Подарок

Глава 1

«Нива» остановилась возле подъезда.

Девятиэтажка. Пыльно. Голуби-полуночники цыпают по асфальту. Под скамейкой — семечковая шелуха, бензиново-слюнные пятна и лепестки отцветшей черемухи.

Ни лампочки в окне, ни души во дворе.

Чёрная собака встрепенулась, когда услышала скрип тормозов, но разглядела водителя — и успокоилась, стряхнув с облезлой шерсти тусклые капли света, который лился из одинокого фонаря — в темноту. Потом — положила мордочку на лапы и вздохнула. Как человек. Смотрела в пустоту, скулила. Так и задремала — на скамейке. Ей не привыкать.

Кашлянула дверь. Лифт — не работал. Пахло хлоркой: уютно, свежо, щекотно.

Дмитрий Сергеевич решил передохнуть между пятым и седьмым. Ему — как раз на девятый — последний. В тридцать седьмую квартиру.

Дмитрию Сергеевичу, некстати, — шестьдесят пять, а под мышкой у него — цветастый свёрток.

Дмитрий Сергеевич вытащил из кармана истёртых брюк кнопочную «нокию», набрал номер, сощурился: гудки царапнули правое ухо, а и чьи-то крики этажом ниже — отскочили от зелёной штукатурки и рассыпались.

Скандалят, что ли. Эх, Надя не берёт. Может, занята. Или не дома? Надеюсь, успею. Чёрт, каламбур.

Две минуты — и у двери. Дёрнул ручку — открыто.

И вот — прихожая. Светло. В ванной — кто-то моется. Ну как кто-то — Надя, наверное.

Успел?

Дмитрий Сергеевич, не разуваясь, прошёл на кухню. Пахло сладким табаком и крепким чёрным чаем. На столе — холодная кружка, в тарелке — рыхлое печенье. И сахар.

Тростниковый!

Хорошо живёт. Слава Богу.

Свёрток — положил на стол.

Но — никого. А в ванной-то — потоп.

Дмитрий Сергеевич выключил кран, закидал воду полотенцами и… заплакал.

От безысходности, от тоски: когда он ещё увидит свою внучку? Да, нелюбимую, но — родную. Никого у него нет. Кроме неё. И у неё — никого. Кроме него.

Родители Нади погибли на улице: хмельные — возвращались с его дня рождения закоулками домой — нарвались на какую-то шпану, на нож.

Кто — не нашли, зачем — не узнали.

Разбой? Нет: часы, деньги, всё — на месте. Хулиганство. Да, скорее всего, хулиганство.

Наде было три. Отдали бабушке с дедушкой. Бабушка Валя — умерла два года назад. Вот и остались — Дмитрий Сергеевич, жалеющий, что праздновали именно в тот день, и Надя. В девятом классе она переехала от дедушки — обратно в квартиру «мам-папы», которую они купили перед Надиным рождением. А Дмитрий Сергеевич жил в однушке на окраине города. Один, если не считать персидского кота.

Надя училась-училась — доучилась до поступления в Канаду.

Инженеркой будет.

Феминитивы не бесили Дмитрия Сергеевича. Такие слова — нужны. Нужна видимость женщин в профессии. Это ему Надя как-то раз сказала, когда продукты во время «карантина» завозила. А он — в интернетах полазил-почитал — и согласился.

Так. Слёзы высохли. Обратно — на кухню. Развернул хрустящую бумагу, открыл коробку — тёплый свитер. Купил в каком-то модном магазине. «Зара», что ли. Там ведь, в Канаде, зимы холодные и ветреные.

Шорох — из прихожей — на кухню.

Надя!

— А ты чего?

— Да воду забыла. Выключить. И дверь закрыть. А ты?

— Зашёл вот. Тебе.

Дмитрий Сергеевич кивнул в сторону свитера.

— Ой, спасибо!

Обнялись.

— Ну, я опаздываю. Как жизнь у тебя?

— Пойдёт. Может, подвезти?

— Если нетрудно. Не хочу на такси крупные разменивать, а мелких купюр мало. Их тратить — себе дороже.

— Какой там трудно! Поехали!

Спустились. Надя забрала чемоданы у таксиста, который ждал её внизу. Жёлтая «Киа-Рио» выехала со двора.

Чемоданы Надя загрузила в багажник дедовской машины.

Ехали в тишине. Дмитрий Сергеевич высадил Надю у терминала. Она — чмокнула его в шершавую щёку:

— Спасибо!

— Тьфу. Да не за что. Удачи тебе. Звони-пиши.

Хлопнула дверью.

Сначала — её силуэт трясётся пламенем свечи в толпе, чемоданы грохочут по плитке. Потом — лица, туман, шумы. Надя — растворяется в толпе, как сахар в чае.

Только чай — тут. Холодный, на столе остался. Ждать. А Надя — там. Тёплая. В холодной Канаде.

Дмитрий Сергеевич — у себя.

Утро. Новости. Телевизор. Завтрак: два яйца, бутерброд с «российским» сыром, растворимый кофе.

Самолёт упал. Как это — упал. Упал. У… И сердце Дмитрия Сергеевича — тоже.

Рейс «Санкт-Петербург — Москва».

Наде — тоже ведь из Питера — в Москву. Пересадка — в Стамбуле. Должна была быть. После — Торонто.

Кадры: репортёрка, железные обломки, комья земли, липучий ветер, спасатели_цы, одна из них — промелькнула на заднем плане, а в руках у неё — рваный красный свитер.

Дмитрий Сергеевич закрыл глаза.

Он же покупал свитер зелёного цвета.

А, дошло. Где трагедия, там и кровь.

Зазвонил телефон. Дмитрий Сергеевич подскочил к трубке.

— Алло-алло. Это Надя. Всё хорошо у меня. Я уже видела, что там по телевизору передают. Не переживай, я решила другим рейсом лететь, прости, что заранее не предупредила. На тот уже регистрация закончилась. Мы опоздали. Как ты? Всё хорошо?

Он кивнул.

Тишина.

Понял, что молчит. Откашлялся.

— Да. А у тебя?

— Хорошо-хорошо, говорю же. Полечу завтра вечером. А пока — приезжай, пожалуйста. К тебе поедем. Чай пить. Я перепугалась, хоть по мне и не скажешь. Я в аэропорту ночевала, да. Поела. Забрать откуда? Я буду ждать тебя там же, где ты меня вчера высадил. До встречи. Люблю. Что? Да этих свитеров, дед, тысячи. И все — похожи. И да — спасибо.

— И я — люблю.

Дмитрий Сергеевич сбросил вызов.

Надо ехать. Ждёт все-таки.

Сначала — лица, туман, шумы. Потом — её силуэт трясётся пламенем свечи в толпе, а чемоданы грохочут по плитке.

— Привет.

— Ага.

— Поехали?

— Садись.

На ней — зелёный свитер.

Ехали и плакали в тишине.