился мне дядюшка Зикомо, он был один из немногих, кто не плохо говорил по-английски. Вечером на третий день мы отправились в ближайшую деревню набрать воды. Там находилась колонка, одна на всю деревню. Уже до нас группа профессора Бромажа набирала в этой деревне воду и вербовала селян для полевой работы, то и наш научрук, тоже направился к дядюшке Зикомо, чтобы тот оповестил всех желающих.

Смеркалось. От хижины дядюшки Зикомо можно было видеть взятый нами на прокат старый пикап, колонку и двух наших студентов, набирающих воду в канистры, чуть поодаль, сидя на корточках посреди дороги, наблюдал за ними какой-то местный чернокожий. У колонки разлилась большая лужа, носились деревенские собаки, беззлобно любопытствуя, что за новые лица оказались на их территории. В начинающих сумерках стих полуденный ветер и звуки доносились чётче, был слышен собачий лай и скрип рычага колонки.

Дядюшка Зикомо сидел в пыли на земле у порога своей лачуги под жестяным навесом. В дверях толпились голопузые ребятишки. При нашем приближением ребятишки юркнули в темноту хижины. Мне трудно сказать, сколько же было дядюшке лет: тридцать или уже все шестьдесят. Выглядел он очень уставшим, совсем замученным. Эта хилая хижина и угрюмый негр у порога показались мне превосходной иллюстрацией к роману «Хижина дяди Тома», именно я и прозвал этого африканца «дядюшкой». У немцев не принято давать прозвища, но моё сравнение понравилось и прижилось к хмурому малавийцу. Перед хижиной был разбит небольшой огород: прямые задубелые грядки. По листьям я догадался, что тут пророс картофель. Кустики были поникшими, они высыхали. Дядюшка Зикомо сидел и угрюмо смотрел на свою умирающею ботву.

- Чего ты смотришь, на них? - обратился к нему профессор Фридманн. – Колонка же рядом, сходил бы нанёс воды, оросил бы!

- Бог даёт – Бог берёт! – сокрушённо выдал дядюшка Зикомо.

- Причём здесь Бог? У тебя дети растут! Начнут голодать, уйдут в город попрошайничать, или того хуже, с голоду же помрут!

- Бог даёт – Бог берёт! – упрямился Зикомо своей непреложной истиной.

Через пару дней он пришёл к нам на заработки, а дети и вправду подались в город попрошайничать.

А ещё был забавный парень по имени Секани. Он постоянно ходил в зимней шапке петушок. Пока я не узнал его настоящего имени, я его так и называл: «тот, кто в шапке». И это прозвище тоже охотно было подхвачено группой. Шапка была грязной и насквозь просаленной, но «тот, кто в шапке» не снимал её даже в самую несносную жару. Секани, наверное, был единственным селянином, который был нам по-настоящему рад, по крайней мере, я не заметил в нём скрытной вражды. Он всё говорил, что очень хочет переехать в Европу. Мы шутили, что в Европе холодно, а он нам с хохотом отвечал, то бишь, он не замёрзнет, ведь у него уже есть тёплая шапка…

Полевые работы длились месяц. За это время нами были добыты десятки килограммов окаменелых костей. В основном таких, чьи потомки и сегодня обитают в окрестностях и по всей Африки включительно: антилоп, лошадей, свиней бородавочников, бегемотов. Но были обнаружены и исчезнувшие представители древней фауны, такие как: гигантская выдра и полный череп вымершего крокодила.

Ну и триумфом всей этой экспедиции стала находка нижней челюсти Человека Рудольфского, то есть, с озера Рудольфа (так раньше называлось озеро Ньяса). Эта находка привела профессора Фридмана в неистовый восторг. Не каждый палеоантрополог может похвастаться таким артефактом, а по сути, поиск древних гоминид и был основной целью многолетнего интернационального проекта.

Однако на этой знаменитой челюсти, у одного щёчного зуба не хватало бугорка, и скол выглядел свежим. Профессор Фридман решил пересеять тонны отвала, в поисках недостающего кусочка, а на это у него ушли бы ещё целые недели. Чтобы не терять попусту время, часть добытого материала решили свезти в Каронга. Мне и напарнику, парнишке моего же возраста, выделили старый, лишь на молитвах держащийся пикап. Его загрузили четырьмя ящиками с костями и кое-как затащили в кузов, облепленный гипсом, тяжеленный блок породы с замурованным внутри черепом крокодила. Большего, эта разваливающаяся консервная банка вынести не могла. Кузов просел настолько, что на каждой кочке хилые рессоры жёстрко стучали Железом. Обратно мы должны были доставить пару ящиков газированной воды (тогда ещё в бутылках) и закупить на рынке еды. Отправились мы ещё с утра, но к вечеру уже должны были вернуться.

Охраны нам в путь не дали. Мы поехали вдвоём: я и напарник, такой же студент, как и я, немец по имени Штефан.

Пересекая границу округа, на блокпосте нас осмотрел военный патруль.

Когда вас останавливают военные, то ощущение это не из приятных, вроде грехов за собой не тянешь, но знаешь, что для этих военных каждый подозрителен, а мзунгу и подавно. И работает чуйка: раз остановили – жди беды.

Лоснящийся от пота офицер сунулся в окно, сунулся, принюхиваясь своим неимоверно широким носом и с мордой придирчивой и недовольной. Такой альфа-бабуин, местный самодур, мнящий себя всесильным божком локального пантеона. Через спущенное окно, мы выдали ему бумаги, удостоверявшие наши личности. Офицер бумаги принял, но даже не глянул на них, а в довольно жёсткой форме потребовал от нас покинуть транспортное средство. Чуйка не подвела – сейчас начнут придираться.

- Что-то не так? – спросил мой напарник. Спросил строго, буквально, с вызовом. Он тоже чуял, что амба, приехали, но старался держаться молодцом. С самодурами надо держаться грубо, как говориться: клин клином вышибают.

- Выходи! - рявкнул офицер.

Мы повиновались.

Солдаты шагнули ближе. Униформа на них мешковатая, в прошлом зелёная, но под палящим солнцем почти выцвела. В контрасте пыльно-жгучего дня под козырьками кепок их лица казались совсем чёрными. Из их ухмылочек, из их вольной осанки пёрла хулиганская притворность, разнузданное фиглярство. И лишь автоматы оставались серьёзными. Они напряглись, изготовились. Они были натравлены на нас, и только ждали команды.

Не блокпост это - гоп-стоп.

Тут-то я наконец по-настоящему почувствовал, что нахожусь далеко не в благополучной Европе, а нахожусь я на линии фронта, в самой гуще тех событий, в которых каждый день погибают люди. Ведь эти солдаты могут запросто отвести нас в сторону и расстрелять за просто так, потому что не любят мзунгу. Даже за целый месяц работы на раскопе я не ощущал той страшной действительности Африки, как за эти несколько минут тут, на досмотре у военного патруля.

Эти военные мне напомнили бабуинов, которых мне довелось видеть на рынке в Каронго. Городские павианы были какими-то облезлыми, потасканными, с рваными ушами и походили на сбежавших из музейных запасников чучела. Они слонялись по рынку, сидели на крышах, крутили головами и выглядели абсолютно спокойными, но вдруг, по какой-то неуловимой причине, подымали крик, метались, скалили зубы, кидались на людей и в итоге грабили рыночных торговцев.

- Нас в чём-то подозревают? – спросил мой напарник с непревзойдённой выдержкой Манфреда фон Рихтгофена.

- Подозревают ли вас в чём-то… - начал паясничать главный бабуин, и паясничал он ласково, ехидненько. Английский у него был превосходный.

- Мне не нужны никакие основания для вашего задержания, - чванился офицер. - Хочу – задержу, хочу – отпущу. Я тут на своей земле, что хочу, то и делаю! Ты понял меня, мзунгу?

На этом офицер широко улыбнулся, похваливаясь своими большими белыми зубами, и порвал наши документы. Сначала порвал пополам, сложил в стопочку, порвал ещё раз, и затем демонстративно подтёр ими зад, после чего бросил мятые бумажки напарнику в лицо.

Альфа-бабуин был доволен собой, он засмеялся, поддёргивая мясистым ярко-красным языком.

По солдатам прокатились смешки.

- Теперь ты не сможешь покинуть Африку, не сможешь покинуть Малави! Ты будешь жить здесь и делать то, что мы тебе скажем!

С этим каждым словом альфа-бабуин бил моего напарника пальцем в грудь.

Без документов мы пропали. Мы не сможем покинуть пределы Малави, мы даже не покинем пределы этого округа. Следующий же патруль заграбастает нас под стражу за выяснением личности. И никакое посольство нас не вытянет. Здесь просто нет никакого посольства.

- Вы не имеете права! Это беспредел! – вмешался я.

Тут же один из солдат подскочил ко мне и больно сунул мне жёсткое дуло автомата прямо под нос. Вероятно, он намеревался сунуть дуло мне в ноздрю, как он, наверняка, проделывал это не раз со своими соплеменниками, но моя ноздря оказалась не столь велика, как у него самого. С ним бы такой эффектный номер прокатил бы без задоринки. Я отклонился от автомата. Мне не пришлось наигрывать возмущение. Мой страх был неподдельным; такое захочешь - не наиграешь. Солдаты чувствовали этот страх, знали о нём и подвоха не заподозрили. Но бабуины по поведению - бабуины и в мозгах; только что офицер порвал не настоящие документы, а порвал он дешёвые ксерокопии. Нас уже предупреждали о подобных случаях, потому мы заранее подстраховались. Бабуины, конечно, не могли отличить оригинал от копии, ведь они ничего не слышали о существовании ксерокса. В запасе у нас было несколько таких копий, а оригиналы хранились в укромном месте. Я уже понадеялся, что на этом придирки военных и кончатся. Молился на это.

Со стороны кузова пикапа послышались вопли.

Один бабуин забрался в кузов и вопил, рассматривая содержимое ящиков. Что-то ему там крайне не понравилось, словно увидел он там не окаменелые кости, а труп своей бабушки. У меня похолодело внутри. Это могло быть очередной придиркой, а могло и посерьёзнее, и понимал я, что отделаться быстро от этих идиотов нам никак не светило.

К кричащему бабуину подскочили другие.

Развернулся к ним и Альфа-бабуин.

Солдаты неистово загомонили на языке чева, неистово жестикулируя руками. Они были взволнованы, буквально возмущены. Я не понимал ни слова, но не сомневался, что на этот раз их ярость не была наигранной. Так же, наверное, вёл себя и Человек с озера Рудольфа два с половиной миллиона лет назад и многочисленные поколения его потомков, легших костями слой за слоем в геологическую летопись этого края.

- Мне придётся вас задержать, - доложил Альфа-бабуин.

Доложил он это с удовольствием, улыбаясь.

- Причина? Назовите мне причину! – как можно спокойнее спросил мой напарник, но я уже заметил, что смелость в его голосе начала сдавать.

А как бы на нашем месте держал бы себя профессор Фридманн? Он мужчина солидный, самоуверенный, у него имелись связи. Он бы не позволил над собой подобного обращения, и альфа-бабуин наверняка почувствовал бы это.

- Знаешь, что они говорят, - с прищуром спросил альфа-бабуин. – Они говорят, что вы занимаетесь контрабандой. Вы торгуете костями наших предков!

Это нелепо, это просто забавно, когда какой-то идиот настаивает, то бишь, его предки были свиньями бородавочниками. Если бы в ящиках лежали кости современных животных, этот же самый идиот обвинил бы нас в браконьерстве, но в ящиках лежали раздробленные окаменелые кости, фактически, камни. И в целом, не каждый в этих булыжниках может кости угадать. Но бабуины-таки догадались, что перед ними кости, и кости очень древние, и для бабуинов не может быть сомнений, что древними бывают только кости предков.

- Это окаменелые остатки древних животных! – твёрдо сказал мой напарник. – У нас имеется бумага от малавийского министерства науки. Мы доставляем этот груз в Каронга, где он и будет храниться. Эти кости никогда не покинут пределов Малави.

- Своими бумажками ты можешь подтирать свою бледную задницу. Это моя земля и это кости моих предков. Я буду ими распоряжаться, а не какой-то мзунгу.

Первобытное мышление нельзя поправить. Тут бесполезно объяснять и доказывать, тем более, когда первобытное мышление сидит в лысой голове божка самодура.

Он выкрикнул команду на языке чева и один из солдат потянул тяжёлый ящик с кузова.

- Мы конфискуем груз, - пояснил альфа-бабуин.

И тут до меня дошло. Штефан, он же немец, он правильный до кончиков волос, он же не может себе вообразить, что альфа-бабуин всего лишь хочет от нас взятки. Всунуть ему в лапу десять долларов и будет всем счастье.

- Эй, постой! - крикнул я. – Может мы можем договориться?!

Машинально я ухватился за ящик - простой жест, понятный даже самому глубинному малавийцу, даже безмозглому бабуину понятен, мол, не торопись, мол, давай обсудим…

Но докончить мысль я не успел.

Реакция солдата оказалась такой же непредсказуемой, как и реакция настоящего бабуина. Неожиданно солдат взбесился. Он мог меня оттолкнуть, он мог меня ударить прикладом автомата. Но он не человек, он бабуин с первобытным мышлением; ему нет смысла задумываться о своих действиях, он же хозяин на своей земле и оружие, которое висело у него на плече, он использовал не как дубинку, а по прямому назначению. Солдат отскочил от меня на шаг, дёргано и спешно стянул автомат и выстрелил в меня в упор.

Короткая очередь, пули три, наверно.

Боли я не почувствовал, меня просто отдёрнуло и следом задрожала левая рука. Я даже не сразу сообразил, что стреляли в меня. Не в воздух, не запугивали, а стреляли именно в меня. Меня убивали, отстраняли, как преграду.

А может солдат и не хотел стрелять, может, просто его палец случайно сдавил спусковой крючок – это уже не меняло роли. Полдень исходил жаром, как и любой другой полдень в республике Малави, но даже по горячей испарине я почувствовал, как от плеча по телу заструилась ещё более жгучая влага.

И эта неудержимая дрожь в руке.

Сейчас я понимаю, что был контужен. С этого момента я едва усваивал, что происходит. Наверняка и вид у меня был осоловелым. Я обернулся к напарнику, ища в нём поддержки, но увидел лишь большие испуганные глаза.

Правой рукою я прикрыл рану, я даже нащупал отверстие от пули, но удивительно, боли я по-прежнему не чувствовал. Позже, я обнаружил, что у меня обожжена левая ладонь. Вероятно, я пытался прикрыться её от выстрела, я не помню этого жеста. Ладонь не попала под пули, но попала под раскалённую струю пороховых газов.

С рычаньем Альфа-бабуин налетел на своего подопечного, и что удивительно, тот начал огрызаться. В этой стране не будет порядка, если каждый из органов власти считает себя маленьким божком, где нет потворству закону, где нет разумного подчинения, где процветает самоуправство и безалаберность.

После их перепалки бабуины продолжили сгружать ящики. Мой европейский ум пытался найти объяснение: зачем им понадобились эти камни? Можно прикинуть по их мышлению, что раз уж эти камни понадобились белым людям, то и они могут их использовать с пользой, например продать. Но как они намерены их сбыть? Это же не алмазы, а просто кости. В мире, где ещё нет интернета, где ещё не придумана сотовая связь, как они найдут себе клиента из числа тех, кто интересуется окаменелостями? И в целом, если эти кости и представляют из себя какую-либо ценность, то только для учёных. Но если всё же попытаться понять этих людей, то нужно откинуть логику и смериться с их первобытным мышлением. Скорее всего эти люди действительно верят, что белые мзунгу задумали украсть кости их предков.

Солдаты стянули с кузова все четыре ящика. Оставили только тяжёлый гипсовый блок, в котором они, по-видимому, не разобрались на предмет: что это такое, и не заметили в нём ценности, хотя из всего, что мы везли, эта реликвия была действительно самой ценной.

Мы больше не вмешивались. Мы ждали нашей участи. Вернее всего было бы вскочить в машину и попытаться удрать, спасать свою жизнь. Возможно, не далеко, но всё же погибнуть со смыслом. Я зажимал рану. Я чувствовал, как под моей ладонью набухает подушка свежеприбывающей крови. Альфа-бабуин смерил меня взглядом, прикинул, что возится с раненым у него нет охоты и рявкнул:

- Убирайтесь.

Нам не верилось в наше счастье. Вот так устроен человек, сначала он сокрушается, что его грабят, а потом благодарит бандитов, что не убили. Мы вскочили в пикап, не дожидаясь, пока альфа-бабуин не передумает. Правда, я боялся, что как только мы тронемся, солдаты начнут стрелять нам в след, инсценируя ликвидацию при попытке к бегству.

Они не стреляли.

Я продолжал терять кровь. Я прижимал рану как мог, это помогало, но кровоточил я ещё и со спины. Я этого ещё не знал. Я не знал, что пуля прошла на вылет. Мой напарник летел во всю прыть, насколько позволяла дорога. Лишившись четырёх ящиков камней, пикап полегчал, но рессоры по-прежнему жёстко стучали на каждой кочке, а гипсовый блок таранил борта. В Каронга мы сразу направились в больницу. Конечно же, где находится больница мой напарник знать не мог. Пришлось спрашивать дорогу у прохожих, из которых не каждый понимал по английский. В итоге, некий сердобольный парень просто залез в кузов и направлял нас до самой больницы.

Я сильно ослаб и уже не мог самостоятельно стоять на ногах. Меня уложили в носилки, перевязали, но я потерял слишком много крови. Я чувствовал, что вот-вот лишусь сознания. Для меня это было новым опытом. Не просто заснёшь от усталости, а именно отключишься. И я держал своё сознание из последних сил, словно во всём мозгу уже погас свет, и осталась последняя свеча, которую я отчаянно берёг от сквозняка.

Ко мне заглянул врач. Это был белый человек, очередной мзунгу, может француз, может канадец, выполняющий свой интернациональный долг из организации «Врачи без границ». Он сказал, что мне требуется срочное переливание крови, иначе я не дотяну и до утра. Везти меня в аэропорт в Лилонгве через всю страну слишком долго, а переливание требуется прямо сейчас. Он поинтересовался о моей группе крови. Я назвал: «АБ отрицательная». Лицо у врача мгновенно упало. По сути, я идеальный пациент, мне подошла бы любая кровь: «А», «Б» или нулевая. Но в Малави, в стране, в которой каждый десятый житель заражён спидом, где ты достанешь редкую группу крови, если тут не только не процветает донорство, но и отрицательного резуса, как такового, практически не встречается? А перелей мне кровь с положительным резусом, и та повергла бы мой организм в анафилактический шок, который попросту меня убил бы. Вилка Мортона, эта грёбаная Вилка Мортона... Врач подумал о ней. Что бы он не сделал, его выбор в любом случае будет неправильным. Я ещё успел заметить эту наскочившую на врача страшную скуку, я всё понял, и больше я не смог держать сознание…

Обычно, на этом месте рассказа, как в том анекдоте, моя дочка спрашивает меня: «Папа, а ты умер?» И я утвердительно отвечаю: «Да!» Моя дочка не замечает иронии, а жена смеётся…

Я очнулся на следующее утро. Плечо ныло. Из-за тугой перевязи, мне казалось, будто вся моя левая сторона распухла. Я чувствовал усталость, но в целом, я был жив, и, кажется, уже не умирал. Врач заглянул ко мне в тот же вечер, заглянул всего один раз, и больше я его никогда не видел. Как я узнал, профессор Фридманн оплатил моё пребывание в больнице, но ни разу ко мне не заглянул. Я понимаю – его поджимала работа. Зато заглянула полиция, сняли показания и их я тоже больше не видел. Через неделю меня выписали, но участвовать на раскопе я, разумеется, уже не мог. Самолётом я улетел в Европу.

Студенты из университета встретили меня, как героя, пострадавшего во имя науки. Да, я пострадал, да зря; отстоять наши реликвии всё-таки не сумел. Лишь полгода спустя уже само малавийское министерство науки отбила у военных конфискованные ящики. Был ли при том кто-то наказан? – я не знаю.

А ещё я узнал некоторые подробности моего выздоровления. Оказывается, врач не сдался. Он пустил клич по больнице на поиски нужной группы крови среди пациентов и медперсонала. Донору врач пообещал двадцать американских долларов. Двадцать долларов за жизнь человека - как всё-таки мало я стоил. Но для Малави это были большие деньги - месячная зарплата. Отдав стакан крови, человек мог месяц ни о чём не заботится. И тем не менее, поиск донора равнялся поиску иглы в стоге сена. И случилось невероятное – донор нашёлся. Я не знаю, чья была эта кровь? Мужчины или женщины, африканца или заезжего мзунгу, но по каким-то невероятным вселенским законам в этой больнице случайно оказался человек с отрицательным резусом, и он согласился отдать мне немного своей крови.

Я не знаю, взял ли донор после этого деньги, или пожертвовал частью себя безвозмездно (вряд ли бы какой-нибудь малавиец отказался от такой большой суммы). Но я знаю точно, что на эти смешные двадцать долларов врач купил мне стакан крови. Мне не известны ни его имени, ни из какой он страны, но он не поскупился своим сбережением и преподнёс мне, случайному пациенту, этот маленький и очень важный для меня подарок – стакан жизни, из которого потом родились ещё две жизни, прыгающие вокруг меня и поминутно отвлекающие, но такие ценные в этой бесконечной вселенной.