Под снегом дышит весна

1 Потерялась

Несмотря на ранний час, солнце палило немилосердно. Испарения после прошедшего ночью дождя делали воздух тяжёлым, горячим, напитывали запахами затхлости и сырости. Даша чувствовала, как он, словно густой и липкий сироп, застывал в горле. Хорошо, что она сообразила надеть на прогулку большую плетёную шляпку. Кто-то подарил её Даше на день рождения. Кто именно – она уже не помнила. Но точно не Настя. Та была злой. Всё время ходила с угрюмым лицом, недовольно кривила рот и морщила лоб. И постоянно отчитывала Дашу, как маленькую. Что Даша ни сделает – всё Насте не по нраву, всё не так.

Иногда она доводила Дашу до слёз своим ворчаньем и вечными придирками. Но чаще всего Даша не подавала вида, что расстроена, как бы ни были обидны Настины слова. Молча уходила в свою комнату, ложилась на кровать и, пока никто не видел, тихо выплакивала свои обиды в подушку. Если заходила Настя, быстро вытирала слёзы и притворялась спящей. Мама всегда ей говорила: «что бы ни произошло, не надо отчаиваться». Дашиных слёз она бы точно не одобрила. Ругать, конечно, не стала бы, а просто укоризненно посмотрела бы на неё, покачала головой и вздохнула.

Мама… Всегда такая добрая и понимающая. Даше очень её не хватало, не хватало поддержки и ласки. Но мамы больше не было рядом. Куда она пропала, Даша тоже не помнила. А потом приехала Настя и увезла её с собой. Где она тогда жила, помнила смутно, в голове крутились лишь обрывки картинок: длинные мрачные коридоры, торопливое цоканье каблучков по плитке да выкрашенные синей краской стены. Но это происходило точно не в их квартире – у них в комнатах на стенах были обои с красивыми голубыми цветами. Вот это она хорошо помнила. Сейчас, наверное, от дома уже ничего не осталось – она ходила туда вскоре после того, как её увела Настя, и видела горы кирпичей и мусора. Но это было уже давно.

Даша медленно шла по улице, прижимаясь к зданиям, чтобы не попасть в поток спешащих по важным делам прохожих. А вот ей торопиться было незачем. Рано утром Настя повела Серёжу и Дениса в садик, строго-настрого наказав ей сидеть дома и никуда не уходить. А она не послушалась и, дождавшись, когда тяжёлая железная дверь с лязгом захлопнется, вытащила из ящика комода запасные ключи (Настя и не подозревала, что ей известно, где тайник!), открыла замок и вернула связку на место – вот Настя удивится, как это Даша сумела выйти из квартиры!

Недолго думая, Даша пошла к подруге. Раньше Нина жила в одном дворе с Дашей, а затем её забрали в детдом. Просто у неё никого больше не было из родных, а у Даши была Настя. Кем точно она ей приходилась, Даша не знала. В первые дни своего пребывания в новой семье она очень хотела подружиться с мальчиками. Таскала из вазочки конфеты и робко им протягивала, но те почему-то отказывались от угощения и убегали. Настя их за это ругала и заставляла брать. Те неохотно подчинялись, но дружить с Дашей не хотели и избегали её. И конфеты не ели. Даша это точно знала – она потом несколько раз находила их, мятые и слипшиеся, за креслом и диваном, а также на полочках за книгами. Она молча, без слёз, проглотила обиду – скромность не позволяла навязываться. А ещё она очень хотела ходить в садик, но Настя почему-то не хотела её туда водить, хотя Даша много раз просила об этом. Настя лишь отмахивалась и злилась.

Никого не осталось у Даши, кроме подружки Ниночки. Жила она теперь в старинном трёхэтажном здании за высоким забором. Обычно Даша подходила к низкому окну у самой земли, и заглядывала в него. В столовой в это время все сидели за столами и завтракали. Нина, заметив Дашу, махала ей рукой, показывала пальцем в сторону сквера и кивала головой. Даша шла в сквер, садилась на лавочку и ждала Нину. Та вскоре показывалась. Как она перебиралась через забор, Даша не знала. Они могли долго сидеть и вспоминать ту, прежнюю жизнь. Их старый, с деревянной пристройкой, дом в два этажа. А потом Нина шла её провожать. Доводила до подъезда и уходила. Она никогда не заходила в гости, а торопилась вернуться. Наверное, ей тоже влетало за то, что уходила без спроса.

Сегодня столовая оказалась пуста – завтрак давно закончился. Немного понаблюдав, как нянечки убирают посуду и вытирают столы, Даша сделала ещё одну попытку увидеться с подругой. Она, не торопясь, обошла здание и сквозь прутья решётки уставилась на главный вход. Вскоре из дверей выбежала одна из воспитательниц.

– Позовите Нину! – сразу же крикнула Даша.

– Какую Нину? – притормозив, она посмотрела так грозно, что Даша растерялась. Но отступать было поздно – воспитательница ждала ответа.

– Краснову Нину, – промямлила Даша.

– А, эту! Она на репетиции. У нас завтра концерт будет. Когда освободится, даже не знаю.

– Спасибо, – смущённо пробормотала Даша.

– Да не за что! – воспитательница улыбнулась и пошла по дорожке.

Даша растерянно смотрела ей вслед, пока она не скрылась за углом здания, а затем уныло побрела в сторону сквера. Немного посидела на их любимой скамеечке, разглядывая редких прохожих. Все спешили по своим делам, и никому до неё не было дела.

Сейчас домой бы вернуться, да Даша не знала дороги назад. Как дойти до детдома – помнила всегда и никогда не забывала, а вот одной возвращаться никогда не решалась – её всегда Нина провожала.

Даша растерянно осмотрелась и наткнулась взглядом на вывеску магазина на первом этаже пятиэтажки. И сразу вспомнила, как ходила сюда с мамой за хлебом и молоком. Где-то неподалёку был их дом. Даша вытерла пальцем неожиданно выкатившуюся слезу и поспешно оглянулась – никто не увидел?

Она медленно шла по улице, крутила головой по сторонам и высматривала знакомые, но уже забытые ориентиры. Но тщетно – всё вокруг было чужим. Тогда она свернула по тропинке во двор, прошла мимо подъездов и площадки, где резвилась детвора. Мальчишки заняли карусель, девочки сидели на качелях, а малыши возились в песочнице или же съезжали с горки под присмотром мам. Даше вдруг захотелось тоже съехать с горки (хотя бы разок!), но она не решилась подойти ближе. Стояла и смотрела, всё больше погружаясь в далёкие и хрупкие воспоминания. Может, она здесь уже была когда-то с мамой? И мама так же, как и та женщина, раскачивала её на качелях и смеялась вместе с ней. Или же помогала подняться по ступенькам и, когда Даша съезжала, уже встречала её внизу с распростёртыми объятиями. Наверное, всё так и было. Только очень давно. И, наверное, всё же не здесь. Но разве это имеет значение – где и когда? Это всего лишь место и время.

Чувствуя, что вот-вот заплачет, Даша вернулась к магазину и зашла внутрь. И здесь всё изменилось. Но магазин точно этот, она не могла перепутать – посреди зала уходили ввысь белые колонны с лепниной, а под самым потолком на неё смотрели, улыбаясь, толстенькие ангелочки. Даша улыбнулась им в ответ, как старым друзьям. А вот здесь, она хорошо помнила, был отдел, где торговали конфетами. Даша с Ниной выпрашивали у родителей мелочь и сразу бежали сюда. Да, это здесь!

– Даша! – неожиданно окликнула её молодая женщина с добродушным полным лицом, стоявшая за прилавком.

Даша не помнила её, но, наверное, они всё же были знакомы – что-то давно заснувшее шевельнулось у неё в душе.

– Иди, иди сюда скорее! – женщина подбежала к ней, отвела за руку к стеллажу с книгами и усадила на стул. Сама же достала из кармана телефон и стала искать номер. – Посиди пока тут, а я пойду что-нибудь тебе куплю. Опять сбежала от Насти? Эх, и отругает она тебя. Что пить будешь: лимонад или сок?

– Сок, – Даша разглядывала продавщицу и пыталась вспомнить, как её зовут.

– Хорошо. Сиди здесь и никуда не уходи. Наташа! – крикнула она куда-то в сторону. – Присмотри за Дашей. Я отойду на минутку.

– Хорошо, – ответил ей звонкий женский голос.

А Даша и не думала уходить. Дом разрушен, никого из знакомых, кроме Нины, нет. Куда ей податься?

Женщина принесла сок и пирожок с картошкой. Тот был такой горячий, что обжигал губы. Не такой вкусный, конечно, как у мамы, но из пышного сдобного теста.

Когда прибежала запыхавшаяся Настя, Даша уже допивала сок.

– Что же мне с тобой делать? – чуть не плакала Настя. Ветровка нараспашку, из кармана выглядывает шёлковый зелёный платок. Лицо раскрасневшееся, злое. – Ты меня с ума сведёшь своими выходками, мама! Ну чего тебе не хватает, куда ты всё время уходишь, зачем? Я не могу с тобой постоянно нянчиться, у меня ведь работа есть, дети! Ну сколько можно!

– Да она вроде давно уже здесь не показывалась, – улыбнулась продавщица.

– Теперь она в других местах бродит. А где – кто её знает? Я ведь стараюсь, всё делаю для неё. А она убегает. И сидеть с ней возможности у меня нет, и в пансионат не могу её сдать, к чужим людям. Дома ведь лучше – там и я, и внуки всё же. Может, всё образуется со временем, – Настя вздохнула. – Ладно. Пойдём домой, мама.

Даша смотрела на них и не понимала, о чём они толкуют. Мыслями она была уже далеко, с подругой детства. Одна она у неё осталась на всём белом свете.

Больше всего Даша хотела бы жить вместе с Ниной в детдоме. Но только её туда не возьмут. У Нины уже никого нет, а у неё есть. Настя. А как это было бы замечательно – всегда быть рядом с подругой. Вместе ходить на репетиции, сидеть за одним столом в столовой, вместе смотреть телевизор. Нина говорила, что телевизор у них стоит в общем зале, а у Даши сейчас есть своя собственная комната. Вот только зачем ей нужна комната с телевизором, куда и не заглядывает почти никто? Даша вздохнула. Она очень надеялась, что однажды Настя приведёт её в детдом и оставит там навсегда.

А вот мама её любила. Не то что Настя. Покупала ей нарядные платья. А Настя взяла и выкинула всю её одежду, как к себе привезла. «Выросла, – говорит, – ты из неё уже давно». И новой накупила – мрачные серые и коричневые платья и юбки, бесформенные и несуразные блузки. Даша и надевать их не могла первое время – срывала с себя и в ярости в угол швыряла. А Настя злилась, молча подбирала и опять надевала на неё.

Даша потом ходила к помойке, искала свои платья, да не нашла. Рылась, глотая слёзы, в контейнерах, длинной палкой в объедках ковырялась. Настя прибежала, и за руку от грязных баков оттащила. Крепко обиделась на неё тогда Даша, но сделать ничего не могла – сколько ни плакала, сколько ни кричала, да только настояла Настя на своём. Смирилась Даша. Не любит её Настя. Совсем не любит.

Уважаемые читатели! Если рассказ пришёлся вам по душе, прошу поставить лайк и добавить книгу в библиотеку, чтобы потом продолжить чтение!

2 Под снегом дышит весна

Просыпался Василий Семёнович затемно. Вставать не спешил. Вначале просто лежал, слушая мерно тикающие часики и стоны больной жены, спавшей в соседней комнатке. Иногда во дворе, заслышав шорохи, лениво тявкал Рекс. Затем старик осторожно шевелил пальцами и, убедившись, что тело всё ещё подчиняется ему, облегчённо вздыхал. Вытянувшись на кровати, он терпеливо ждал.

Когда за окном начинали отчётливо прорисовываться тонкие веточки декоративной калины, обвитые хмелем, дед вставал и одевался. Выйдя из дома, он медленно брёл вверх по улице, до самой посадки. Трость с глухим стуком разбивала тонкий лёд, покрывавший асфальт, с окрестных дворов ему вслед нёсся разноголосый лай.

К тому моменту, когда Василий Семёнович возвращался, домочадцы уже вовсю хлопотали по хозяйству. Дед, кряхтя, устраивался на лавочке у ворот. Щуря глаза от яркого солнца, он с интересом наблюдал, как сын Михаил вместе с женой Любой провожает на выпас исхудавшую за зиму скотину.

Обычно на него никто не обращал внимания, но однажды Михаил остановился возле отца и окинул его внимательным взглядом:

– Бать, ты только на охоту свою идти не вздумай.

– Это можно разве? Можно так издеваться над больным? – вскинулся Василий Семёнович, резко вскочил, но тут же пошатнулся и ухватился за штакетину. Отмахнувшись от пристыженного сына, не слушая оправданий, старик выхватил у него трость и поспешил в дом. Убедившись, что поблизости никого нет, достал из кладовки залатанный рюкзачок и перенёс его в сарай, поставив на землю, под висящее на стене ружьё младшего сына. Немного подумав, взял со стола ветхое одеяло, служившее для укрытия грядок от заморозков, и накинул его сверху. Затем, одобрительно крякнув, отправился завтракать, не забывая прихрамывать на обе ноги.

На следующее утро, пока все спали, Василий Семёнович быстро оделся, схватил припрятанный рюкзачок, повесил ружьё на шею и покинул двор. Осторожно ступая по подмёрзшему за ночь асфальту, свернул в ближайший прогон. По соседней улице он вышел из села и бодро зашагал по едва заметной вдоль длинных рядов деревьев дороге. Вскоре начало пригревать солнце, над головой с треском носились дубоносы, высматривая кусты с тёмно-красным боярышником.

Василий Семёнович рассматривал торчавшую из просевшего снега поросль и горестно вздыхал, вспоминая, как раньше, совсем ещё мальцом, вместе с братом гонял деревенское стадо. Коровы вытаптывали всё на своём пути, не давая деревьям разрастаться. А сейчас скотины почти ни у кого и нет, в магазине всё покупают. Но как можно сравнивать вкус домашнего молока и масла с покупным, дед не понимал. И был несказанно рад, что сын выбрал себе правильную жену, которая от запаха навоза носа не воротит, хоть и городская. Всё научилась делать, настоящей помощницей стала. А теперь уже и полноправной хозяйкой. С прошлого лета, как со свекровью инсульт случился. Теперь бережёт, ничего не позволяет по дому делать. Хотя, бывает, Галка и ворчит на неё, но любит, как родную.

На развилке дед остановился перевести дух. Впереди, на косогоре, были видны разноцветные крыши домов небольшого села, перед ним раскинулось поле, покрытое жухлой травой. Блестящая дорога, словно охотничий нож, разрезала его на две части. Ещё лет десять назад вокруг небольшого оврага было полно опят и они с женой частенько приходили сюда. Сейчас же, среди сушняка, примятого за зиму снегом, повсюду виднелись крошечные колокольчики синей и белой пролески. А грибов не стало. Как дорогу проложили, так и пропали разом.

Вправо уходила просёлочная дорога, с одной стороны от неё раскинулся лес, а вдоль другой, прямо от шоссе, тянулась небольшая речушка, которая потом резко поворачивала влево.

Василий Семёнович начал осторожно спускаться с небольшого холма, опираясь на трость. Идти было трудно, под ногами хлюпала грязь, в ямках стояла вода. Дед теперь шёл уже значительно медленнее, стараясь ступать не в грязную жижу, а на пробивающуюся по обочине зелёную траву.

Вскоре он всё же свернул с дороги и побрёл по краю ельника, по опавшей прошлогодней хвое. Обходя сломанные сухие стволы и ветки, заходил всё дальше в лес. Когда он заметил, что вокруг одни осины, попытался брать левее, но, как назло, все удобные тропы вели вглубь чащи. Теперь он шёл уже не по примятой листве, пахнущей сыростью и плесенью, а по рыхлому снегу. Ноги проваливались и позади него оставались глубокие ямы, которые сразу же заполнялись водой. Хоть и трудно было передвигать ноги, но прогулка доставляла старику неимоверную радость, он вдруг почувствовал себя молодым и полным сил.

В лесу ещё царила зима. Март, словно злой муж после свадьбы, срывал белый свадебный наряд и надевал на неё грязное платье. Из последних сил держалась зима за просевшие серые сугробы, натягивая их на землю так, что образовывались дыры. Среди грязи, стебельков высохшей травы, пробивались фиолетовые и белые цветы. Оборванка украшала свои лохмотья крокусами и пролесками, не подозревая, что этим лишь ускоряет свой конец.

Пройдя немного вперёд, Василий Семёнович остановился. Путь преградила узкая тропа. Внимательно осмотрев следы, дед стал тревожно озираться по сторонам, рука непроизвольно легла на приклад ружья. Следы были кабаньи, свежие, сегодняшние, и шли от реки вглубь чащи. Он осторожно ступил на тропу и стал выходить из леса.

Внезапно раздался грохот, словно на него бежал целый табун лошадей. Резко обернувшись, дед не удержался на ногах и упал. Рука тотчас провалилась в снег, острый наст больно оцарапал ладонь. Сердце стучало так сильно, что на миг даже заглушило непонятный звук.

Дед сел на колени и увидел, как над рекой, чуть ли не касаясь воды крыльями, размахивая ими так, что гладь заколыхалась, создавая рябь, пролетела стая диких уток.

Схватившись за грудь, старик медленно поднялся на ноги, прислонился к стволу берёзы, и достал из внутреннего кармана куртки платочек. Развернув его, он трясущимися руками взял одну из таблеток и торопливо закинул её в рот. Сжав платочек в кулаке, постоял несколько минут, прислушиваясь к испуганному сердцу.

А, может, и прав сын? Ну, какой из него теперь охотник? Всё, он своё отходил. Вспомнилось, как прошлым летом увидел в огороде Галю, лежащую посреди кустов смородины и безучастно смотрящую в небо. Первым делом решил, что она померла. Но, приложив ухо к груди, услышал тихо бьющееся сердце, она тут же отреагировала и замычала в ответ на его крики. А он заплакал от радости и бросился звать сына. Эх, и влетело ей потом от невестки, когда Галя немного окрепла. Ведь Маринка коршуном налетала всякий раз, когда та удумывала отправляться в огород, да не уследила. Не утерпела его Галка, вырвалась ненадолго из тесной клетки, а теперь вот обречена целыми днями сидеть в комнате и смотреть свои сериалы. Она сдалась. Вроде и дышит ещё, но не живёт так, как привыкла и, как хотелось бы ей. А он не намерен сдаваться, он дойдёт. А иначе, зачем жить?

Сунув платочек в карман, Василий Семёнович поправил ружьё и зашагал к реке. Там он сошёл с дороги и медленно побрёл по полю, к росшим впереди кустам облепихи. Заметив расплывчатые фиолетовые и белые пятна, ускорил было шаг, но, случайно посмотрев направо, остановился и всплеснул руками – неподалёку от него, по краю леса, виднелись синие цветы на белом снеге. А там дальше ещё и ещё. Целыми семьями.

Дед заулыбался и, подойдя, сорвал один. На стебельке, словно подёрнутом инеем, гордо смотрел своим жёлтым глазом синий пушистик.

«И название-то у него какое чудное, сон-трава, – думал старик, собирая цветы, разбросанные по всему лесу. – Если собрать рано утром и положить под подушку, то можно загадать желание. Одно, самое сокровенное. И цветёт аккурат на Галкины именины. Первый раз подарил, когда ещё детьми были, а потом каждый год за ними ходил. Галка смеялась и говорила, что он приохотился. Так и пролетела вся жизнь, словно сон, такой же яркий и запоминающийся, как эти цветы. Другие бы давно погибли, а этим хоть бы что. Сидят тихонечко под снегом и ждут, когда солнце вызволит их из холодного, душного плена. Несмотря ни на что, они дышат. А, значит, живут».

3 Неземная любовь

Андрей стоял у дверей своей квартиры. Запустив руку в нутро потрёпанного и раздутого по бокам кожаного саквояжа, он торопливо ощупывал дно и мрачно смотрел на замочную скважину. Последние три дня он почти не спал и запросто мог оставить ключи на работе.

Заиграла приглушённая мелодия, и Андрей с силой затряс саквояж. Даже не удивило, что сначала нашлись ключи – он лишь быстро достал их и сунул в карман. Нащупав телефон, с надеждой посмотрел на экран, но тут же разочарованно выдохнул, и неспешно ответил на вызов.

– Да, чего тебе?.. Я не знаю… Послушай, какой Таиланд? У меня жена, между прочим, пропала. – Андрей прислонился к дверному косяку и закрыл глаза. – Ингуль, да к кому она уйдёт, о чём ты вообще говоришь? Кому она, на фиг, нужна. А Тёмка? Ты же знаешь, как она любит сына. Глупости всё это. Ну и где она отсиживается? Отец её вместе со мной ищет, переживает, а у мужика, между прочим, сердце больное. И что, вот так запросто взяла и уехала, и даже отцу родному не сказала, куда? Не могла она так поступить, не верю. Да и врать она не любит. Ладно, всё, пока, я тебе позже перезвоню.

Андрей раздражённо толкнул дверь и зашёл в квартиру. Швырнул саквояж на пол. Неожиданно из зала послышалось монотонное бормотание. Андрей сразу же замер, напряжённо прислушиваясь к звукам, но вспомнил про не выключенный в спешке телевизор (звонок тестя и ужасная новость, что в морге имеется подходящее под описание женское тело, застали его врасплох и он выбежал утром из дома, ничего не соображая), прошёл в комнату и обречённо опустился в кресло. Беготня по больницам и полиции за последние дни вымотала так, что появилось желание пойти на работу и забыть весь этот кошмар.

Андрей несколько минут сидел и смотрел сквозь телевизор, пока знакомые лица не заставили вглядеться в экран. Шёл очередной сезон «Битвы экстрасенсов». Андрей всегда с интересом смотрел выпуски и появившаяся мысль о том, чтобы найти человека, способного разыскивать людей, показалась вполне здравой. Вскочив на ноги, он заметался по комнате, не зная, как начать осуществлять задуманное. Взгляд наткнулся на ноутбук, лежащий на столе, Андрей кинулся к нему и быстро застучал по клавишам.

Неожиданно сбоку что-то мелькнуло, и Андрей резко повернулся – Наташа стояла в дверях, прислонившись к косяку спиной, и спокойно смотрела на него. Подбежав к супруге, он схватил её за плечи и внимательно вгляделся в бледное лицо.

– Слава богу, ты дома! С тобой всё в порядке? Мы с отцом все больницы оббегали, всех друзей на уши поставили – все носятся по городу, тебя ищут. Что случилось? – растерянно глядя ей в глаза, он недоуменно попятился. – Где ты была?

Вместо ответа Наташа неожиданно расплакалась и сбросила его руки. Закрыв лицо ладонями, она на мгновение отвернулась, но почти сразу же собралась, глубоко вздохнула и, повернувшись, уверенным тоном произнесла:

– Андрей, как ни больно мне это говорить, но я должна покинуть тебя!

– Как покинуть? – не понимая, что происходит, Андрей хотел подойти к жене, но та жестом остановила. Обойдя его, Наташа села на диван и похлопала по нему ладонью, приглашая мужа присоединиться. Тот обескуражено подчинился и, вопрошающе глядя на то, как она теребит подушечку, молча ждал, ожидая услышать нечто ужасное.

– Я не могу тебе всего рассказать, – срывающимся голосом начала Наташа, – но, поверь, у меня нет другого выхода. Я должна буду сейчас уйти. Навсегда. Подожди, не перебивай меня, дай договорить, мне и так очень тяжело тебе всё это говорить. Просто поверь – так надо.

– Что надо? О чём ты? – Андрей сидел, вытаращив глаза, и никак не мог поверить в то, что жена, эта серая мышка, бросает его. Это он, он собирался её оставить и укатить в отпуск с Ингой, жгучей брюнеткой, имеющей испанских родственников и соответствующий темперамент. Брак с Наташей он давно считал ошибкой, в семье его удерживал только четырехмесячный сын, с которым он с удовольствием проводил своё свободное время. И вообще, он уже всё спланировал, разложил по полочкам – после отпуска он собирался во всём признаться жене, собрать чемоданы и переехать к Инге. Та давно настаивала на разводе, грозясь бросить его. Учитывая её взрывной характер, он понимал – если не поспешит, так оно и будет. Терять же шикарную любовницу он не имел ни малейшего желания. Наоборот – собирался жениться на ней и жить в своё удовольствие: путешествовать по всему миру, когда будет время – навещать своего наследника, дожидаясь, когда тот подрастет и с ним можно будет полноценно общаться, брать с собой в поездки, приобщать к делам в фирме.

– Мне очень жаль, но я не смогу больше жить с тобой, – печально произнесла Наташа.

У Андрея сразу же появилось неприятное чувство, что она его жалеет. Этого не может быть, просто не может – и всё тут! Наташа была влюблена в него с самой первой их встречи. Это она не давала ему прохода, это она на всех вечеринках, где он проводил время с друзьями, находила его. Куда бы он не пришёл, везде вскоре появлялась она. Это она вынудила его жениться, просто создав такую ситуацию, что всё как-то логически завершилось свадьбой. Он даже не понял, в какой момент их стали воспринимать парой, не заметил, как она вдруг стала жить у него, перетаскав потихоньку все свои вещи. Всё это происходило плавно и вроде как само собой, без его участия. Просто она так захотела и всё сделала сама. Он не то, чтобы был против, просто никто не спрашивал у него разрешения. И вот сейчас, когда он всё решил сделать по-своему, она его бросает?

– У тебя есть другой?

– Нет, что ты, я люблю только тебя, – она мягко, словно утешая, попыталась убедить в искренности своих чувств.

– Тогда почему? – Андрей внимательно разглядывал жену, её бледную, не выносившую загара кожу, потухший взгляд фарфоровых глаз и невольно сравнивал с Ингой. Нет, он всё сделал правильно, выбор был верным. Может, оно и к лучшему, что всё так произошло? Не надо будет ни в чём признаваться, не будет мучительного чувства вины за свой, как ни крути, подленький поступок. – Я не верю: у тебя кто-то есть, – немного приободрившись, заявил он, – Я не могу тебя отговаривать, раз уж ты так решила, хотя, признаюсь, всё это для меня довольно неожиданно. Я не так всё это представлял, ну да ладно. Главное, чтобы ты была счастлива. Я только надеюсь, что ты не будешь препятствовать моему общению с сыном, ты же знаешь, как я его люблю. Расставание с ним будет для меня невыносимым.

– Не беспокойся, дорогой, тебе не придётся расставаться с ним. Ребёнок останется с тобой.

– Что? – Андрей вытаращил глаза и не сводил с жены изумленного взгляда. – Как это, со мной? Ты о чем?

Наташа закрыла глаза, приподняла подбородок, её лицо перекосилось от отчаяния, а по щеке побежала слеза. Андрей отбросил внезапно появившуюся мысль вцепиться ей прямо в горло и попытался прояснить ситуацию:

– Наташа, что происходит, что ты задумала? Как ты можешь бросить ребенка – ты же мать! О чём мы вообще говорим, я ничего не понимаю. Ответь мне, – он тормошил жену, но та лишь поджала губы и безмолвно плакала, не реагируя на его прикосновения. – Наташа, очнись, ты сошла с ума? Подумай о сыне.

– Я думала о нём, – внезапно прокричала она ему прямо в лицо, – я только и делала эти дни, что думала о нём. – Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, она шмыгнула носом. – Поверь, мне очень тяжело на душе. Это невыносимо, – не выдержав, она уткнулась лицом в подушку и плечи её затряслись.

– Но тогда я не понимаю, почему ты хочешь бросить его?

– Я не хочу, но мне не оставили выбора. Это не моё решение, ты меня знаешь, я бы никогда не смогла так поступить.

– Как тебя кто-то может заставлять бросить ребенка? Это он, да? – Андрей нахмурился, желваки заиграли, и он откинулся на спинку дивана. – Я всё понял! Любовник не желает брать тебя с ребёнком и поставил условие, что ты должна оставить его при разводе мужу. Вот козёл! – Андрей вскочил и заметался по комнате, хватаясь за голову и приглаживая торчащие во все стороны волосы руками.

– Да нет же, нет! – Наташа сидела, на лице сквозь бледную кожу проступали красные пятна. – Я же тебе сказала, что у меня нет никого другого. Я просто должна уйти, как ты не понимаешь!

– Как я не понимаю? – Андрей приблизился и, присев перед ней, заглянул в глаза. – А как тебя можно понять? Объясни мне это! – требовал он, тряся её за плечи.

– Я не могу, ты не поверишь мне, подумаешь, что я сошла с ума. Лучше не надо. Давай, я просто уйду сейчас. Пожалуйста, ты делаешь мне больно! – вдруг взмолилась она.

Андрей сразу же очнулся. Отпустив жену, он отошел к окну и попытался собрать мысли в кучу и решить, как действовать дальше.

– Значит, ребёнка мне решили оставить? Это он тебе посоветовал, да? Что могу сказать – молодцы! Значит, я должен всё бросить и заниматься ребёнком, а вы там будете отдыхать и наслаждаться жизнью. Так, что ли? Умно, очень умно придумано! – Андрей мрачно ходил по комнате, от злости сжав пальцы в кулак. Схватив со стола карандаш, он в бешенстве переломил его на две части. Напряжение сразу же отпустило, и он остановился, поедая жену тяжёлым взглядом.

– Не смотри на меня так, – не выдержала Наташа и вскочила с дивана. – Не одному тебе плохо – я, между прочим, вообще никогда больше не увижу своего ребёнка, если ты ещё не понял. Поэтому не надо делать из себя жертву. Ты ничего не теряешь. Замену мне, я думаю, ты быстро найдешь. Об одном прошу – будь разборчивее: твоя новая жена должна хорошо заботиться о нашем сыне, стать ему настоящей матерью. Не спеши с женитьбой – сначала узнай всё об избраннице, а потом уже решай. Мне пора идти, я и так уже задержалась.

Наташа сделала шаг в сторону двери, но Андрей решительно преградил ей дорогу.

– Ты никуда не уйдешь, пока не ответишь на мой вопрос, – заявил он, глядя исподлобья. – Это кто-то из моих друзей, да? Поэтому ты ничего не хочешь говорить? – заметив, что жена занервничала, он усмехнулся. – Я прав?

– Нет, ничего ты не прав, – не сводя с него взгляда, Наташа попыталась пройти мимо, но он схватил её за руки и крепко сжал.

– Я же сказал, ты никуда не уйдешь отсюда, пока не объяснишь!

– Ты мне не поверишь!

– А ты попробуй.

– Хорошо, я всё тебе расскажу, но нам дали слишком мало времени, чтобы попрощаться с родными. Я даже не успела повидать папу и сына, я сразу пошла к тебе, чтобы убедить тебя заботиться о ребенке и не наделать глупостей.

Наташа вздохнула. Она смотрела в лицо мужа – глаза полны безнадежной тоски, фарфоровый блеск исчез.

– Милый, я должна уйти, пришло время. Они нашли меня и всё объяснили. Многое встало на свои места – ведь я всегда чувствовала, что со мной что-то не то. Но теперь я всё знаю. Твоё дело, верить мне или нет, но я не обманываю. Я только молю, выслушай меня, не перебивая, я всё тебе расскажу. Я никогда не говорила тебе о своей матери, да я и не могла, ведь она умерла, когда я была совсем крошка. Отца я больно-то не расспрашивала, видела, что он так и не смог пережить тот несчастный случай. Дело в том, что моя мама родилась не на этой планете. Знаю, мои слова похожи на бред, я и сама бы не поверила и не жду этого от тебя. Но это уже и не важно, поверишь ты мне или нет – я просто беспокоюсь о нашем сыне.

Андрей никак не ожидал услышать такое, поэтому не знал, что ответить, а лишь стоял и испуганно смотрел на жену. Та, наконец, освободилась из его ослабевших объятий и, немного собравшись с мыслями, продолжила.

– Наша цивилизация развивалась почти так же, как и земная, но опережала в развитии на много лет. Мы очень похожи, как внешне, там и по мышлению. Единственное различие в том, что наша планета Кадея намного меньше по размеру, чем Земля. Несколько сотен лет назад мы пришли к выводу, что незачем тратить большую часть своей жизни на воспитание детей. Гораздо проще после родов отдавать ребенка в специальные учреждения, которые только тем и занимались, что растили наших малышей. Они проходили там обучение, приобретали все необходимые навыки общения и возвращались домой уже вполне сформировавшимися личностями. С ними уже было интересно поговорить, они не требовали терпеливой заботы и ухода. Постепенно такая система воспитания вошла в моду, а вместе с ней незаметно прокралось ещё одно новшество – женщины стали активно использовать услуги доноров семени. Чтобы забеременеть, стало не обязательным находить подходящего партнера, достаточно было обратиться в клинику и положиться на выбор врачей.

Вначале всё шло неплохо, дети росли под постоянным присмотром опытных нянь и врачей со стажем, родители усиленно работали и активно отдыхали. Каждый был на своем месте и приносил пользу обществу. Вся система слаженно работала, но не смогла отвести от нашей планеты беду. Наших детей поразила неведомая болезнь, мало кто из них выжил. Учёные долго изучали странный вирус, пока не пришли к выводу, что атаке подвёргся один неизвестный до того времени ген, который имелся у всех погибших детей. Именно он не давал организму ответить на угрозу, и именно он и был слабым звеном. У детей, которые выжили, этого гена не было. Наши учёные предположили, что он был приобретённым, но долго не могли догадаться о его происхождении. Когда же они выяснили это, было уже поздно, на планете осталось слишком мало детей.

Виновным в нашем несчастье оказалось анонимное донорство. Женщины не знали, от кого рожали детей, в итоге через несколько десятков лет мы все стали друг другу родственниками. Наш правитель спешно ввёл закон, чтобы для женщин, желающих родить, донор выбирался особо тщательно, дабы исключить самое ближайшее родство. Но это не дало нам того результата, на который все уповали. Это ни к чему не привело – детей стало рождаться намного меньше, наша планета была на грани вымирания.

Чудом было для нас открытие Земли. Ваша планета полностью подходила по всем критериям. Но мы любили свою планету и не желали переселяться в другое место. Нам всего лишь нужны были доноры, чтобы возродить свою цивилизацию. Решение вскоре было найдено – наших женщин стали отправлять на пару лет на Землю, чтобы они успели найти себе пару и родить. Затем прилетал корабль и забирал их. Дети оставались на Земле, росли под присмотром отцов. Поэтому для нас так важно не ошибиться в выборе партнёра, ведь ему потом одному воспитывать ребенка.

Наташа подошла к застывшему Андрею и обвила его шею руками:

– Теперь ты понимаешь, милый, почему я выбрала тебя? Моему ребёнку не нужен другой отец – ты лучший!

Андрей стоял и слушал, раскрыв рот. Как воспринимать этот рассказ, он не знал. Единственная мысль, что крутилась у него в голове, была о том, что его жена сошла с ума.

– Нет, милый, скорую не надо! – Наташа улыбнулась, а Андрей ещё больше разинул рот, решая, кто из них спятил.

– Нет, и ты не сошел с ума, – с усмешкой сообщила жена и выжидающе ждала, ласково посматривая на Андрея.

– Да, – ответила она, и почти сразу: – Нет, нет, что ты.

– Ты умеешь читать мои мысли? – в ужасе выпалил Андрей.

– Не думай, что я всегда это умела. Этот дар был дан, как только мы прибыли на корабль. Так гораздо удобнее общаться. Но, раз уж ты знаешь, что я могу покопаться у тебя в голове, позволь тебе сказать, что я рада, что у тебя есть Инга. Думаю, она сможет позаботиться о нашем крохе. Но ты проследи, чтобы она хорошо выполняла свои обязанности. Теперь ты один отвечаешь за ребёнка, я очень надеюсь на тебя. Посмотри, корабль уже прибыл за мной, я должна идти.

Обескураженный, Андрей повернулся всем телом к окну, в котором что-то блеснуло, но рассмотреть ничего так и не успел, а только почувствовал боль в голове и почти сразу растянулся на полу.

*

Комнату наполнял истошный детский крик, Андрей, одной рукой зажав нос, другой пытался надеть на дрыгающего ногами ребёнка подгузник.

– Да помоги мне, что ли! – мотая головой в разные стороны, чтобы избавиться от капелек пота, тёкших прямо в глаза, Андрей заметил, что Инга удобно расположилась на диване и увлеклась просмотром журнала. – Не видишь, я один не справляюсь.

Девушка с неохотой поднялась и подошла к неумелому папаше. Мельком глянув на младенца, доставшегося ей в нагрузку к весьма перспективному мужчине, она брезгливо сморщилась и сунула Андрею под нос пальцы с длинными оранжевыми ногтями.

– Я не могу, у меня маникюр.

– Да состриги ты их к чёртовой матери!

– С ума сошёл, – отшатнулась Инга и, виляя бедрами, направилась к дверям. – Мы так не договаривались. Я вообще не понимаю, что происходит. Ты что, не можешь найти ему няню и оставить с ней? Я же дала тебе ссылку на сайт, где полно всяких нянь. Хочешь, я сама этим займусь? – Подняв лежащую на стуле сумочку, она закинула её на плечо и нацепила на нос тёмные очки. – Ты странный в последнее время, – заметила она, задумчиво глядя на Андрея, обессилено опустившегося в кресло с сыном на руках.

– Дерьмо все твои няни, дуры они, не умеют ничего.

– Да что там уметь? Подгузник поменять и бутылочку в рот засунуть – вот и все дела. Ты же вон как-то справляешься.

– Ты ничего не понимаешь: мой ребенок особенный, ему нужна самая лучшая няня, а не эти, даже не знаю, как назвать. Шалавы!

– Выбирай слова, – взвизгнула Инга и, сняв очки, злобно уставилась на Андрея. – Я что, тоже, по-твоему, шалава?

– Вот этого я уже не знаю, – мрачно процедил тот, не глядя на Ингу. – В последнее время я о тебе много нового узнал, у меня словно глаза открылись. И зачем я только с тобой связался, сам не понимаю, какой чёрт меня попутал.

Инга, раскрыв глаза и перекосив рот, смотрела на Андрея.

– Да как ты смеешь! – подлетев к Андрею, она хотела ударить его, но остановил спящий ребёнок. Тогда, не желая терпеть унижения, она плюнула Андрею прямо в лицо и, гордо подняв голову, направилась к дверям.

– Урод, помешанный на всяких экстрасенсах, ты ещё обо мне пожалеешь!

– Я уже пожалел!

*

– Ой, спасибо, папа! Все было очень вкусно, как всегда, наелась до отвала, – Наташа встала из-за стола и, потягиваясь, посмотрела в окно. – Как он там?

– Плохо, страдает очень. Похудел, как только эта дамочка от него сбежала. Да и на работе, я слышал, вроде как проблемы. Няню найти никак не может, а с ребёнком никуда больно-то и не выйдешь. Я ведь в этом деле не помощник – сердечник со стажем и с внуком посидеть никак не могу, – Кирилл Сергеевич подмигнул дочери, и начал укладывать грязную посуду в машину. – Я рад, что не возникло проблем с чтением мыслей, это была самая рискованная сцена.

– Папа, да ты что, это вообще прошло легко – у него все мысли на лице были написаны, там не надо было обладать необычным даром, чтобы суметь понять, о чём он думает. Вот незаметно огреть его по башке было гораздо сложнее – боялась лишить остатков разума, а мне с ним ещё жить и жить.

– Да ладно тебе, небольшая встряска твоему муженьку только на пользу пошла, мозги хоть на место встали. А то я уже сам хотел с ним поговорить по-мужски.

– Папа! Прошу тебя, не начинай!

– Да ничего я не начинаю. Это я так, просто размышляю вслух. Не обращай внимания на мой старческий бред. И вообще, думаю, что тебе пора возвращаться, а то мало ли, что он ещё натворить без тебя успеет. За ним глаз да глаз нужен. А то придумал – с няней шуры-муры разводить. Вот гадёныш!

Наташа нахмурила брови, и Кирилл Сергеевич поспешил её успокоить:

– Доча, не нервничай! Это я так, сгоряча вырвалось. Да ты и сама подумай, как его ещё назвать? Но ты определённо молодец, мама бы тобой очень гордилась. Мы с ней по молодости много успели накуролесить, весь союз объездили с гастролями, пока ты не родилась. Вот жизнь была! Сколько сценариев я для неё написал, и не сосчитать, но это того стоило, – Кирилл Сергеевич вздохнул и смахнул крошки со стола в подставленную ладонь. – А ты вся в неё пошла, такая же артистка. Одним словом – талант!

– Да ладно, прямо уж и талант, – недовольно заметила Наташа, разглядывая покрытое веснушками лицо. – Мама хоть красивая была, а я не пойми что получилась. Но ты прав, думаю, пора возвращаться. Я так соскучилась по Тёмке, ты даже не представляешь!

*

– Милый, ты дома? Я вернулась! Они меня не взяли – забраковали, представляешь? Я им не подхожу по каким-то там непонятным критериям. С ума сойти! Они меня отпустили, чтобы я осталась на Земле и сама смогла воспитать нашего сына и подготовить его. Дорогой, я так счастлива! Теперь мы сможем всегда быть вместе, всю жизнь! Правда, они лишили меня способности читать чужие мысли, но, по сравнению с остальными новостями, это ведь такая ерунда!

4 Лучше всякого лекарства

Ксюша втянула в себя тяжёлый, пьянящий аромат белой акации и прикрыла окно:

– Немного проветрили, думаю – достаточно. Сегодня прохладно, как бы тебя не продуло. Если что, на ночь ещё откроем.

Клавдия Петровна, маленькая, сухощавая, сидела на краешке кровати, положив руки на колени и, вздыхая, разглядывала огромный шкаф.

– Мебель, жалко, оставили, – тихо произнесла она.

– Мам, ну зачем нам таскать эту рухлядь? Она по дороге развалится вся. И куда я это, по-твоему, должна деть? – Ксюша рукой быстро прочертила в воздухе дугу и подошла к матери. – Просто на новом месте всегда непривычно. Но я специально все твои вещи разложила на виду, чтобы ты скорее освоилась.

Заметив, что старушка нахмурила брови, она присела рядом и, обняв её за худенькие плечи, быстро добавила:

– Не понравится, потом переложишь, на свое усмотрение. Мам, да всё будет нормально, сама скоро увидишь.

– Не надо было мне уезжать из дома, там уж свой век доживать, – вдруг резко заявила Клавдия Петровна. – Да и за могилкой теперь некому ухаживать.

– Да не говори ерунды! – вскочила Ксюша. – Ну что ты такое говоришь? Ты будешь жить долго и счастливо. И к папе мы будем ездить часто. Вот как только скажешь, так Серёжа сразу нас и отвезёт.

– Бабушка, а это наш Лев! – В комнату вбежала Даша. Она крепко прижимала к груди полосатого рыжего кота с испуганными янтарными глазами. Девочка положила его на кровать, но Клавдия Петровна тут же закричала:

– Куды? Брысь! Разве можно скотину в постель?

– Лёва не скотина, он член нашей семьи! – уверенно заявила девочка и наморщила носик, – Так папа говорит. И он всегда здесь спит!

– Даша, иди к папе, не мешай бабушке. Она устала с дороги и хочет отдохнуть. – Ксюша вытолкала упирающуюся дочку из комнаты и прикрыла дверь.

– Кошкам не место на постели, не дело это, их приучать, – хмуро заметила Клавдия Петровна.

– Да никто его не приучал, он сам. Мама, да не волнуйся ты так. Ну, хочешь – мы не будем разрешать ему входить к тебе в комнату? Он у нас всего пару недель, ещё не привык. Серёжка всё хотел такого же кота, как у соседей с первого этажа, вот и подобрал рыжего на улице. Наверняка соседский кот его папаша, уж больно они похожи. Жалко его, он ведь у нас очень тихий, его и не видно почти, целыми днями спит или гуляет. Мы сами его редко видим.

*

Погода резко испортилась. Обезумевший ветер сгонял чёрные тучи в кучу, словно упустивший своё стадо пастушок, и время от времени со злостью щёлкал кнутом.

– Куды пшёл, а ну, стоять! – удары слышны были всё чаще, козы бегали по полю и надрывно мекали. Володька-пастух лупил что есть мочи, перейдя отчего-то на шепот: – Я кому сказал? А ну, брысь отсюда!

Клавдия Петровна открыла глаза и, облизав пересохшие губы, шумно вздохнула.

– Мама, я вас разбудил? – Серёжа тихонько прикрыл окно. – Да коты орали на улице. Я подумал, что спать вам не дадут своими криками, вот и решил шугнуть. Да вы спите, мама, я уже ухожу.

Скрипнула дверь, и шаги потихоньку замерли. Некоторое время Клавдия Петровна лежала неподвижно, затем закряхтела и легла на бок. Достав из-под подушки фонарик, она посветила на часы, висевшие на стене. Поняв, что ещё рано, хотела снова заснуть, но вскоре передумала и села на кровати. Сощурив глаза, долго смотрела в хмурое небо, напряжённо шевеля губами.

Внезапно тёмное пятно ударило в стекло и заметалось по подоконнику, заставив Клавдию Петровну встать и непроизвольно схватить рукой висящий на груди нательный крестик.

– Вот паразит! – раздражённо бросила старушка, подойдя к окну, и замахала руками, надеясь спугнуть кота. Весь мокрый и взъерошенный, Лёвка даже и не думал убегать. Он лишь беззвучно раскрывал пасть и постоянно отряхивался. Распахнув окно, Клавдия Петровна хотела столкнуть кота вниз, но не смогла до него достать. Тот, почуяв недоброжелательность, исходившую от старушки, забился в углу и не желал подходить ближе. Затворив створку, Клавдия Петровна медленно прошла к кровати и, тяжело вздыхая, легла.

Гроза не стихала, раскаты грома входили в крышу и словно пронизывали весь дом насквозь, гулко бухая в подвале по трубам и мешая заснуть. Проворочавшись с час, Клавдия Петровна села и достала из стоявшей в изголовье сумки фотографию с траурной ленточкой. Она долго рассматривала лицо пожилого мужчины, но, вдруг, увидев в его глазах осуждение, испуганно посмотрела в сторону окна. Кот, явно ждавший этого момента, сразу же отреагировал, раскрыв пасть. Капли не долетали до несчастного, но его всего трясло от холода.

Они так и сидели некоторое время, но вскоре старушка уже не могла переносить этот взгляд, полный немого упрека, и побрела к окну. Кот сразу же зевнул и потянулся, правильно истолковав намерения Клавдии Петровны. Та же, открыв окно и подождав, пока кот войдет, сразу погнала его прочь из комнаты, угрожающе размахивая руками. Закрыв за Лёвой дверь, она облегчённо вздохнула, поставила портрет мужа на комод и, схватив начатое вязанье, села в кресло.

*

Слякотная погода простояла недолго, но Даша все же успела подцепить простуду и уже второй день мучительно кашляла. Ксюша бегала между больной дочерью, нуждающейся в уходе, и пожилой матерью, требующей внимания.

– Мама, ты бы хоть дверь открывала, а то сидишь тут целыми днями, не выходишь совсем.

– Нет, что ты, закрой! – занервничала Клавдия Петровна. Она разложила на постели разноцветные клубки и придирчиво их разглядывала. – А не то он зайдет. Волос ещё тут не хватало. Он мне в прошлый раз всё белье попачкал, меняла после него.

– Мам, постираю, не вручную же.

– Не надо мне вашего кота. Вы завели, вот у себя и держите, а ко мне пусть не лезет. – Клавдия Петровна поправила очки и усердно закрутила рукой, наматывая нить на клубок, и давая понять, что решения своего менять не будет.

– Как скажешь, мам. Жалко просто котейку. – Не дождавшись ответа, Ксюша вышла из комнаты и поспешила к дочери.

Весь день Клавдия Петровна слышала надрывный кашель из соседней комнаты и торопливые шаги в коридоре. Она несколько раз бралась за своё вязанье, но откладывала спицы в сторону и подходила к окну. Иногда включала телевизор и почти сразу же выключала, заслышав плач за стеной. Вскоре она и сама слегла, вставая лишь изредка, чтобы глотнуть воды.

В одну из душных ночей она не могла заснуть и лежала, разглядывая сверкающие звёзды, да макушки деревьев, болтающиеся на ветру. Внезапно на улице лязгнул металл и на подоконник запрыгнул взлохмаченный Лёва. Выгнув спину, он злобно смотрел вниз, издавая угрожающие утробные звуки. Клавдия Петровна откинула одеяло и поспешила к окну:

– Ах ты, окаянный! Ребёнка разбудишь. А ну, брысь отсюда! Пшёл вон! – она шёпотом гнала наглеца.

Неожиданно рядом с Лёвой возник большой серый кот. Злобно урча, он вывернул голову и напал на испуганного противника. Сцепившись, они не удержали равновесия и упали вниз, на крышу пристроенного к дому магазина. Клавдия Петровна высунула голову наружу и где-то совсем рядом услышала жалобное «мяу». Лёвка легко запрыгнул на подоконник и, задрав кверху роскошный хвост, с надеждой посмотрел на Клавдию Петровну. Старушка хотела было вновь прогнать кота, но разглядела на крыше серого разбойника.

– Вот шельмец! – она быстро втащила кота в комнату, и уже через мгновение Лёвка лежал на кровати, вылизывая шерсть и всем своим видом давая понять, что занял своё законное место. Рассеянно поглаживая кота по шее, Клавдия Петровна нащупала небольшую шишечку. Задрав Лёве голову, она осмотрела ранку.

– Что, потрепал тебя этот разбойник? А ты не сдавайся, ты же лев! Но уж больно трусливый. – Обработав покрасневшее место зелёнкой, она скинула кота на пол, отряхнула ночнушку и легла спать.

*

– Бабушка, а правда, Лёва у нас красивый?

– Очень красивый! – с готовностью подтвердила Клавдия Петровна, почёсывая кота за ушком.

– Вот видишь, – заметила Ксюша, – а ты вначале невзлюбила его.

– Просто бабушка не знала тогда, какой он хороший, а сейчас знает. – Даша лежала на кровати рядом с любимцем и заглядывала ему в глаза.

– Ну, ещё бы, вон какой артист, песен сколько знает. – Клавдия Петровна поглаживала уже шейку. Внезапно рука её замерла, и она задумчиво уставилась на кота. Затем, перевернув Лёвку на бок, она стала внимательно его разглядывать.

– Блох, что ли, завёл? – Ксюша встревожено наблюдала, как мать отпрянула от кота, явно что-то увидев.

– Блохи? Нет, что ты, – успокоила она дочь, – нет у него блох. Клещей пару раз находила, а так он чистенький.

– Надо обработать место укуса.

– Да я смазывала, – вздохнув, она продолжила недоумённо теребить светлую шёрстку. – В том-то и дело, что смазывала.

Вечером Клавдия Петровна встретила кота с прогулки, а затем тщательно его осмотрела. Лёвка довольно щурил янтарные глаза.

– Ах ты, хитрец! – нащупав едва заметную ранку на шее, воскликнула старушка и пригрозила пальцем. Затем она прошмыгнула в коридор и, подсвечивая себе фонариком, достала из шкафчика флакончик с ярко-красным лаком для ногтей. Прикрыв дверцу, она уже сделала пару шагов в сторону комнаты, но, улыбнувшись, повернула назад и достала еще один пузырёк, на этот раз синего цвета. Сунув их в карман, она поспешила к коту. Тот спокойно позволил накрасить себе коготок на задней лапке, лишь только поморщился от резкого запаха и, уткнув нос в шерсть, продолжил дремать.

С утра пораньше Клавдия Петровна выставила ничего не понимающего сонного кота за окно. Зевнув пару раз, он спрыгнул с подоконника на крышу. Кивнув своим мыслям, старушка пошла на кухню пить чай, чтобы скоротать время. Как назло, Лёвка загулял, пропустил обед и пришёл уже ближе к вечеру, сразу же уткнув морду в миску с едой.

Как только кот доел последние кусочки рыбы, Клавдия Петровна в нетерпении подхватила его на руки и утащила к себе в комнату. Осмотрев лапы и не обнаружив ни одного накрашенного коготка, она радостно вскрикнула:

– Ага, вот ты и попался! И кто же из вас Лёва? Сознавайся! Ну и хитрецы, – рассматривая кота со всех сторон, бормотала Клавдия Петровна. – А как похожи, не отличишь ведь.

Положив кота на постель, она достала пузырек с синим лаком.

– Будешь у меня Лёвушкой. Ясно тебе? – закрашивая коготь на лапе, объясняла она ему. – Тот Лёва, значит, а ты Лёвушка. – Клавдия Петровна никак не могла взять в толк, как братья смогли всех обмануть. В том, что они родственники, у неё не было никаких сомнений. Возможно, если поставить их рядом, отличия и найдёшь, но уж больно незначительными они будут. – И что мне с вами делать? – поглаживая мурлыкающего кота, она крепко задумалась.

*

– Мама, мы с бабушкой на улицу, так что нас не ищи, – Даша вытащила из салата кусок помидора и засунула его в рот.

– Хорошо, только надолго не пропадайте. А то знаю я вас, уйдёте и с концами. – Ксюша быстро резала курицу на маленькие кусочки, не обращая внимания на путающегося под ногами кота. – Скоро обед будет готов.

– Да мы успеем. – Даша, схватив кусок колбасы, выбежала из кухни. Ксюша высыпала в сковороду мясо и, закрыв ее крышкой, убавила огонь.

– Я так рада, что маме у нас хорошо, – она присела на стул и, довольная, посмотрела на мужа.

– Я тоже рад, что тёща освоилась. А ещё я рад, что она умеет печь пироги. – Сергей погладил себя по небольшому животику и, зевнув, довольно развалился на диванчике. – И блины, какие у неё блины! – вспомнив кулинарные таланты тёщи, он незаметно стащил со стола кусок колбасы.

Но Ксюше было не до этого:

– А ведь вначале она стеснялась даже холодильник открыть.

– Скоро тебя из кухни выгонит.

– Да ладно, если ей это в радость, то пусть. Я не против. – Ксюша неожиданно опустилась на пол и попыталась что-то рассмотреть под газовой плитой.

– Ты что там найти надеешься, кусочек мяса? Ну, так Лёву засунь, он быстрее достанет.

– Да лак я потеряла.

Сергей присвистнул:

– Так ты ещё думаешь их найти? Говорю же, Дашка взяла, больше некому.

– Она говорит, что не брала. – Ксюша отряхнула колени и задумчиво оглядела кухню.

– Да ладно, – усмехнулся Сергей, – а то ты не знаешь её тягу к рисованию. Мне вот только интересно, где она их использовала, очень надеюсь, что всё-таки на улице. Не хотелось бы наткнуться в самом неожиданном месте на следы её творчества.

– Те я уже не ищу, у меня сегодня ещё один лак пропал. В начале лета исчезли красный и синий, а теперь вот зелёного нет нигде.

– Точно тебе говорю – Дашка где-то втихаря рисует! – Сергей все никак не мог успокоиться. – Да ты вспомни, как она все обои в зале разрисовала.

– Ну, не знаю. – Ксюша ещё раз осмотрела кухню, и взгляд её остановился на робко выглядывающем из-за дверного косяка Лёве. Немного постояв на пороге, он прошел внутрь и начал тереться о ноги хозяйки.

– А похудел-то как! Опять по невестам бегал? Ну, что мне с тобой делать? На, жри, обормот, и когда ты только наешься!

5 О пишем, А в уме

Прихрамывая, Альбина зашла в дом и кинула сумочку в угол. Нагнулась, чтобы снять тесные босоножки, и тут же ощутила толчок в спину – сын Костик пробежал мимо неё в свою комнату.

– И куда это мы спешим? – с трудом удержав равновесие, она мрачно уставилась на отпрыска.

Костик притормозил на пороге, настороженно глянул на хмурую мать, оценивая её настроение и свои шансы, и торопливо объяснил:

– Да я к Коляну забегу, он с машиной просил помочь. Я ненадолго, там делов на пару минут, у него просто задняя фара чудит. Быстренько посмотрю и домой.

– Никаких Колянов! – твёрдо заявила Альбина, рассматривая натёртые пальцы ног. – Выпускные на носу, а они носятся с этой машиной, как оголтелые. Я не пойму, для кого мы с отцом стараемся, такие деньги на репетиторов тратим? А Наталья Валерьевна, между прочим, многим помогла поступить. Что она сейчас сказала? Что тебе надо сидеть и корпеть над учебниками, если хочешь поступить в универ. Кому это надо, нам или тебе?

– Не мне, это точно, – тоскливо пробормотал Костик, поддевая ногтём кусочек отставших от стены обоев. Он уже понял, что мать явно не в духе. – Я бы лучше в каблуху пошёл.

– В каблуху бы он пошёл! – заметив выглянувшую из своей комнаты свекровь, Валентину Матвеевну, Альбина адресовала свои слова уже ей. – Вы только посмотрите на него! Мы стараемся, из кожи вон лезем, чтобы он мог получить высшее образование и достойную профессию, а он в каблуху хочет!

– Так, может, это мечта всей моей жизни! Может, мне нравится машины ремонтировать! – с вызовом прокричал Костик.

– Ничего ты в жизни не понимаешь, о будущем не думаешь. Это сейчас нормально, пока молодой, а вот будет тебе лет сорок-пятьдесят, вот тогда и оценишь нашу с отцом заботу, увидишь, что мы были правы. Твой Колька так и будет до старости под чужими машинами ползать да грязные железки перебирать. От запаха бензина не отмоется, так и будет ходить, вонять на всю округу.

– Да ну вас всех! – обиженно выкрикнул Костя и скрылся в своей комнате.

– А, может, пусть ковыряется в своих железках, коль ему так хочется? – тихо предложила Валентина Матвеевна, но слова прозвучали для Альбины, словно звучная пощёчина – хлёсткая и обидная.

– Как это? Что вы такое говорите? – выпучив глаза, она уставилась на свекровь. – А если он опять передумает? В первом классе он мечтал стать космонавтом, во втором пытался нам доказать, что лучше профессии, чем агрономом, не существует, в пятом «обрадовал» желанием стать ветеринаром, в седьмом уверенно заявил, что хочет быть слесарем, а сейчас вот автомехаником надумал. Выбор профессии – это серьезно, на всю жизнь. Нельзя относиться к этому так бездумно. Надо всё хорошенько взвесить и решить, где ему будет лучше.

– Да делайте, как хотите! Я просто так сказала. – Валентина Матвеевна устало взмахнула рукой и, грузно переваливаясь с ноги на ногу, побрела в кухню.

Альбина с триумфом бросила вдогонку, словно поставив жирную точку в разговоре:

– Вы своего сына даже в лагерь летом не отпускали и в институт его сами пристроили, вы же рассказывали! И Максим рад, что послушался вас тогда. Вот и мои дети поймут, когда вырастут, что я для них стараюсь!

Не ожидая ответа, она прошла в детскую. Тринадцатилетний Денис лежал на диване и сосредоточенно смотрел в учебник, первоклассник Лёва склонился над раскрытой тетрадью и аккуратно выводил в ней буквы. Увидев, что все заняты делом, Альбина прошла в ванную комнату. Намыливая руки, заметила, что вода в ванне плохо уходит, и насупила брови. Заслышав же голос мужа, сделала глубокий вздох и схватила висящее на стене полотенце.

– Мам, сама посуди, мне что, в драку с ним лезть? Ну, задел он её случайно, с кем не бывает! К тому же он сразу принёс свои извинения и всё объяснил. А она прямо в магазине концерт устроила!

Альбина выскочила в коридор с перекошенным лицом.

– Не случайно он меня задел! Ясно? Не случайно! Я что, дура? Не могу отличить, когда случайно задевают или когда специально хватают за задницу? А извинился, потому что тебя увидел. Он же не знает, что это ты с виду такой грозный, а на деле даже не можешь жену защитить, когда её мужик какой-то лапает.

– И что я должен был сделать? – округлил глаза Максим и, ища поддержку, бросил растерянный взгляд на мать, но та, качая головой, зашла в свою комнату. – Морду ему набить? Мужик принёс свои извинения, сказал, что случайно. Думаю, этого достаточно.

Просвистевший затейливой птичьей трелью дверной звонок не дал Альбине ответить мужу, она угрюмо прошла мимо него к окну, на ходу поправляя растрепанные рыжие волосы. За обвитым диким виноградом забором застыла в ожидании учительница физики, жившая через два дома от них. Размышляя, кто из детей успел набедокурить на этот раз, Альбина поспешила на улицу.

– Здравствуйте, я к вам на минутку, муж ждёт в машине, – Маргарита Сергеевна, отказавшись войти в дом, сразу перешла к делу. – Денис вам уже рассказал, что произошло?

Альбина недоуменно покосилась на мужа, но тот смотрел на учительницу, явно не понимая, о чём речь.

– Вижу, что нет, – сделала вывод Маргарита Сергеевна. – Ваш сын сегодня после уроков устроил разборку с одноклассником на школьном дворе. Про причину драки они умалчивают, – учительница быстро вываливала на родителей подробности, а они стояли с глупыми лицами и внимательно слушали, хотя половина слов пролетала мимо ушей. – У Егора разбит нос, но дело могло быть намного хуже – мальчик мог неудачно упасть и повредить голову. Его отец сказал, что он никому не позволит обижать его сына и не оставит без внимания это происшествие. Хотелось бы узнать, что вы думаете обо всём этом, ведь надо что-то делать, как-то решать вопрос.

Маргарита Сергеевна резко замолчала и явно ждала ответа, но Альбина не знала, как реагировать и стояла, переминаясь с ноги на ногу, как когда-то в детстве у доски.

– На занятиях он постоянно спорит с учителем, пререкается, – раздражённо продолжила Маргарита Сергеевна, – перебивает и мешает вести урок. Я ему постоянно говорю, что дома он обязан подчиняться родителям, а в школе учителю, но он меня не слушает.

Автомобильный гудок вынудил Маргариту Сергеевну завершить монолог. Ещё раз повторив, что они обязаны принять меры, она сообщила обескураженным родителям, что ждёт их завтра с утра у себя в кабинете и, торопливо кивнув, поспешила к машине.

Вернувшись в дом, Альбина сразу увидела Дениса. Тот стоял, подпирая стену и мрачно разглядывая потолок.

– Опять драка? – потребовала она объяснений, но тот лишь вздохнул и даже не посмотрел на мать.

– Да из-за девчонки они, – из комнаты выглянул Лёва, обрадованный, что можно устроить незапланированный перерыв. – Горюнов у неё ручку отнял, а она сразу в слёзы, как маленькая. Да и не дрались они, так, пару раз друг другу вдарили. Разве это драка! – разочарованно сообщил мальчишка и захлопнул за собой дверь.

Схватив за руку пунцового Дениса, желающего отомстить за предательство брату, Альбина в ярости прокричала сыну:

– Неужели ты не понимаешь, что так делать нельзя! Ты не должен устраивать драки! Если что-то произошло – подойди к учителю и расскажи. Не хочешь говорить учителю – расскажи нам. Неужели ты думаешь, что мы тебе не поможем.

– Как вы мне поможете? – психанул Денис.

– Нельзя решать споры, устраивая мордобой, – уверенно заявил молчавший всё это время Максим,– это неправильно.

– Да какой мордобой? Не было ничего такого!

– Уроки сделал? – переменила тему Альбина.

–О! – тут же простонал Денис, – да не задали нам ничего!

– Как это не задали? Тогда устные учи, историю или географию, – насел на отпрыска Максим.

Альбина покачала головой. Все её мысли уже занимали замоченные ещё с вечера грузди. Оставив мужа разбираться с сыном, она поспешила в ванную и быстро переложила грибы в другой таз. Грязную воду выплеснула прямо в ванну. Почти сразу поняла, что поспешила – вода постепенно замерла, даже не думая уходить в сливное отверстие. Чертыхнувшись, Альбина громко, на весь дом позвала мужа:

– Макс! Я ведь тебя просила прочистить трубы!

– Я тебе что, сантехник? – Максим мелькнул в дверном проёме. – Я не умею, надо найти сантехника.

– Ну, так найди! – Альбина выскочила из ванной и наткнулась на детей. – Уроки уже сделали? – Лёва и Костя тут же сбежали, Денис замешкался.

Вбежав в кухню, Альбина потребовала от мужа устранить проблему, но тот пытался увильнуть.

– Да могла бы и сама позвонить, это же не трудно.

– Вот именно, что не трудно! – накинулась на него Альбина, – и я не понимаю, почему ты до сих пор не позвонил, почему всё должна делать я сама!

Ссора обещала перерасти в нечто большее, но неожиданно вмешалась свекровь:

– Да ладно вам ругаться, – примирительно и ласково заговорила она, заглянув в кухню. – Альбиночка, ты позвони, пожалуйста, сама, а Максим пока делом займётся и укоротит мне клюку. А то я купила, а она неудобная. Я уже всё измерила, много не надо отрезать, шесть сантиметров всего.

Тихий монотонный голос подействовал на всех отрезвляюще, и уже через минуту Альбина спокойно сидела за столом и искала в записной книжке номер сантехника, а Максим бегал по дому и вспоминал, куда положил ручку. Наконец, раздобыв у детей листок бумаги, он присел рядом с женой и погрузился в замеры и странные подсчёты. Альбина вскоре бросила листать блокнот и не сводила заинтересованного взгляда с мужа, который уже снял резиновую насадку и делал пометки на черенке, отмеряя расстояние при помощи линейки.

– И на сколько сантиметров ты собрался обрезать? – не выдержала Альбина.

– На восемь.

Вглядываясь в лицо мужа, она помолчала минуту, пытаясь понять, не шутит ли он. Затем недоумённо спросила:

– Почему на восемь? Тебя же мама просила на шесть укоротить.

– Так как раз на шесть и получится.

Альбина наморщила лоб, брови её поползли вверх:

– Это как?

– На восемь укорочу, а потом ещё ведь прибавится два сантиметра, когда я насадку надену. Я всё измерил, она как раз два сантиметра даёт.

– Мама уже всё измерила, – медленно выговаривала слова Альбина, – и попросила укоротить на шесть сантиметров, понимаешь, она просила отрезать шесть сантиметров, а не восемь.

– Так я на шесть и укорочу! – злился Максим на непонятливую жену.

– Ты отрежешь восемь сантиметров, и клюка станет короче на шесть?

– Так ведь насадка ещё будет! Говорю же тебе, я всё измерил. Клюка восемьдесят сантиметров, я восемь отрежу, будет семьдесят два, плюс насадку надену, всего семьдесят четыре. Клюка будет короче на шесть сантиметров, чего тут непонятного?

Альбина вскочила со стула, швырнув блокнот:

– Мама просила отрезать шесть, поэтому ничего не замеряй, а просто тупо отрежь от этого черенка шесть сантиметров.

– А потом…

– А потом, если мама скажет, пойдёшь и отрежешь ещё, сколько она скажет. Отрезать ты всегда сможешь, а вот надставить – уже нет.

Максим хотел возразить, но ему помешали вопли Дениса. Альбина, бросив мужа, рванула на крик. Денис копошился под ванной, на кафельном полу была огромная лужа, валялся вантуз.

– Ты что наделал? – выхватив из рук сына тряпку, она стала собирать воду в ведро, но внезапно хлынул новый поток. Отодвинув мальчишку в сторону, Альбина подставила под трубу тазик и поняла, что он будет полон уже через несколько секунд. – Давай ещё таз!

Они в растерянности метались по ванной, пока в дверях неожиданно не появился Лёва:

– А дырку заткнуть пробкой не судьба? – удивлённо спросил он, наблюдая за жалкими потугами справиться с потопом.

Альбина схватила резиновую пробку, висевшую на цепочке прямо перед её лицом и, заткнув дырку, облегчённо вздохнула. Рядом в мокрых носках топтался Денис.

– Ты зачем полез, куда тебя не просили? – раздражённо поинтересовалась Альбина.

– Так я помочь хотел, – обиженно надул щёки Денис.

– Шагай отсюда, помощничек, – выгнала его Альбина и продолжила уборку. За спиной послышался смешок Костика, но почти сразу умолк, раздались тяжкие вздохи, звук затрещины и возмущённый вопль Дениса:

– За что?

– Давайте, бегите, не мешайте матери, раз уж помочь не в силах, – бросила Валентина Матвеевна внукам в спину. – Ну и дети пошли! Вот нами родители особо не занимались, заняты были в поле с утра до вечера, а мы всё сами делали. И ничего, справлялись! Придут, бывало, вечером, а у нас уроки уже выучены, дом убран, огород прополот. Сейчас же столько сил тратишь и времени, а толку от них никакого, легче всё самой сделать, чем им доверить. Ведь любая мать больше всего на свете хочет, чтобы её ребёнок вырос достойным человеком.

– И не говорите, мама! Я вот бьюсь с детьми, всё стараюсь им помочь – и уроки вместе делаем, и к репетиторам возим – а отдачи никакой. – Альбина, вытерев уголком блузки неожиданно выступившие слезы, откинула со лба мокрые волосы. – Приходится самой всё делать – иначе никак. Видите же, что происходит – никакой самостоятельности у них нет, привыкли, что мама всё сделает, а сами ничего не могут.

– Я и говорю, беспомощные мужики нынче пошли, ничего не умеют.

Тяжко вздохнув, Валентина Матвеевна покачала головой и, опираясь на клюку, побрела к себе в комнату.

Альбина же, закончив устранять последствия потопа, поспешила в детскую. Денис удобно устроился на диване и тоскливо читал книгу, Лёва увлечённо рисовал разноцветные машинки.

– Что с уроками?

– Немного осталось, – вздохнув, младший отодвинул альбом в сторону и раскрыл тетрадь. Старший сделал вид, что поглощён учебником химии.

Альбина села рядом с Лёвой за стол и сразу же из открытого окна услышала голос мужа. Чуть привстав, она увидела за забором соседа, что жил напротив. Взгляд упал на понуро свисающие рыжие усы, и губы сами собой растянулись в улыбке – уж больно похож был тот на таракана из детской книжки, что вечерами читала она детям, когда они были маленькими.

– Да тормознул я немного, – вроде как оправдывался Максим, крутя в разные стороны клюку. – Но теперь уже понял, что надо шесть отрезать. Спасибо, что разъяснил.

Альбина насмешливо разглядывала мужа, озабоченно чесавшего затылок, и чувствовала, что настроение улучшается прямо на глазах. Внезапно за калиткой, куда зашёл сосед, что-то загромыхало, сразу же последовал возмущённый женский крик и по всей улице поплыл протяжный голос:

– Да что же это такое творится! Ах ты, сиська тараканья! А ну, сделай всё, как было.

Альбина вздохнула и захлопнула окно.

– Всё, готово! – радостно сообщил Лёва и придвинул к матери тетрадь. Альбина склонилась над столом, внимательно водя по строчкам пальцем и беззвучно шевеля губами. Неожиданно она замерла и огорчённо выкрикнула:

– Ну, надо же! Котер! Посмотри, что ты написал!

Лёва испуганно уткнулся в тетрадь, желая понять, что натворил.

– Виной твоя невнимательность! – выговаривала ему мать. – К тому же написал сразу в чистовик, а нужно было вначале в черновик, я бы проверила, а затем переписал бы начисто. Была бы пятёрка, а теперь из-за одной глупой ошибки выйдет четвёрка.

– Мам, да здесь всё легко исправить, – с облегчением заявил Лёва. – Надо просто пририсовать палочку и будет «катер». Я всё исправлю!

– Подожди! – Альбина выхватила из рук сына ручку. – Ты только хуже сделаешь. Лучше я сама исправлю, чтобы незаметно было.

– Мама, я сам! – Лёва, всхлипывая, схватил мать за плечо, но та только отмахнулась и уверенной рукой вывела аккуратную палочку с маленькой закорючкой снизу.

6 Горячий хлеб

Валентин Семёнович прошёл мимо жены, хлопочущей у плиты, и обвёл унылым взглядом накрытый к ужину стол. Вздохнув, старик осторожно опустился на диванчик.

За окном уже который день моросил холодный сентябрьский дождик, заливая растущие в палисаднике кусты сортовой сирени. Впрочем, те и не возражали против водных процедур. Устав от палящего летнего солнца, радостно расправили ветки, стряхнули с листьев накопившуюся пыль и с наслаждением поглощали живительную влагу. Трава, и та не спешила расставаться с привычным для себя зелёным цветом, поражая воображение яркостью и блестя мокрыми каплями.

– Рыжиков должно быть много в этом году, – задумчиво произнёс Валентин Семёнович и перевёл взгляд на жену.

– Ой, не надоели тебе ещё эти грибы? – отмахнулась от него Ирина Владимировна. Она нарезала аккуратными тонкими ломтиками хлеб. – Весь погреб уже заставлен банками, каких только нет. А толку-то от них, всё равно никто не ест.

– Да ладно тебе, – Валентин Семёнович хмуро разглядывал выставленные перед ним блюда и не мог решить, с чего начать трапезу, – за зиму все банки освободим.

– Ага, две ложки съешь, а остальное выкинешь, – Ирина Владимировна села напротив мужа и положила на тарелку пару голубцов. Отрезав кусочек, жевала медленно и размеренно, словно не по своему желанию, а просто решив угодить супругу и составить ему компанию.

Впрочем, у Валентина Семёновича также не наблюдалось большого аппетита. Он сидел и тоскливо ковырял вилкой в пиале, снова и снова делая попытки подцепить небольшой маслёнок. Тот постоянно ускользал, но Валентина Семёновича это нисколько не смущало. Очевидно, результат был для него не так важен.

– Опять пересолила, – вскоре пробурчал старик и отодвинул тарелку в сторону.

Ирина Владимировна хотела возразить, но ей помешал раздавшийся из-под стола треск.

– Мурзик! А, ну, брысь, негодник! – легонько пнула она кота. Тот обожал делать себе маникюр, но, к несчастью, использовал для этих целей не совсем подходящие объекты. – Беги на улицу, форточка вон открыта. Деревьев тебе мало, что ли?

Ужин прошёл, как и всегда, скучно и невкусно. Выпив по чашечке горячего чая вприкуску с домашним печеньем, которое показалось им довольно суховатым, супруги переместились в гостиную и даже успели просмотреть перед сном выпуск новостей. Они давно уже делали всё по инерции, ведь новый день не обещал ничего интересного.

*

Мурзик сидел под столом и испуганно смотрел на Валентина Семёновича. Стоило тому отвести взгляд, наглый кот начинал драть когтями боковину новенького дивана. Как только хозяин смотрел в его сторону, разбойник прекращал портить хорошую вещь и сидел с наглым видом.

Дёрнувшись пару раз, чтобы прогнать негодника, Валентин Семёнович проснулся. В комнате было ещё темно, лишь по стенам метались редкие проблески. Из соседней комнаты послышался треск, и Валентин Семёнович понял, что это был не совсем сон. Шикнув пару раз на кота, нехотя включил ночник и потихоньку встал, не желая будить жену.

– С кем это ты воюешь? – услышал он заспанный голос.

– Да кот опять диван дерёт, – раздражённо бросил Валентин Семёнович.

– Мурзик лежит рядом со мной под одеялом, и если ты хорошенько прислушаешься, то услышишь, как он мне ещё и песни поёт. Не наговаривай на кота.

Валентин Семёнович в растерянности остановился в дверях, слушая усиливающийся треск.

– А ведь и правда, что-то трещит. – Ирина Владимировна приподнялась, опираясь на локоть. – Только звук вроде не из зала идёт, а с улицы.

Они бросились к окну.

Кровавые языки пламени бесились в ночи, исходящий от них густой чёрный дым уходил высоко в небо, разделяя его на две части. Где-то совсем рядом горел дом.

Супруги в спешке оделись и выскочили на улицу, под моросящий дождь. На дороге стоял Матвей Петрович и мрачно рассматривал видневшиеся вдалеке силуэты.

– Елошкины, вроде, горят, – бросил он соседям, – хотя, может, и Лёвкины. Не скумекаю никак.

Увидев проехавшего на велосипеде Корпухина, Валентин Семёнович коротко бросил:

– Надо поближе подойти. Отсюда не видать.

– Вы идите, а у меня ноги совсем не ходють, я здесь посижу, а опосля вы мне расскажете. – Старик уселся на лавку у забора, запахнул внахлёст полы куртки и достал сигарету. – Токось не задерживайтесь, а то погода ныне мерзлячая.

Валентин Семёнович быстрым шагом пошёл по улице. Низенькая Ирина Владимировна засеменила следом, не поспевая за долговязым мужем.

В прогоне скопилась толпа зевак. Небольшой деревянный домик полыхал уже давно, среди яркого пламени тёмным пятном выделялись мрачные глазницы окон. Вырывавшееся из них пламя было похоже на огромные ресницы. Огонь то разгорался при порыве ветра, то ненадолго стихал, и создавалось впечатление, что дом растерянно хлопает глазами, не понимая, кто посмел с ним такое сотворить.

Люди наблюдали за пожаром, и лишь несколько человек бегали с вёдрами, пытаясь тушить. Делали они это скорее от безысходности, прекрасно осознавая, что пара вёдер ничего не даст. Но ведь надо было хоть что-то делать! Прямо на дороге стоял высокий белый холодильник, на газоне валялся узел с вещами и пара намокших коробок.

Толпа возбуждённо обсуждала погорельцев и почему так долго не едет пожарная машина, ведь часть находится на соседней улице. Валентин Семёнович в суматохе потерял жену, и теперь напряжённо разглядывал лица соседей, то и дело протирая слезящиеся от дыма глаза. Услышав сирену, он обернулся и увидел Ирину Владимировну. Она схватилась рукой за горло и вся тряслась от непрерывного кашля. Валентин Семёнович бросился к ней и увёл на перекрёсток, подальше от едкого дыма.

Пожарные быстро развернули рукава и направили мощные струи воды на дом. На толпу сразу же повалил густой серый дым, и люди в спешке начали разбегаться, прикрывая ладонями лица. Супруги не спеша пошли по улице.

Дом рухнул, когда они уже подходили к своему участку. Матвей Петрович в поисках новостей переместился к Немаковым – те вернулись с пожара раньше. Они стояли у ворот и обсуждали случившееся.

Валентин Семёнович вошёл в избу и скинул мокрую куртку. Несмотря на заметно ощутимое кожей тепло, поёжился. Щёки горели, словно он всё ещё был на пожарище, тело же промёрзло до костей, даже ногти ломило от холода. Валентин Семёнович поспешил на кухню и долго грел руки о горячую кастрюлю. На душе было тяжко, словно что-то крепко держало, не отпуская.

Ирина Владимировна подошла и протянула мужу серый джемпер. На мгновение мелькнула мысль, что это как раз то, что и не давало покоя. Но, надев мягкий джемпер и ощутив, как тот моментально согрел его своим теплом, понял, что ошибся.

Хлопнула дверца холодильника, Валентин Семёнович некоторое время наблюдал, как жена нарезала тоненькими ломтиками колбасу. Затем, под удивленные взгляды Ирины Владимировны, отломил от буханки горбушку, положил в микроволновку и налил стакан молока.

Горячий, невероятно вкусный хлеб, словно только что из печи, обжигал губы и язык, но Валентин Семёнович торопливо глотал его целыми кусками, не прожёвывая до конца, словно боясь не успеть насытиться. Дуя на хлеб, он запивал его молоком и, улыбаясь во весь рот, так, что по подбородку текла тоненькая белая струйка, приговаривал:

– До чего же вкусно!

7 Неправильные слёзы

Нина застыла перед огромной витриной магазина, торгующего дисками. Пёстрая мозаика, выложенная из ярких обложек, блестела на весеннем солнце и вызывала желание немедленно войти и сделать покупку. Нина поставила ногу на нижнюю ступеньку, но, заметив в отражении стекла недовольное лицо сестры, подхватила стоявшие у ног пакеты и поспешила к припаркованной на обочине машине.

– Дались тебе эти слёзодавилки, – ворчала Валентина, укладывая покупки в багажник. – Поражаюсь я тебе! Не, ну правда – ты и все эти мелодрамы, вообще в голове не укладывается. Слушай, а ты их точно сама смотришь? – подозрительно взглянув на мелькавший затылок сестры, которая уже сидела на заднем сиденье и чем-то увлечённо шуршала, Валентина укоризненно покачала головой, захлопнула багажник и села за руль.

– Соседке таскаю, – весело отозвалась Нина, с силой заталкивая подальше в сумку торчащий краешек коробки с диском, приобретённый украдкой от сестры. – Делать мне больше нечего. Лучше скажи, что ты решила? Неужели поедешь?

– Поеду, – подтвердила Валя, – вот тебя отвезу и поеду.

– Может, с мужем вначале переговоришь?

– А что это даст? Вот урод! – неожиданно прокричала Валя, вцепившись в руль и сбавляя скорость перед резко затормозившей машиной. – А вдруг он выберет не меня, а её, и что тогда делать? И почему я должна соглашаться на развод, меня всё устраивает. Ладно, если бы мы постоянно ругались, так ведь нету у нас такого. Наоборот, ржём, как кони, целыми днями, иногда даже щёки от смеха болеть начинают. И быть такого не может, чтобы я ему надоела, мы женаты всего ничего.

Поправив зеркальце на лобовом стекле, Валя мрачно в него уставилась:

– Не понимаю я, чего ему не хватает? Что он нашёл в ней такого, чего нет у меня?

–Ну, дорогая, на этот вопрос никто ещё не нашёл ответа, а знаешь, сколько желающих было узнать!

Валя обернулась и почти прокричала в лицо сестры:

– А я найду!

Машину повело в сторону и Нина вцепилась в спинку переднего сиденья:

– За дорогой следи!

– У него сейчас футбол, а после наверняка к ней рванёт, – продолжала накручивать себя Валя, явно уже просматривая в голове картины с изменой супруга. – Я в подъезде подожду и посмотрю, в какую он квартиру войдёт, а потом, как только уйдёт, найду предлог, чтобы зайти. Да и не обязательно входить, мне лишь бы она дверь открыла, лишь бы одним глазком на неё посмотреть!

– Да зачем тебе это надо, нервы лучше побереги, не вечные.

– Тебе легко говорить, у тебя брак долгий был и счастливый. А я у Бори четвёртая. Четвёртая, понимаешь ты это? Меня так все и называют – четвёртой женой, словно ждут пятую. А я хочу быть последней!

Неожиданно Валентина всхлипнула и зашмыгала носом. Кинув взгляд на пустое пассажирское сиденье, она уставилась на дорогу и, хлюпая носом, словно маленькая девочка, попросила у сестры:

– Там в боковом кармашке платочек лежит, достань!

Передав сестре платочек, Нина покачала головой:

– Зря ты это задумала. Поговори лучше с мужем, выясни всё, может, ты ошибаешься? Хочешь, я с ним поговорю?

Валя в ответ лишь фыркнула и, остановив машину у дома, угрюмо уставилась в окно, давая понять, что разговор окончен и своего решения она менять не будет.

Неодобрительно покачав головой, Нина выбралась из салона и, подхватив тяжёлые сумки, зашла в подъезд. В квартире, сменив тесные туфли на мягкие тапочки, она сразу же прошла на кухню и занялась продуктами, аккуратно раскладывая их по местам. Когда на столе не осталось ничего, кроме двух коробок с дисками, она бережно взяла их и направилась в зал, на ходу просматривая аннотации. Убрав один диск на полочку, с трудом втиснув его в тесный ряд, другой она оставила на диване и вернулась на кухню, спеша приготовить обед.

Дочь Даша пришла как раз в тот момент, когда суп был почти готов, а котлеты уже лежали на большой тарелке, украшенные веточками свежей петрушки. Восхитительные ароматы носились по квартире, но вскоре им становилось тесно, и они вылетали в открытую форточку. Глубоко втягивая воздух носами, и задирая головы вверх, прохожие с интересом рассматривали окна, гадая, откуда идут такие аппетитные запахи.

Даша кивнула матери и, придерживая Мишутку, сидевшего в сумке-кенгуру, быстро прошла в свою бывшую комнату. Сидевшие на полочке мягкие игрушки терпеливо ждали свою хозяйку и не позволяли забыть о детстве. Достав из сумки небольшого рыжего медвежонка, Даша усадила его рядом с друзьями и щёлкнула по носу синего зайца. Тот чудом не упал, когда радостно наклонил голову вперёд. Мишутка довольно загукал.

– Ты надолго? – заглянула в комнату Нина. – Обедать будешь?

– Нет, я Мишку только покормить. Если уснёт, кофейку выпью.

– Что врач сказал?

– Да что он может сказать! – раздражённо махнула рукой Даша, устраиваясь с сыном в кресле. – Живот мягкий, ребёнок довольный. Значит, молоко хорошо усваивается.

– Тогда чем ты недовольна? – удивлённо спросила Нина.

Даша вздохнула и закатила глаза:

– Мама, ребёнок не какал уже шесть дней. Шесть! А врач даже анализов никаких не взял, живот помял и решил, что всё в порядке. А если что серьёзное, а если он болен?

– Доча, не накручивай себя. Врач в этом лучше разбирается, чем мы. И если он сказал, что всё нормально, значит, так оно и есть. И раз уж мне его Ритка посоветовала, значит, он хороший специалист. Ну не зря же она мед заканчивала, знает, что к чему.

– Мама, тебе его совсем не жалко, да? – бросив мрачный взгляд, поинтересовалась Даша. – Как можно быть такой равнодушной, когда твой внук болен.

– Да чем же он болен? Ты что выдумываешь?– уставилась на дочь Нина, замерев в дверях. – Ты же ничего, кроме груди, и не даёшь ему. Был бы он на искусственном вскармливании, тогда да, но ведь он ничего не ест, кроме твоего молока. Что ты такое говоришь, дочь?

Даша, еле сдерживая слёзы, слегка покачивала Мишутку. Поправив упавшую на лоб жиденькую прядку волос, она неожиданно зло посмотрела на мать и с упрёком повторила, глядя прямо в глаза:

– Даже пожалеть не умеешь!

– Да зачем же мне вас жалеть-то? – Нина тяжко вздохнула. – Что же, вы ничего, кроме жалости, не заслуживаете? А как же любовь? Мне кажется, любовь намного лучше, чем жалость. А вас всех я люблю, даже не сомневайся.

Даша оставила слова матери без внимания. Прижимая сынишку к груди, она грустно гладила его пухлые щёки, размазывая упавшие слёзы.

– Ну, хорошо, если не доверяешь этому врачу, давай я вечером позвоню Рите и она посоветует другого. Только мне уже неудобно ей надоедать. Ну и паникёрша ты у меня! Бросай придумывать всякие ужасы, корми ребёнка и пошли пить кофе, я чайник пока вскипячу. – Нина нежно посмотрела на дочь и поспешила на кухню.

Не успела она расставить на столе приборы, как требовательный и настойчивый звонок оповестил о приходе гостей. Нина распахнула дверь и сразу же отпрянула от густого запаха мочи и лекарств. Прямо напротив неё, на холодных квадратах плитки, сидел, привалившись спиной к стене, мужик. Он так низко опустил голову, что не видно было лица. Волосы скрывала чёрная сальная вязаная шапка, а тело старая, заляпанная грязью и разодранная на плече олимпийка. Такие давно уже никто не носил. На светлых вставках рукава виднелись бурые пятна, о происхождении которых не хотелось даже думать, а на серых штанинах хорошо были заметны засохшие подтёки и налипшая паутина. И даже когда он поднял голову и медленно посмотрел на Нину, даже тогда не признала она в нём своего сына. Усмехнувшись, он попытался встать, уперев руки в заляпанный подошвами пол. Под задранной брючиной мелькнули жуткие раны и Нина, схватившись за горло, прислонилась к дверному косяку. Ромка, немного постояв на шатающихся ногах, вскоре сполз по стеночке вниз и грустно улыбнулся матери:

– Привет!

Слишком много времени прошло с тех пор, как она видела эту, такую родную улыбку. Нина не сводила взгляда с бледного худого лица, на котором из той картинки, что она так трепетно хранила в памяти, сохранились лишь только глаза. По-прежнему немного смешливые и печальные одновременно. И улыбка, которая не раз выручала его и частенько позволяла избежать наказания за свои детские шалости.

– А я вот решил зайти. – Голос совсем не изменился и Нина, всего лишь моргнув, неожиданно вновь увидела перед собой прежнего Ромку. Она сделала шаг вперёд, но её остановил и заставил отпрянуть мгновенно ставший жёстким и чужим взгляд серых глаз. Немного подумав, она всё же вышла на площадку и осторожно прикрыла за собой дверь:

– Как у тебя дела?

– Грустно у меня дела, – Ромка усмехнулся и принялся усердно чесать шею. – Сегодня чуток получше, вот, решил дойти до тебя. Кто его знает, будет ли ещё такая возможность.

– Почему ты не пришёл в больницу? Я договорилась, тебя ждали.

– Мам, да ладно тебе, какая больница, ты сама веришь во всё это? Я не их пациент, зачем я им? Прожить остаток дней в четырёх стенах? Мамуль, ты же прекрасно знаешь, что это не по мне. И какая разница, где умирать, в больнице или на улице? Да нормально всё у меня, ты не думай.

Увидев взгляд матери, быстро добавил:

– Ну, относительно нормально. Натка заботится обо мне, как может. Так что всё океюшки у меня, не дрейфь!

– Может, тебе что нужно? – Нина мельком взглянула на ногу сына, – лекарства там какие-нибудь?

– Да какие лекарства, мать, ты о чём? Ведь прекрасно знаешь, всё равно продам. Ну, не я, так Натаха на опохмел. Да, и когда она придёт, ты уж её не обижай, а то я ей обещал. Только денег ей сразу не давай, сначала убедись, что я того. А то мало ли. Я ей сказал, что деньги получит только в обмен на мой труп. Так что проверь вначале. Она, когда выпить хочет, что только не придумает, лишь бы денег добыть. А так пусть хоть помянет меня, как сможет. Других способов она и не знает.

Нина молчала и не сводила взгляда с его рук, с остервенением расчёсывавших ранки между пальцами. Ромка словно и не замечал, что делает, а сидел, прикрыв глаза.

– Дашка с Мишуткой в гости пришла, – тихо произнесла она.

– Мальчика, значит, родила? – расплылся в беззубой улыбке Ромка. – Как они там?

– Да нормально. Позвать?

– Нет, ты что, не надо, – он сразу встрепенулся и чуть было не упал. – Она же обниматься начнёт и соплями меня всего перемажет. Глупая, у неё ребёнок уже, а она совсем не думает о нём. У меня медкомиссия, между прочим, не пройдена, – попытался он пошутить, но, увидев, что мать помрачнела, вдруг разом сник и поёжился. – Не надо, мам. Она ведь рыдать будет, что, я её не знаю, что ли. Я ведь поэтому и не заходил к ней все эти месяцы. Она как уставится своими глазищами, сил нет терпеть. Я, ведь, не каменный. Она всё болтает, а я закрою глаза и чувство такое мерзкое накатывает, будто помер уже, в гробу лежу, а она склонилась надо мной и плачет, плачет. А я и сказать ей ничего не могу, приободрить мне её нечем. Да и что тут скажешь. Не могу я её видеть, и меня чтобы таким видела, не хочу. Незачем ей меня видеть.

Ромка замолчал, зажмурил глаза, а затем быстро опустил голову. Нина не знала, что сказать, но и слушать тяжёлое дыхание тишины, что начало окутывать её, была не в силах:

– Она обидится, не поймёт.

– Да пусть лучше так. Потом поймёт, когда вырастит. Глупая она ещё, хоть и старше меня, а всё равно глупая. – На губах заиграла улыбка и медленно поползла к ушам, моментально делая худое и бледное лицо моложе. – И ты это, не говори ей, что я скоро умру. И вообще, лучше не говори, что приходил. Расстроится. Она ведь ещё надеется меня перевоспитать, думает, что всё образуется. Пусть помечтает, не надо её разочаровывать, не сейчас. Может, я ещё и протяну пару месяцев. – Опираясь на стену, он медленно поднялся и его слегка качнуло в сторону. Остановив жестом руки шагнувшую было к нему мать, он громко выдохнул:

– Пойду я, пока силы есть. Там Натаха ждёт за углом, дойдём потихоньку. – Нажав локтём на кнопку вызова лифта, Ромка зашёл в практически сразу раскрывшиеся двери и грустно улыбнулся:

– Нормалёк всё! – взмахнул рукой и лифт шумно заработал, заставляя сердце Нины колотиться так, словно оно падало в бездонную шахту.

Она, наверное, так и стояла бы, разглядывая облезлые двери лифта, если бы из глубины квартиры не услышала голос дочери. Испуганно покрутила головой по сторонам, но бездушные стены молчали.

На кухне Даша ловко намазывала масло на ломтик батона:

– Мишка, пока ел, уснул. Но проснуться может в любую минуту. Кто приходил?

– Да соседка. – Нина присела на краешек табуретки, отрешённо наблюдая за дочерью.

– А чего смурная такая? Случилось что?

– Да нет, что могло случиться, устала просто.

Щедро посыпав бутерброд сахаром, Даша откусила от него и подошла к окну, разглядывая неторопливых прохожих. Почти сразу довольная улыбка сменилась на недоверчиво-удивлённую, и Дашка, отбросив бутерброд на стол, распахнула створку. Быстро глотая непрожёванный кусок, она закричала:

– Ромка! – Замерев у открытого окна, долго смотрела вниз, и лицо её постепенно принимало недоумённое выражение. Тогда, высунув голову подальше, она закричала теперь уже что есть мочи:

– Ромка, ты куда? Подожди!

Нина молча сидела и смотрела, как дочь заметалась по квартире:

– Мама, там Ромка внизу! Его надо привести домой. Присмотри за Мишкой, я догоню его, он не мог далеко уйти!

Наконец, Нина решилась и, схватив дочь за руку, встала в дверях:

– Не надо, не ходи.

Дашка смотрела на мать, хлопая ресницами:

– Как это? Мама, я успею его догнать! – Неожиданно тень пробежала по лицу, глаза округлились, и она уставилась на мать. – Это он приходил, да? Говори же, это был он? Почему ты мне ничего не сказала, почему не впустила его в квартиру?

– Даша, успокойся, ты разбудишь сына, – обречённо проговорила Нина, с грустью рассматривая раскрасневшееся лицо дочери.

– Тебе что, его совсем не жаль? Он ведь пропадёт без нас, ему помочь надо.

– Даже если он не хочет, чтобы его спасали?

– Как он может не хотеть этого, о чём ты вообще говоришь? Он ведь мальчишка ещё, у него вся жизнь впереди, а ты уже крест на нём поставила? Его срочно спасать надо, а ты его даже в квартиру пустить боишься, - зло усмехнулась она, рукавом вытирая выступившие слёзы. – Мама, ты что, стесняешься своего сына? Он просто запутался, ему нужно помочь, подсказать.

– Да не нужна ему наша помощь, пойми! Ты что, забыла, какой он в детстве был? Всё сам, да сам. Вот сам и выбрал, по какой дороге ему идти. И советы ему наши тоже не нужны, он прекрасно знал, к чему всё это приведёт, и его это не остановило. Яркие эмоции ему, видишь ли, подавай. Он хотел взять от жизни всё и слишком торопился жить, хотел всё успеть. И поверь, того, что он испытал, на десять жизней хватит.

– Какая же ты жестокая, мама! – Даша, не в силах больше слушать мать, рыдая, выскочила из кухни.

Нина долго сидела, не двигаясь, у окна, пока не услышала короткий детский плач, а вскоре и хлопок входной двери. Только тогда она словно очнулась, медленно поднялась с табуретки и прошла в зал. Повертев в руках коробочку, она, наконец, вытащила диск и вставила в дисковод.

Почти тот час в коридоре зазвучала весёлая мелодия и Нина, немного подумав, всё же пошла на звук и, достав из сумочки телефон, ответила на звонок с незнакомого номера. Недовольный писклявый голос сообщил, что Валентина в данный момент находится в больнице после аварии. Не дождавшись никакой реакции на своё сообщение, женщина фыркнула и добавила, что всё обошлось, пострадавшую уже прооперировали, и сбросила звонок. Некоторое время Нина так и простояла, прижимая молчащий телефон к уху, а потом, быстро собравшись, выскочила из квартиры.

Валька лежала на кровати, одна среди аккуратно заправленных коек, бледная и несчастная. Одеяло, закрывавшее её до самого подбородка, мешало Нине понять, насколько сильно та пострадала. Сама же виновница аварии уверяла, что с ней всё будет нормально. Невооружённым взглядом было заметно, что она страдает, поэтому тем более странно было слышать, как она пытается успокоить сестру:

– Да ничего со мной не случилось. Да точно, точно! Блин, как же мне всё это надоело! Говорю же тебе, на руке порез небольшой, но пришлось зашить. Ну и ушибов полно, всё тело ломит, но переломов нет. Сотрясение небольшое, таблетками какими-то накормили и уколов наставили, голова болит, но уже не так сильно. Всё хорошо у меня.

Неожиданно, в противовес своим же словам, она тихо расплакалась. Нина хотела сесть на кровать, но, испугавшись, что причинит боль своими действиями, отскочила от сестры и завертела головой, оглядывая палату. Не обнаружив нигде стула, она всё же осторожно присела на самый край и погладила Валю по голове, приглаживая растрёпанные белокурые пряди. Но та вдруг взвыла ещё громче.

– Не плачь, всё будет хорошо, ты же сама сказала. Всё заживёт, ты даже и не заметишь, не стоит из-за этого плакать!

– Да я не поэтому плачу.

– И из-за машины переживать так не стоит! Подумаешь, железяка!

– Ты не понимаешь! – уже захлёбываясь слезами, с ненавистью бросила Валя. – Он разведётся со мной, уйдёт к ней. Нет, нет, – увидев, что Нина не верит, заговорила быстро, забыв про слёзы, – я знаю, что говорю. Я ничего не выдумываю. Видела я его пассию. Красивая, стерва! На последнем месяце уже. Идёт так гордо, живот впереди себя на километр выставила. Из подъезда вышли, и он в машину её усадил, за локоток бережно поддерживая. Обо мне никогда так не заботился, как о ней. А она ещё так посмотрела, так улыбнулась, ты бы их видела. Сели в машину и укатили. А я как дура там стояла за деревом, не знала, куда бежать и что делать, чуть про машину не забыла, что на ней приехала. Очнулась на лавке у соседнего дома, хорошо, хоть, недалеко ушла. Что мне делать? – Валя смотрела испуганно и вместе с тем с надеждой. – Он ведь разведётся со мной. А я-то думаю, чего это он к ней зачастил, а она беременна.

– Поговори с Борей, – твёрдо заявила Нина, – пусть всё сам объяснит.

– Ага, а если я всё испорчу? Ведь не ушёл он к ней до сих пор, значит, держит его у меня что-то. Может, не разведётся, – жалобно проскулила Валя, кусая краешек одеяла, – как ты думаешь?

– Я тебе своё мнение высказала. Зачем гадать? Поговори и всё выяснишь. А теперь давай, говори, что тебе привезти, и я пойду, а то не обедала даже сегодня с вами. – Достав из кармана платочек, она хотела вытереть сестре слёзы, но та высунула из-под одеяла забинтованную руку и выхватила его у сестры:

– Там, в ящике, листочек лежит, я медсестре надиктовала, сама не могу пока писать. Ключи там же лежат. До Борьки медсестра не смогла дозвониться, да и не надо. И не торопись, я вздремну пока, вечером приходи, тебя пропустят, я узнавала. Просто скажи, что вещи привезла.

Дверной звонок выманил Нину из комнаты. Пробегая мимо зеркала, она замедлила шаг, мельком взглянула на своё отражение и, поспешно промакнув глаза уголком манжеты, распахнула дверь.

Мрачная Дашка, не глядя на мать, сразу же прошла в свою бывшую комнату:

– Я игрушку забыла, а Мишук без неё капризничать будет, – раздражённо буркнула она, поднимая лежавшего за диваном медвежонка. – Как там тётя Валя?

– Нормально, недельку поваляется в больнице и будет как новенькая.

Внимательно посмотрев на мать, Даша неожиданно замерла:

– Мама, ты плакала? Что случилось? Ты меня обманываешь, с тётей Валей что-то серьёзное, да?

– Да с чего ты взяла?

– С чего я взяла? Да с того, что я ни разу не видела, чтобы ты плакала! Даже когда отец умер, ты и то не одной слезинки не пролила. Я думала, ты умом двинулась, сидела целыми днями на табуретке на кухне, ничего не говорила, а только лишь раскачивалась взад-вперёд. Мама, что случилось? – Неожиданно она глотнула воздух, глаза широко распахнулись, лицо вначале стало красным, затем зелёным с белыми крапинками, а после все краски разом схлынули, и Дашка ухватилась за стену. – С Ромкой что-то случилось?

Увидев, что дочь вот-вот лишится чувств, Нина бросилась к ней и успела подхватить. Усадив на диван, она быстро-быстро заговорила, торопясь успокоить:

– Да ни с кем ничего не случилось. Ну что ты ужасы всякие придумываешь, молоко ещё уйдёт, Мишутка голодный будет. Всё нормально. Я просто фильм грустный смотрела, не удержалась вот, разревелась. Тебе надо обязательно его посмотреть, не пожалеешь! Герои прямо за душу берут и наизнанку её выворачивают.

– Ты плакала, потому что тебе стало жаль выдуманных героев? – уточнила Даша.

– Да, – Нина чувствовала себя неловко, словно её застали за постыдным занятием, – и не вижу в этом ничего плохого, – пытаясь оправдаться, заявила она. – Просто иногда, когда нет настроения, ставлю какую-нибудь мелодраму, и смотрю в одиночестве. А поплачу, мне и легче становиться.

Нина взъерошила непослушные кудряшки дочери и улыбнулась ей:

– Ну, вот, раскрыла тебе свой секрет. А то ты и вправду, наверное, решила, что я не умею плакать. Поверь, дочь, любому человеку иногда хочется взять и выплеснуть из себя все проблемы, а через слёзы они быстрее уходят. Не понимаю, чего ты так удивлена, сама же рыдаешь по любому поводу!

– Мама, тебе жаль придуманных персонажей, которых не существует? Ты плачешь, наблюдая за их страданиями, но не можешь выдавить из себя ни одной слезинки, когда страдают твои дети? – Даша возмущённо уставилась на мать, которая явно ничего не понимала. Затем неожиданно резко вскочила и встала посреди комнаты. – Ты не плакала, когда умер папа, когда я лежала в больнице и целые сутки не могла родить, когда начались проблемы с Ромкой. Я думала, что ты вообще не способна на такое! И вдруг, оказывается, ты рыдаешь, наблюдая за нереальными, выдуманными героями. Мама, ведь это всё не на самом деле, это выдумка!

– Но я знаю об этом, – удивлённо наблюдая за Дашей, тихо произнесла Нина, – в том-то и дело, что я знаю это.

– Знаешь, что всё это выдумка, и тебе всё равно всех их жалко? – не могла успокоиться Даша. – А нас тебе, значит, не жалко? Меня, Ромку, тётю Валю?

– Зачем вам нужна моя жалость? Ведь у вас есть нечто, гораздо более ценное, чем жалость – моя любовь. Дашка, как же я вас буду жалеть, если вы все такие замечательные, если вы добиваетесь всего, чего хотите, вы не жалкие, я вас всех люблю, ценю и уважаю. А слёзы мои и жалость пусть достанутся тем, вымышленным, они им не помешают.

– Это ужасно, как это всё ужасно! – прижав к груди игрушку, Даша выскочила из комнаты. Нина поспешила за ней:

– Я не понимаю, что в этом такого ужасного?

Не отвечая, глядя себе под ноги, Даша обулась и выбежала из квартиры. Дверь, прикрытая не до конца, жалобно заскрипела и медленно распахнулась.

– Что в этом плохого? – прошептала Нина и толкнула дверь. Щёлкнул замок и наступила тишина.

Нина прошла в зал, где всё ещё работал телевизор, и рухнула на диван, закрыв ладонями лицо. В голове гудело, в уши врывался плач героини, узнавшей о смерти брата, и весёлая песня. Бросив равнодушный взгляд на телефон, Нина сидела, надеясь, что он замолкнет, затем нехотя встала и побрела к столу. Но едва лишь она взглянула на экран, вся апатия мигом исчезла, и она поспешно ответила на вызов:

– Да, Боря, что случилось?

– Привет, Нинок! Слушай, я сейчас в больнице, Валя ждёт тебя, сказала, что ты будешь скоро.

– Да, Боря, я уже выхожу, через десять минут буду, – схватив сумку и забросив на плечо, Нина пыталась натянуть туфлю на отёкшую ногу. Отбросив неудобную обувь в сторону, она достала старенькие лодочки.

– Хорошо, тогда я дождусь тебя. Мне надо с тобой поговорить, – заявил Борис и сбросил вызов.

Преодолев расстояние до больницы за довольно короткое время, она поднялась на третий этаж, и направилась было по пустому длинному коридору к палате сестры, но заметила на диванчике в холле Бориса с журналом в руке. Завидев её, он сразу вскочил и отбросил журнал в сторону:

– Идём сюда, – ухватив за рукав, он увлёк её за собой к холодильнику, стоявшему у высокого окна. Подоконник был сплошь заставлен фиолетовыми горшками с необыкновенно красивой геранью, огромные цветки которой поражали воображение. Забыв, где она и зачем сюда пришла, Нина потянулась было к особенно пышному кустику, желая отломать веточку, но Борис неожиданно встал между ней и цветком. Стыдясь возникшему порыву, она всё же сделала шаг чуть в сторону, и украдкой смотрела на диковинку.

– Слушай, я чё хотел сказать, – переминаясь с ноги на ногу, начал Борис. – Вернее, не сказать, а попросить. Не могла бы ты помочь с хорошим акушером. Не, ну а чё, – заметив, как вытянулось её лицо, спешно продолжил он, – я же в курсе, что у тебя одноклассница имеется со связями.

– А тебе зачем?

– Да для знакомой одной, не для себя же. – От одной этой мысли Борис загоготал, но, вспомнив, где находится, перешёл на шёпот. – Была у меня одна, по малолетству встречались, да не срослось. Она замужем уже давно, детей у них двое, а сейчас вон третьего ждут. Только напугали её в поликлинике, что-то им там не понравилось, часть ребёнка, говорят, отстаёт в развитии. Голова и туловище вроде как нормальные, а руки и ноги намного меньше, чем положено. Ну, она сразу в слёзы, да мне звонить. Помоги, а?

– А с чего это она тебя попросила? – недоверчиво уставилась на него Нина, – больше некого? А муж где?

– Да в командировке её мужик, на роды даже не приедет. – Оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, Боря зашептал ей прямо в ухо:

– Ладно, так и быть, скажу тебе. Видишь ли, какое дело, старшенький её пацан – это мой сын. Только Вальке ничего не говори. Она меня из-за трёх жён запилила, а тут вроде и не жена, а с ребёнком. Ну как я ей всё объясню?

– Боря, я не знаю, как, но поговорить надо. – Нина внимательно посмотрела на Бориса и уверенно повторила:

– Поговори с женой!

Борис вздохнул и произнёс, рассматривая холодильник:

– Ну как ты не поймёшь, не могу я Вальке такое сказать. Всё одно, не поверит. Она же ревнивая, а то ты не знаешь. Да она как услышит про сына, то такого себе напридумывает, что фантастов без работы оставит. Ей не на финансиста надо было идти, а книжки писать или сценарии, озолотилась бы, с такой буйной фантазией. И главное, она уверена, что я ей изменяю, я уже устал оправдываться. И ведь так доходчиво и убедительно доказывает, что я сам иногда ей верю. Нет, я, конечно, гулял в прежние времена, но когда это было. К тому же я хоть и изменял, но так всё обделывал, такое себе алиби устраивал, что не подкопаешься. И всегда знал, что сказать в ответ на упрёки жён. А сейчас что у нас происходит? Нет, ты только подумай – она напридумывает там всяких ужасов, а потом сама же во всё это поверит и рыдает. Как так можно? Сама выдумает, а потом сидит, слёзами обливается.

Нина не смогла сдержать улыбки, и Боря это сразу заметил:

– Тебе смешно, а мне как-то не очень. Цирк какой-то!

– Боря, а ты давно водил жену в кино? – вдруг спросила она.

– Нин, какое кино, ты что? У меня на работе завалы, домой прихожу иногда не вечером, а уже ночью. Тут не до кино.

– Знаешь, я помогу тебе с врачом, но взамен ты пообещаешь мне купить три билета на какой-нибудь душещипательный фильм. И не возражай, как только Вальку выпишут, мы пойдём в кино! А то и правда, развели тут цирк какой-то. Да не волнуйся ты так, – успокоила она попытавшегося возразить Бориса, – мы без тебя пойдём. Есть у меня ещё один человечек, который явно давно не был в кинотеатре.

– Да без вопросов! – выдохнул Борис, уяснив, что поход в кино ему не светит, но, заметив, что Нина прыснула от смеха, вопросительно уставился на неё.

– Да нет, я просто вспомнила кое-кого, – Нина кончиком пальца потёрла уголок глаза. Борис выжидающе молчал, и ей пришлось пояснить:

– Пушкина, Боря, Александра Сергеевича! И если не хочешь, чтобы дома был цирк, почаще води жену в кино!

8 Шагая по осколкам лжи

Если бы дверь открыла Нина Алексеевна, то Тоня обо всём бы ей рассказала. И про Серёжину измену, и про тот ночной разговор с Костей. И про обман тоже. Тоня не любила ложь. Ложь, даже если и во благо, отчего-то заставляла бешено биться сердце и виновато отводить глаза. Тоня, пока шла к соседям, уже и слова нужные заготовила, чтобы груз с души снять. Боялась сильнее, чем в тот раз, когда батюшке в своём грехе созналась – но ведь батюшка в их старенькой церквушке добрый, ругать не станет, знает, как сильно они с Серёжей любят друг друга. Все в деревне знают. Да и не было за ней грехов. Окромя одного.

Рассказала бы Тоня тёте Нине, выложила бы всё, как на исповеди, и освободилась бы от невыносимой ноши, да дверь бесшумно раскрылась, и перед Тоней появился Костя – грузный неповоротливый юноша в очках, с небольшой проплешиной на макушке. Увидев девушку, он просиял.

– Тонечка! Мы как раз чай собирались пить. Мама будет рада тебя видеть.

– Я ненадолго забежала, – Тоня отступила в сторону и потупила глаза. – Выйди.

Костя вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.

Тоня, словно школьница, опустила руки и накручивала на палец кончик длинной тяжёлой косы.

– Я с Серёжей помирилась, – только и смогла вымолвить она.

– Но как же? – Костя непонимающе уставился на неё. – Мы же договорились. А как же мама? Я ведь уже рассказал ей о внуке.

– Я не могу. Я его люблю. Прости. – Едва слышно пролепетала Тоня.

– Мама так обрадовалась, ей даже лучше стало, – будто ничего не слыша, бормотал Костя. – Тебя велела в дом привести. Я как раз собирался за тобой.

– Я за Серёжу выхожу. Извини.

– Но ведь он тебе изменил! Ты говорила, что никогда его не простишь!

– Я и не собиралась. Только когда он узнал, что я беременна, узнал, что за тебя выхожу, так сразу и пришёл. В ногах у меня валялся, прощения просил за измену. Жить он без меня не сможет, пропадёт. И я пропаду.

– А ты и простила сразу?

– Нет, не сразу. Он ведь уверен был, что ребёночек от тебя. Понимаешь? Думал, что я изменила, и всё равно пришёл. Простил меня. Неужели я не смогу? Он. Меня. Простил. Понимаешь? Я не смогла, а он смог. И готов с ребёночком взять, чужого воспитывать. Он ведь не знает, что не было у нас с тобой ничего, что мы всё это только ради твоей мамы придумали.

– Так он не знает до сих пор? Ты ему не сказала?

– Нет ещё. Я хочу, чтобы мы вместе рассказали.

– Подожди, не говори ему ничего! – С жаром заговорил Костя и до боли сжал её плечи, горячо дыхнул прямо в лицо. – Если расскажешь, все узнают, и мама тоже. Пожалей её.

Костя тряс её всю, а Тоня и не вырывалась. Молчала и лишь головой мотала из стороны в сторону.

– Мама совсем плоха, врачи дают от силы года два-три. Но это если она волноваться не будет. Ты хочешь её убить? Обожди немного, пусть она хоть остаток жизни проживёт счастливой, внука увидит. Ты сама подумай: как я ей скажу, что бесплоден? Она же не переживёт, – Костя вдруг сник и отпустил Тоню. – Что же ты делаешь!

Тоня вдруг увидела, как по его щекам текут слёзы. Он не сводил с неё растерянного взгляда – несчастный и нелепый – очки перекосились, сползли на нос, впрочем, он этого и не замечал. Не в силах устоять на ногах, он покачнулся, ухватился за стену, но не удержался и сполз на ступеньку.

Тоня испуганно застыла, не зная, что сказать.

– Что же ты делаешь, – бормотал Костя. – Я ведь помочь хотел. – Он тяжело задышал и схватился за сердце, лицо раскраснелось. – А ведь мама тебя любит и всегда вас выручала. Она так обрадовалась, что ты у неё невесткой будешь. Ты хочешь её смерти?

– Нет. Но что же делать? – Тоня сама уже плакала. – Она всё равно узнает. Не сейчас, так потом.

– А ты Серёже не говори ничего.

– Как не говорить? Он ведь отец ребёнка!

– А вот так! Он же сказал, что готов взять тебя с чужим, вот пусть и берёт. А потом расскажем. Как мамы не станет. Пожалей маму!

*

– Шалава! – Сергей не устоял на ногах, рухнул на пол и затих. Из карманов вылетела мелочь и со звоном рассыпалась по полу.

Тоня растормошила его, помогла подняться и уложила в кровать. Быстро, привычными движениями, начала раздевать мужа. Стянула ботинки и носки и сразу же направилась в ванну, за ней по дому потянулся едкий, режущий глаза запах. Бросив ботинки в коридоре, швырнула носки в стиральную машину. Вскоре следом за ними полетела остальная одежда – грязная, пропитанная дикой смесью бензина, испражнений, перегара и солёной рыбы.

На кухне Тоня достала таблетку, торопливо положила под язык и прилегла на диванчик.

Разбудил её стук в дверь. Не успела встать, как вошёл пожилой мужчина – высокий, грузный, слегка за шестьдесят, с большим торчащим вперёд животом, с лысиной на макушке, в очках в стильной золотой оправе. Он брезгливо поморщил нос.

– Что, опять нажрался? – мужчина скривил губы.

– Костя, не надо так. Ты же знаешь, что он не виноват.

– Тебе себя не жалко?

– У меня всё хорошо. Серёжа почти не пьёт. И на работу вон в понедельник пойдёт устраиваться. Сторожем его на элеватор берут.

– Да кому он там нужен! Прогуляет пару раз, запьёт – мигом уволят. Они не ты, терпеть не будут.

– А он не будет пить. Как устроится, так и не будет.

– Ну-ну, – усмехнулся Костя. – Слышали. Знаем. Ладно, не о нём речь. В общем, уезжаем мы. Ты же знаешь – у Надежды родня в Америке, вот мы и решились. Да и маме там будет лучше, мы уже и клинику нашли хорошую.

– А Ваня как же? Ведь он так бабушку любит. Как она с ним расстанется?

– Из-за этого я, собственно, и приехал. Видишь ли, сын с нами едет.

– Как с вами?

– Тонь, ну ты сама подумай – какие у него здесь перспективы? А там молодые учёные ценятся.

– И что же, я его больше не увижу?

– Почему не увидишь? Увидишь. Он приезжать будет. Навещать.

На улице раздался длинный, настойчивый гудок, и Костя с облегчением вздохнул.

– Ну, мне пора. Дел перед отъездом много. Мы уже всё продали: вещи, машину, квартиру. Так что назад дороги нет. Извини, но реально времени нет – дико спешу.

Машина перед домом уже давно уехала, а Тоня всё ещё продолжала стоять, глядя невидящим взглядом перед собой, пока грохот за спиной не заставил её вздрогнуть.

– Удирает, засранец! Это же надо – с матерью родной не попрощался. Вот мудак! Ну и пусть валит.

Тоня, внезапно осознав произошедшее, тихонечко не то завыла, не то заскулила. Прерывисто, с хриплыми всхлипами. А потом заголосила, схватилась за голову, и стала раскачиваться, словно маятник, посреди коридора. А потом закричала, да так громко, что оглохла и мигом охрипла от своего крика. Перед глазами всё поплыло, затуманилось. Очнулась уже на кухне, на диване. По лицу стекала вода, рядом стоял испуганный Серёжа с кружкой в руках.

– Очнулась, вот и славненько, – забормотал он. – Выпей-ка водички. Да ладно тебе, мать. Забудь паршивца. Я тебе говорил, что он гнилой, весь в отца. А папаша его мудак – воспользовался тем, что ты не соображаешь ничего, и соблазнил. Тебе же пить совсем нельзя! Жаль, что рожу ему не начистил тогда – зря ты меня отговорила. А теперь и Ванька на мать родную забил. Ты ему всю себя отдала, всё для него делала, а он всегда бабку больше всех любил, только её и слушал. Я-то ладно, переживу – чужой я ему, понимаю.

Тоня всхлипнула.

– А вот это ты, мать, бросай. На вот лучше, возьми. Для тебя купил.

Тоня увидела перед собой брелок с грустной лошадиной мордой.

– Слушай, у меня башка что-то раскалывается. У тебя там нет чего в заначке? Немного, грамм пятьдесят. Мне отойти только.

Тоня встала и достала из-под мойки поллитровку. Так же молча поставила на стол две стопки.

– Вот и славненько! Вот это правильно, по-нашенски. Ну, мать, будь здорова!

9 Всего лишь кот

Поглощённая мыслями, не глядя по сторонам, Мария Петровна брела по улице, мимо соседских домиков, всем своим видом выражая отчаяние – сгорбленная фигура в длинной чёрной юбке, в выцветшей кофте и с белым платком на голове; руки заложены за спину. Время от времени старушка останавливалась, недоумённо качала головой и беззвучно шевелила губами: она явно продолжала начатый с невидимым собеседником разговор и при этом горько вздыхала.

– Маш, что случилось-то? – Нина Васильевна углядела подругу с высокого крыльца, вывалила яблоки из ведра в ящик и торопливо засеменила к калитке.

Мария Петровна не смогла скрыть свою печаль – выцветшие глаза мгновенно увлажнились, и по сморщенной, обвислой коже щёк потекли слезы. Она достала из нагрудного кармашка белый платочек и, промокнув уголки глаз, громко шмыгнула носом.

– С Лёшкой что? – испуганно всплеснула руками Нина Васильевна. – А я всегда говорила, что этот его мотоцикл до добра не доведёт – он ведь так гоняет на нём. И ведь вырос давно – семейный человек уже – а всё никак не угомонится!

– Знать его больше не желаю, – обиженно выпалила Мария Петровна, – вот что случилось. Не внук он мне больше. Пусть даже носа ко мне не кажет!

– Поссорились, что ли? Ну, это не так страшно.

–Нинка, надоело мне всё это терпеть, сил ведь больше нет никаких, – Мария Петровна, не удержавшись, расплакалась. – Совсем на бабку им наплевать.

– Да что он сделал-то? Вроде и с прополкой, и с уборкой тебе помогает.

– Кота своего поганого в мой дом привёз! Вот что натворил. Из-за этого мерзавца я внука любимого лишилась – вражда у нас теперь смертельная. Слышать о нём больше ничего не хочу.

– Никак не пойму, при чём здесь кот?

– А вот при том – огурцы он мои пожрал! И ведь ладно бы один какой съел – не жалко, ну пусть два-три, бог с ними. Так ведь этот подлец забрался в грядку и понадкусывал все огурцы. Вот веришь – все до единого, ни одного ведь не пропустил. Даже маленькие поплятки с кустов сорвал.

– Так он пробу снимал, – улыбнулась Нина Васильевна, – самый лучший искал. Гурман. Породистый, небось?

– Скажешь тоже! – отмахнулась Мария Петровна. – Больной он какой-то: весь облезлый, не поймёшь, какого цвета. Страшнее крысы. Злющий! Глазищами сверкает, словно наброситься хочет. А зубы! Мне аж не по себе, когда он зевает. Никак не пойму – чего они с ним носятся? Приехали на три дня, а вещей навезли с собой! И ладно бы Маринка наряды свои взяла (хотя куда ей здесь ходить), так нет же – кота. Лежанка у него мягче, чем моя перина. Маришка пледом его всё укрывает. Плед шикарный такой, пушистый, словно мантия королевская. Говорит: «чтобы не мёрз». А возятся с ним – чуть ли не с рук кормят. Мясом и свежей рыбой. Больше он ничего и не жрёт, от всего морду воротит. Маришка за стол, он тут же ей на колени и чуть ли не на стол лезет. Передние лапы на стол кладёт, а морду ей на руку. Ещё бы на стол посадили! Хотя – с них станется! И как не брезгуют-то? Коту кусок в рот суют, а потом, этими же руками, не помыв, за хлебом тянутся. Тьфу на них, зла не хватает. Я и ругалась, а им хоть бы хны. Я Лёшке говорю: «ребёночка бы лучше родили, да тетешкались бы с ним, коль душа того желает». А он всё смеётся!

– Маш, да успеют ещё. Некуда им спешить – молодые ещё. Да и денег надо бы поднакопить. Ребёнок – удовольствие дорогое по нонешним временам. А вдруг у Маринки молоко пропадёт? Это сколько на одно только питание денег-то надо?

– Ой, да брось! Так они вовек не скопят – на кота своего облезлого все деньги тратят. Небось, ещё за лечение тысячи отдают, а толку никакого. Как бы сами каку заразу от него не подхватили. Не думают совсем о здоровье, а спохватятся – поздно будет. «Не больной наш Кафик, – говорит, – это у него порода такая». И целует его прямо в нос. Тьфу, хоть не смотри – так противно. А им хоть бы что – смеются, шуткуют всё. Мне прям плохо, выворачивает всю, когда этого шелудивого вижу. В свою-то комнату я его не пускаю, дверь запираю. А по дому он свободно ходит. Как привезли, он только по дому и шастал, а потом осмелел – во двор стал выходить. В конюшнике на оконный проём запрыгивает и за мной наблюдает, как я в огороде работаю, глаз с меня не сводит. Сядет и сидит, смотрит. Часами так может за мной подглядывать. Нигде от него не скрыться. И ведь гоню, так он не боится, шельмец, не уходит. А мне покою с ним нет никакого. Сегодня ночью почти и не спала из-за него. Чуть свет встала. Чего, думаю, лежать, всё одно – не усну. Надо вставать. Чайку горяченького попила, дай, думаю, огурчиков наберу. Лёшка страсть как любит малосольные. Ведёрко побольше взяла, воды в кастрюлю набрала и на плиту поставила греться, а сама в огород. А там этот гад прямо посреди грядки развалился. Я его шугнула, он нехотя в малинник ушёл. Я листья-то раздвигаю – огурцы ищу, огурцов много, да все порченые. И ладно бы с конца понадкусывал, так ведь он, окаянный, в самую серёдку вгрызался!

– Ну, а чего же ты хотела? Кот не дурак – понял, что в серединке слаще.

– И такое меня зло взяло – схватила я в сарае мешок холщовый, и быстрее к малиннику. Он и не думал прятаться, под кустом развалился, да щурился, пузо раздулось так, что не то, что ходить – лежать тяжело. Схватила я кота, да в мешок быстрее сунула. А потом ломиком несколько раз от души настучала, чтобы знал, как мои огурцы портить.

– И что кот? – Нина Васильевна растерянно улыбнулась.

– А ничего. Я около калитки мешок бросила, хотела вечером выкинуть в мусорку, как машина поедет, да не успела – Маришка полдня ходила, кликала его везде, да и нашла. Нужно было убрать мешок с глаз подальше, да не думала я, что она залезет в него. Что ей там глядеть понадобилось? Раскричалась на весь дом. Из-за какого-то облезлого кота. А то, что он мне столько огурцов испортил – не считается. Вещи сразу собрали и в город укатили. Ни слова мне не сказал.

Мария Петровна зашмыгала носом и вытерла слёзы.

– Да ладно тебе, Маша, не переживай ты так, – Нина Васильевна обескураженно смотрела на подругу и гладила её по плечу. – Вредно это в нашем возрасте.

– Как же мне не переживать, Нина? Ведь Лёшка, поганец, перед отъездом мне все плети огуречные повыдёргивал. Я ни одной банки так и не успела закрутить. И всё из-за какого-то плешивого кота!

10 А если это любовь?

В прохладный майский день, перепрыгивая через огромные лужи и щурясь от выглянувшего солнца, Настя спешила домой, чтобы поскорее стянуть с себя мокрое платье, противно липнувшее к ногам. Девушка была вынуждена терпеть насмешливые взгляды прохожих, не попавших под дождь. Гроза была пару часов назад, и многие успели о ней забыть. И, конечно, все они были сухими.

У соседнего подъезда расположилась компания малолеток – лет по двенадцать-тринадцать. Они о чём-то громко спорили и смеялись. Внезапно один из них, совсем незнакомый, окликнул её:

– Девушка, вам не холодно? А то могу согреть.

Стася покраснела от идиотской шутки и ускорила шаг.

– Да постой же ты! – парень бросился следом. – Говорят, у тебя видик есть? Тогда мы придём в гости.

Стася увидела перед собой симпатичного блондина с серыми глазами. Колкие слова, готовые сорваться с губ, замерли.

– Только не сейчас. Вечером, – ответила она машинально. А потом неожиданно для себя добавила: – У меня есть вишневое варенье.

– Хорошо, тогда до вечера.

Стася молча кивнула и побежала домой.

Ворвавшись в квартиру, она первым делом стянула платье и залезла под горячий душ. Согревшись, уселась перед телевизором и долго расчесывала длинные пряди волос, пытаясь понять, всерьез ли говорил тот парень или шутил. Стася решила перестраховаться и встретить гостей во всеоружии.

Вечером девушка крутилась перед зеркалом, примеряя новенькое платье интересного шоколадного цвета, волосы были тщательно уложены и забрызганы лаком, лицо украшал свежий неяркий макияж, а на кухонном столе ждали своего часа вазочка с домашним печеньем и банка прошлогоднего варенья. Быстренько просмотрев все кассеты, она выбрала фильм с молодёжной комедией, на который всё не находилось время.

Гости пришли неожиданно – шестеро мальчишек, всё ещё по-детски стеснительных, но уже жаждущих общения с противоположным полом, и он.

Стася сидела в кресле и делала вид, что увлечена просмотром фильма, но украдкой поглядывала на статного и высокого Дениса, не понимая, что он делал среди этих детей. Ребята разместились позади неё на диване и старались не смотреть на Стасю, общаясь исключительно между собой. Лишь только Денис беззаботно болтал, постоянно выдавая шутки, вызывающие возню и смех за спиной. Через какое-то время разговоры стихли, раздавались лишь чуть слышимые смешки. Стася сидела молча, напряжённо смотрела на экран и не решалась отвести взгляд в сторону.

– Интересный фильм ты выбрала, – вдруг сообщил Денис, и на диване зашушукались. – Нет, я, конечно, ничего не имею против, уважаю твой вкус и всё такое.

На диване уже вовсю веселились, послышались звуки шлепков. Краем глаза Стася уловила, что на экран уже мало кто смотрит. Она не понимала, к чему он завёл этот разговор.

– Не обращай на них внимания, они просто ещё маленькие для таких фильмов, – успокоил её Денис.

Перед глазами вдруг замелькали эротические сцены. Весь смысл его слов дошёл до Стаси, и она с ужасом поняла, что поставила фильм о сексуальных похождениях подростков. До конца картины она так и просидела, уставившись в экран и отчаянно делая вид, что всё в порядке. Безумно хотелось выскочить из комнаты, но она держалась, заставляя себя смеяться над нелепыми ситуациями, в которые попадали герои фильма, и успокаивая, что фильм скоро закончится.

В итоге гости остались довольны и после просмотра шумно выскочили из квартиры, делясь впечатлениями. Денис подозрительно долго завязывал шнурки и многозначительно посматривал на неё.

После их ухода Стася увидела на кухонном столе забытое угощение и расплакалась.

*

Как только Стася пошла в первый класс, она сразу же разлюбила свой день рождения. Было невыносимо праздновать, зная, что через два дня начнётся новый учебный год, и всё свободное время она будет вынуждена просиживать над учебниками. Прежде она бы даже не стала его отмечать, подумаешь, что за дата – семнадцать лет, но в этом году день обещал быть особенным, ведь теперь у неё был Денис. Стасе были лестны завистливые взгляды подруг на подкачанную фигуру её друга. Под его обаяние попала даже тётя Света, сумевшая вогнать парня в краску восторженными криками о том, что «он такой милый, прям как девочка!». Для тётки это был высочайший комплимент.

На праздник мама с тётей наготовили много разных блюд и уехали на дачу, чтобы не мешать молодёжи. Денис всё время был рядом со Стасей и вечером, когда все разошлись, остался у неё ночевать. Стася не так представляла свою первую ночь – Денис довольно много выпил и постоянно засыпал на ней. К тому же ей был невыносим табачный запах, которым разило от его шерстяного свитера. Стася делала вид, что не замечает этого. Несмотря ни на что, она была счастлива.

В сентябре у Насти начались занятия в плановом институте. Денис стал заходить не так часто, как ей хотелось, но она по-прежнему ждала этих встреч, забыв про подруг, не замечая ничего вокруг. Ближе к зиме ударили сильные морозы, выпало много снега и встречи стали совсем редкими. Частенько она проводила вечера в одиночестве у подоконника, наблюдая, как Денис играет под её окнами с мальчишками в хоккей. Каждый раз она надеялась, что он зайдёт к ней. Но он уходил домой.

Весной её стало тошнить в автобусе. Пришлось всё рассказать Денису. Он вроде даже обрадовался, что будет ребенок. Сообщили родителям.

– Надо хорошенько подумать, прежде чем принимать такое важное решение, – посоветовала Насте мама.

Но та твёрдо решила рожать. Денис повел её знакомить с родителями. Они отреагировали вроде спокойно – приветливо улыбались и ухаживали за Настей за столом. Но в конце вечера мама Дениса отвела её в сторонку.

– Не выходи за него, – прошептала она. – Не порти себе жизнь. Я знаю своего сына – он не будет тебе хорошим мужем.

Но Стася уже жила мечтами о свадьбе, о ребёнке. Увидев, что у старого свитера Дениса разлохматились манжеты, она подобрала серые нитки и связала новые. Стася вдыхала табачный запах, которым пропах свитер, и её распирало от нежности и счастья.

И вот наступил день, когда они договорились идти в загс. Денис ждал её на лавочке у магазина игрушек.

Стася подбежала и обняла его.

– Подожди, – Денис высвободился из её объятий, достал сигарету и закурил.

– Чего здесь сидеть? Поехали быстрее.

– Я хочу с тобой поговорить. Скажи: зачем я тебе нужен?

– Что?

– Ну сама подумай: какой из меня отец? Зачем тебе всё это надо?

Стася растерянно смотрела на Дениса и молчала.

– Я ведь плохой. Конечно, если ты так сильно хочешь, то я готов жениться, но ты уверена, что это хорошая идея? Меня к тебе тянет, потому что ты другая, не такая, как я. Я не хочу быть негодяем, который бросил беременную девушку. Но ты уверена, что хочешь этого? Подумай хорошенько. Просто я не хочу быть подлецом.

– Да, ты прав, плохая была идея с женитьбой, – небрежно бросила Настя и встала со скамейки. – Не знаю, что на меня нашло. Ты прав во всем. И мамам нашим виднее. – Она посмотрела ему в глаза, и ей отчего-то показалось, что он очень несчастен. – Я не хочу никакой свадьбы. Я передумала.

Стася быстро шла по тротуару, каблучки безжалостно стучали по треснувшему сердцу, с каждым шагом вонзаясь всё глубже и глубже в рану. Подбежав к дому, Настя дёрнула тяжёлую дверь и ворвалась в подъезд. Монотонно и с яростным наслаждением топая по ступенькам, поднялась по лестнице. В какой-то момент резкая боль в боку помешала найти точку опоры, нога соскользнула и Стася ударилась коленкой, а через мгновение локтем. Некоторое время она безмолвно лежала, наслаждаясь болью, которая вырвалась из сердца и разлилась по всему телу. Когда наверху раздались тихие голоса и послышались шаги, она осторожно поднялась и вошла в квартиру.

Из кухни выглянула мама. Не разуваясь, Стася прошла в свою комнату и упала на кровать, уткнув нос в подушку, и прикрыв уши руками.

– Настюш, что-то случилось?

– Не будет никакой свадьбы.

– Он что, тебя бросил?

Почувствовав, что мама присела на край кровати, Стася тут же вскочила и прислонилась к стене.

– Никто меня не бросал! – зло выкрикнула она, вытирая слёзы. – Это я его бросила! Понятно? Я сама его бросила. – Заметив в дверях застывшую тётку, Стася затеребила край куртки и продолжила более спокойно. – Ну какой из него муж? Он ведь такой безответственный. На него ни в чём нельзя положиться, зачем мне такой? Что я, лучше, что ли, не найду?

– Ну, наконец-то ты это поняла! – мама просияла и, довольная, погладила Стасю по руке. – А ведь я тебе говорила, но ты и слушать ничего не хотела, всё носилась со своею любовью. Да и не любовь это вовсе была. Втемяшила себе в голову весь этот бред и вот результат. Глупенькая, я ведь тебе плохого не посоветую. Ты пойми, ведь со стороны всегда виднее. А если мне не веришь, вон у тёти Светы спроси, она подтвердит. Ну не любовь это была, понимаешь, не любовь!

– Да и он тебя не любил никогда, – влезла в разговор тетка, подойдя поближе,– заморочил голову, наговорил красивостей всяких, а ты и слушаешь, ухи развесила.

Стася не перебивала. Тётка приняла молчание за согласие со своими словами, воодушевилась и продолжила.

– Любовь – это нечто прекрасное, возвышенное. – На круглом раскрасневшемся лице появилось мечтательное выражение. Тётка вздохнула и села в кресло. – Когда любят друг друга по-настоящему, то в семье легко и радостно. Нельзя быть одному счастливым, а другому страдать, это не правильно. Понимаешь, Настенька, когда любишь, то никогда не причинишь своему любимому горя. Да пусть лучше ты сам сто раз будешь несчастен, но не допустишь, чтобы твой избранник страдал. И никогда, поверь мне, никогда любящий человек не допустит, чтобы его любовь тащила любимого вниз. Не было у Дениса настоящих чувств к тебе.

– Ты слушай тётку, слушай, уж она в этом разбирается. Не зря же столько тетрадок испортила своими стихами.

Стася сидела с напряженным лицом. Все слова перепутались в голове и не хотели открывать смысл того, что она услышала. Дикая боль внизу живота, заставила её лицо перекоситься, рот широко открылся, и она завыла.

11 Любовь похожа на обман

Подложив под спину подушку, Влад лежал на широкой кровати, пытаясь смотреть в раскрытый учебник. Доносившийся из соседней комнаты смех жены и пришедших в гости подружек мешал и сбивал с мыслей.

Наконец, голоса стихли, из ванной послышался звук льющейся воды.

Альбина вошла бесшумно, короткий халат едва прикрывал ей попу, на голове возвышался тюрбан из скрученного полотенца. Не обращая внимания на Влада, сразу подошла к туалетному столику. Повертевшись немного перед зеркалом, взялась за пояс и медленно потянула его.

Влад смотрел на жену, не в силах отвести взгляда. А та уже скинула халат и стояла в чёрных кружевных трусиках и бюстгальтере. Затем неожиданно резким движением сдёрнула полотенце и взъерошила короткие светлые волосы.

Влад шумно вздохнул и отвернулся. Затем всё же спросил:

– Ну и зачем?

– А тебе что, не нравится? – Альбина подошла к окну. Усмехнувшись, положила руки себе на груди и начала потихоньку их сжимать. Затем нежно погладила живот и провела ладонью по бокам. Зацепившись большими пальцами за трусики, на секунду замерла, а затем медленно стала оттягивать резинку то в одну, то в другую сторону.

– Я ведь для тебя стараюсь, милый, – она смотрела с вызовом, на губах ехидная усмешка, а глаза холодные и злые. – Да ладно, брось, я же знаю, как ты хочешь заполучить это тело, хотя бы в мечтах. Мешали только мои длинные волосы. Ведь правда?

– Что тебе от меня надо?

– Ничего. Абсолютно ничего. – Альбина медленно повернулась к нему спиной и, подняв руки, завиляла попой.

Влад молча лежал, взгляд метался по её загорелому телу и, наконец, остановился на ритмично подрагивающих ягодицах. Вдруг округлая попка неистово задёргалась, её упругие половинки сначала весело подпрыгивали, а потом, устав, плавно закачались из стороны в сторону. Альбина виляла попой самозабвенно, словно пытаясь попасть в такт с биением его сердца, затем резко ускорилась, неожиданно замерла, и стала медленно-медленно поворачиваться.

Влад был готов к этому и, сглотнув, быстро закрыл глаза. Сердце бешено стучало, он всё ещё видел прямо перед собой тёмную фигурку. Постепенно она, словно фотография, начала проявляться, и вскоре на лице можно было различить довольную улыбку. Во всём её облике была ничем не прикрытая похоть, она отлично знала, что он до безумия жаждет её.

Скрипнула кровать, Влад поспешно раздвинул ноги и она, по-кошачьи грациозно переставляя ладони, подобралась поближе, уперев коленки в его пах. Её руки невесомо, едва касаясь, погладили его по внутренней стороне бёдер и, не останавливаясь, нырнули под рубашку, соединились на животе и поспешили дальше, исследуя уже его грудь, то с силой сдавливая её, то нежно теребя пальцами соски.

Он почувствовал горячее, прерывистое дыхание и тут же её руки бесстыже скользнули по его животу вниз. Влад не выдержал, обхватил ногами её бёдра и немного придвинул к себе.

– Я хочу твоих ласк, я хочу твоих поцелуев, – бормотал он, уже не сдерживая свои чувства.

Неожиданно раздался хриплый смех и острые коготки быстро-быстро побежали по его бокам. Подскочив, Влад толкнул Альбину в сторону, она не удержалась на постели и свалилась на пол.

– Дура, – Влад заметался по комнате.

Альбина лежала на ковре и хохотала, внимательно наблюдая за ним.

– Ну что, во всех подробностях её представил? Успел насладиться? Тебе только это и остаётся, потому что ты никогда не будешь ей нужен. Понял? А не нравится, можешь валить в свои Липяги.

– За что ты так ненавидишь свою мать?

– За что? Она отняла у меня любимого мужчину, вот за что! – Альбина, словно обиженная девочка, сжалась в комочек и всхлипывала, уткнув лицо в колени.

– Но женат я на тебе, – Влад рухнул в кресло и бросил раздражённый взгляд на жену.

– Да больно ты мне нужен! И маме плевать на тебя, ведь у неё был лучший мужчина на свете!

– Но он умер! – крикнул Влад и, вскочив на ноги, подошёл поближе. – Его больше нет! Мне надоело, что ты постоянно нас сравниваешь. Сколько можно? Знаешь, мне надоело быть его неудачной копией. Ясно тебе? Я не хочу, чтобы меня наделяли несуществующими чертами характера, к тому же покойника. И даже если это твой отец.

– Никто не любил меня так, как он. Я с чего-то решила, что если ты похож на него внешне, то и любить меня будешь так же сильно, как и он. Мне кажется, это просто сон. А когда настанет утро, он снова будет рядом. Только я не хочу, чтобы всё было, как прежде. Сейчас я бы его не потеряла.

Альбина уставилась на него, а затем, широко раскрыв рот, завыла навзрыд, захлёбываясь слезами.

– Можешь не стараться, не верю, – процедил сквозь зубы Влад и вышел из комнаты. В ванной, смочив лицо холодной водой, долго рассматривал в зеркале своё мрачное отражение. Широкие брови, нависающие над пронзительными серыми глазами, срастались на переносице и добавляли взгляду жёсткости. Грязно-жёлтого цвета кожа густо покрыта красными пятнами, на подбородке выпирает из кожи багровый прыщ.

Влад усмехнулся – он не строил иллюзий по поводу того, как выглядит – и вышел в коридор. Там шагнул было в сторону комнаты, но, махнув рукой, быстро выбежал из квартиры.

Некоторое время он простоял у подъезда, разглядывая редких прохожих и вытирая моментально вспотевший лоб, а затем медленно побрёл прочь от дома. Солнце било прямо в глаза, воздух обволакивал и давил на плечи. Дворы были пугающе пусты, у каруселей не слышны детские крики. Даже голуби курлыкали нехотя и лениво, прохаживаясь в тени деревьев.

Влад шёл по аллее, мимо бесконечного ряда старых вязов, задевая листву головой. Деревья, словно пристыженные великаны, печально склонили макушки и опустили ветви почти до самой земли. Дойдя до сквера, он выбрал на тенистой стороне лавочку и долго сидел на ней, не замечая ничего вокруг. Затем, не торопясь, гулял по улице, размышляя, как лучше вылезти из того угла, в который сам же себя и загнал. Идти домой не хотелось совершенно. Альбина была занозой в пальце – следовало давно её вытащить и выкинуть, но уж слишком глубоко она вонзилась в тело. А он упрямо ковырял и ковырял в ранке, которая ныла, не переставая. Иногда ему казалось, что проще оставить ситуацию как есть и ждать, когда вскроется нарыв.

Стемнело. Влад огляделся. Через дорогу, прямо напротив него, ярко горела вывеска над высокими окнами кафе, освещая тротуар и крыльцо в пару ступенек перед входом. Из раскрытых дверей вышли двое. Влад мельком взглянул на мужчину, отметив высокий рост и хорошее сложение, затем уставился на женщину. Её короткие светлые волосы были уложены в неброскую, но аккуратную причёску. И без того красивое лицо украшала довольная, немного смущённая улыбка. Простая белая блузка с расстёгнутыми верхними пуговицами приоткрывала высокую грудь, а чёрная юбка в пол с двумя глубокими разрезами спереди была надета явно не для того, чтобы скрыть длинные, стройные ноги. Её спутник, слегка наклонив голову и жестикулируя, о чём-то увлечённо рассказывал, она же застенчиво отводила взгляд в сторону. Неожиданно, посмотрев Владу прямо в глаза, испуганно застыла.

Влад решил её не смущать и медленно, не оборачиваясь, пошёл по дороге.

Вика догнала его весьма скоро. Поравнявшись с ним, она опустила голову и просто молча шла рядом. Затем прошептала:

– Что ты здесь делаешь?

– Гуляю, – честно признался Влад и скосил глаза на свекровь, поражаясь, до чего же они с Альбиной похожи. Конечно, их нельзя было принять за сестёр, возраст чувствовался, но со спины отличить было невозможно.

– Альбинке не говори, – пробормотала Вика.

– Ну, ещё бы! – усмехнулся Влад. Он чувствовал себя обманутым, и вместе с тем в душе появилась надежда.

Вика была вдовой уже несколько лет. Но так сильно любила мужа, что Влад заикнуться не смел о своих чувствах к ней и как должное воспринимал подчёркнуто-вежливое отношение с её стороны. Иногда, наблюдая за ней украдкой, Влад замечал на себе пристальный взгляд и терялся, ведь за всё это время так и не смог понять, как она относится к тому, что дочь вышла замуж за человека, внешне похожего на любимого мужчину.

– Ты ничего не знаешь, – вдруг заговорила Вика. – Да, я любила Володю. Сильно, взахлёб. Он вроде невзрачный такой был, невысокий, но очень сильный и умный. Выносливый – боли и усталости словно не замечал. Я с ним ничего и никого не боялась. Альбинка жить без него не могла, и он в ней души не чаял, пылинки сдувал.

Вика горько усмехнулась и покачала головой:

– А потом всё неожиданно изменилось. В последний год мы его почти и не видели, на работе пропадал. Говорил, что заказы крупные пошли, упустить не хочет. Но я быстро узнала, что не в этом дело. Влюбился он. Тихий такой стал, взгляд виноватый, как у собаки. Альбина сама не своя была в тот год. Придёт вечером от подружек, в комнату тенью прошмыгнёт, и сидит так до ночи, к окну прильнув, всё его ждёт. А если подойду, спрошу что, на меня накричит, в ванной запрётся, и в слёзы. Я и не подходила. Да и самой тошно было, понимала я её. Всё поговорить с ним хотела, да боялась, не знала, как жить дальше будем. А тут Володя вроде как одумался. Дома стал чаще бывать, в рестораны меня водить, даже в Гонконг на недельку вырвались. Причём настоял, чтобы вдвоём, без дочери ехали. Альбинка тогда здорово на него обиделась, мрачная ходила, ждала, что передумает. Я испугалась, что там он мне всё и расскажет. А он ни слова. Нежным таким был, заботливым. А только приехали, тут и авария. Столько времени прошло, а я так и не знаю, что он решил тогда. Кажется, сожалел, что с другой связался. Так что даже и не скажу, какое чувство у меня осталось к Володе, больше на обиду похоже. Жалею, что не поговорила с ним тогда, всё откладывала, надеялась, что само рассосётся. А оно видишь, как получилось. Так и держу всё внутри себя.

Вика медленно шла, нахохлившись, словно маленькая птичка, и Владу вдруг захотелось крепко прижать её к себе и утешить. Но он ничего не сказал, а лишь заворожено разглядывал её. Какое-то время они брели молча по тускло освещённой далёким фонарём улице, незаметно приближаясь к дому, где он жил с Альбиной. Вспомнив последнюю ссору, заплаканную жену с размазанной по щекам тушью, он незаметно для себя прибавил шаг:

– Я, наверное, разведусь.

Вика не ответила, даже не посмотрела в его сторону, сосредоточенно глядя под ноги. Но он заметил, как сжались её губы, и поспешил оправдаться:

– Иногда у нас, вроде, всё нормально. Только это всегда недолго длится. Альбина ведь умеет быть доброй, заботливой. А потом вдруг неожиданно превращается в стерву. Не могу я больше с ней жить. В общем, я всё для себя решил, осталось только вещи собрать.

Они завернули за угол магазина и посмотрели на освещённые окна квартиры. Влад заметил, что Вика отстала, и обернулся. Она растерянно смотрела на него, огромные глаза казались почти чёрными, бездонными.

– Ты не должен ничего решать в таком состоянии. Не надо торопиться.

– Ну, ты тоже не торопилась, в итоге так и не успела. Я не хочу потом жалеть, что вовремя не поговорил. А то так и проживём до старости, мучая друг друга. Я хочу видеть рядом с собой любимую женщину, а не эту злобную стерву.

– Но ведь всё зависит только от тебя, как ты не понимаешь, – расстроилась Вика. – И не надо никого мучить, просто иди и поговори с женой.

– Да с ней бесполезно говорить, вообще её не понимаю. Я с ней нормально пытаюсь, а она смеётся в ответ и дурачится.

– Это ты дурак, раз не понимаешь! Она же не от счастья смеётся, а потому, что на душе у неё тошно, а показать тебе свою слабость не хочет. А она слабая! Не умеет она решать проблемы, не научил её никто. За нас Володя всё и всегда решал, мы и забот с ним никаких не знали и не умели ничего. Не готовы мы были к жизни без него. У меня опыт хоть и небольшой, но имеется, а Альбинка растерялась. Сидит там, небось, и плачет. Сама уже сто раз пожалела о ссоре, а как помириться, не знает. Пошли, вам надо обо всём поговорить. – Вика взяла Влада под локоть и потянула в подъезд.

Почувствовав тепло её тела, он и не пытался сопротивляться. В голове крутилась мысль, что обязательно надо поговорить с женой. И с Викой тоже. Не сейчас, сейчас нельзя, он только всё испортит. Немного погодя, когда плохое забудется, можно будет невзначай позвонить и пригласить в кафе. Можно даже завести речь об Альбине, Вика клюнет на это и не откажется от встречи. А там уже действовать по ситуации. Главное, теперь он был уверен, что шансы у него есть. А сейчас надо как можно быстрее развестись, да ещё ближе к осени с общежитием уладить вопрос.

Остановившись перед дверью, он похлопал себя по карманам, вздохнул и нажал на звонок. Несколько секунд они стояли, прислушиваясь к раздававшимся в квартире трелям, а затем он снова надавил на кнопку. И ещё раз.

– Да она даже не хочет мне открывать, – Влад неожиданно рассмеялся и ударил кулаком по двери.

– Подожди, у меня есть ключи, – Вика полезла в сумочку и через некоторое время уже открыла дверь и вошла в прихожую.

Влад хотел было зайти следом, но, увидев на половике чужие туфли, замер на пороге. Затем он бросился в комнату и сразу увидел на кровати Альбину. Она лежала на спине, широко раскинув руки и ноги в стороны, в одной лишь короткой сорочке. Рядом с ней, повернувшись к дверям спиной, безмятежно похрапывая, спал голый мужик. Был он весьма толст и весь покрыт густой растительностью. На макушке виднелась хорошо знакомая Владу обширная лысина, окружённая редкими волосами с заметной сединой. Стоявший у стены столик весь заставлен грязными тарелками и стаканами. На полу, среди рассыпанных окурков, валялись две пустые бутылки из-под шампанского, на тумбочке стояла бутылка виски с остатками спиртного.

Влад опёрся плечом о косяк, сзади него испуганно выдохнула Вика:

– Кто это? Что происходит?

Влад криво усмехнулся:

– Я думаю, Альбина экзамен сдала. И когда только успели.

– Какой экзамен?

– По гражданскому праву. Давай, не будем ей с преподавателем мешать, а то плохая оценка будет. Посторонние должны покинуть аудиторию.

Влад вытолкнул Вику из комнаты и закрыл дверь:

– За вещами я потом зайду. И разговора уже не получится, сама понимаешь.

– Как она могла? – бормотала Вика, пока Влад усаживал её в кухне на стул и наливал из кувшина воды. – Как? Зачем она это делает? Мы ведь всё для неё, особенно отец!

– Вот именно, особенно отец! Он так её любил, что вырастил тепличное растение, совершенно не приспособленное к жизни. Для него главное было, что он любит. А как она будет дальше жить, без него, не волновало. Он её испортил своей любовью.

Вика жалобно посмотрела на Влада, стакан затрясся в её руке:

– А тебя это словно радует! – прокричала она. – Ты ведь ничего не знаешь! Володя не был её отцом. Он не хотел, чтобы она когда-нибудь обвинила его в том, что он плохо к ней относился, что не любил, как любил бы родную дочь. Поэтому он делал для неё всё, что мог и даже больше. Он так боялся, что найдутся «доброжелатели» и всё ей расскажут, что хотел сам рассказать года за два до аварии, да я отговорила, упросила подождать, пока она не повзрослеет. Мне казалось, что сообщать о таком пятнадцатилетней девочке не лучшее решение. Вначале он настаивал, потом вроде согласился и мы больше не говорили на эту тему. А когда у него появилась другая, совсем перестал обращать внимание на дочь. В свободную минутку со мной наедине старался побыть, не знал, как загладить вину. А она обижалась, ревновала его ко мне.

– Ревновала? – Влад уставился на Вику. Та сидела, задумчиво глядя перед собой и явно не понимая, какой сумбур воцарился в его голове после её слов. Неожиданно Влад вспомнил всё то, что ему говорила жена об отце, и в ужасе уставился на свекровь. В глаза почему-то бросились мелкие морщинки у глаз, тонкие, поджатые губы и забитые пудрой поры.

– Ревновала?

Волны накатывали на берег и доставали до ног пары, сидевшей у кромки воды. Заходившее солнце поглаживало мужчину по загорелой спине и отсвечивало в длинных волосах женщины. Рядом возвышался замок из песка. Вода заливалась в открытые ворота и медленно уходила, оставляя за собой лишь пену. Мужчина обнял женщину за талию и положил подбородок ей на плечо, наблюдая за бегающей вдоль берега светловолосой девочкой лет пяти.

12 Надёжная опора

Железный костыль выскользнул из трясущихся рук и с грохотом свалился на пол.

– Клав!

– Сам поднимай, – отмахнулась от мужа Клавдия Матвеевна. Приготовив ужин, она легла на диван и увлечённо смотрела очередную серию мыльной оперы.

Пётр Фомич громко выругался, с трудом нагнулся и поднял костыль. Немного поёрзав в кресле, дед устроился поудобнее, перевёл дух и вытер выступивший на лбу пот. Затем посмотрел на жену.

– Клав!

– Чего тебе? – недовольно отозвалась она.

– Принеси мне водицы стакан.

– Опять? А я тебе говорила, что не надо столько солёного есть.

– Не надо было, – легко согласился дед.

– А ты прям как дитя малое: накинулся, словно отродясь огурцов не ел.

– Да уж больно они у тебя вкусные, вот и не утерпел.

– Ну и подождёшь тогда, я кино хочу досмотреть. А то знаю я тебя – сначала воды подай, а потом горшок запросишь!

Дед вздохнул и взял с журнального столика газету. Развернул её к окну и попробовал читать, да на улице уже начинало темнеть и мелкие буквы на бумаге расплывались, превращаясь в одно сплошное пятно. Просмотрев заголовки, Пётр Фомич потёр заломившие глаза.

– Клав!

– Что на этот раз?

– Свет-то хоть в комнате включи, я почитаю.

– Вот пристал! Тебе надо, иди и включай.

Взяв прислонённые к креслу костыли, Пётр Фомич повертел их в руках, рассматривая, хорошо ли держится болт и не выпадет ли опять и потянулся, чтобы встать. Но передумал.

– Очки тогда дай, что ли. Они позади тебя, на тумбочке лежат.

– Да что ж ты мне передохнуть-то не дашь! – разозлилась вдруг Клавдия Матвеевна. – Загонял совсем: то это ему подай, то это принеси. У меня сил уже нет. Хочешь, чтобы я быстрее померла? Скорей бы уж, отдохнуть хоть. Житья мне не даёте совсем, устала я от вас. – Схватив очечник, она швырнула его в деда.

Увернувшись, дед покачал головой и встал с кресла.

– На вот, отремонтировал я твои ходилки. – Поставив костыли у дивана, он медленно, сгорбившись, зашаркал тапочками по дощатым полам.

– Совести у тебя, Петя, нет! – закричала ему вслед жена. – Я после операции в себя никак не приду, а тут ты ещё с такими пустяками лезешь. Подумаешь, температура немного поднялась! Пойди и выпей таблетку, полежи часок. А меня оставь в покое!

– Шибко умная, как я посмотрю, – недовольно пробурчал дед, выходя на крыльцо. – Прям насквозь меня видит, все внутренности мои. Но в душу-то ко мне не заглянет!

– Ты чего там шепчешь? – в калитку зашла дочь Анна. – Опять с мамой поссорился?

– Ничего мы не ссорились, – возмутился дед. – Я Клаву люблю и в обиду не дам.

– Да знаю я, знаю, – засмеялась Анна. – Но только переживаю я за маму. Раскисла она после операции совсем. Ты хоть помогаешь ей по дому?

– А как же! Всё делаю: стираю, готовлю, посуду мою. Всё я. Так что не волнуйся. И мать не слушай, если жаловаться будет. Ты же её знаешь.

– Да уж больно часто она на тебя в последнее время жалуется.

– Не в настроении просто. Не обращай внимания.

– Да как не обращать-то? Врач сказал ей ходить как можно больше, суставы разрабатывать, а она упрямится, не хочет. И как убедить её больше двигаться, я не знаю.

– Ань, я знаю. Я подумал и нашёл хороший способ. Так что не переживай. Иди лучше к матери, попейте чайку, поболтайте о своём, девичьем. Она и на тебя жалуется, что редко в гости заходишь. А я тут посижу пока, покурю.

Втолкнув дочь в дом, Пётр Фомич достал сигарету и задумался о том, что давненько у него не болело сердце. Наверное, завтра, прямо с утра и прихватит.

13 Прощание

Дождь немного успокоился. Вместо тяжёлых, мрачных туч на небе появились воздушные серые облака. Никитка любил сидеть на широком, белоснежном подоконнике – ему нравилось подолгу наблюдать, как вода медленно течёт по стеклу, и гадать, в какую сторону побежит, оставляя за собой длинную дорожку, очередная непоседливая капелька.

Когда он с мамой и сестрёнками переехал в этот дом, то вся улица была занесена снегом. Огромные сугробы во дворе доставали до крыш гаража и сарайчика. Сейчас же на зелёной траве вдоль дороги росли жёлтые одуванчики, а в палисаднике все кусты боярышника были розовыми от распустившихся на них цветов. Мама сказала, что когда плоды созреют, их можно будет есть. Но это будет ещё не скоро.

Если бы не плохая погода, Никитка пошёл бы в гости к Димке – единственному другу, который жил неподалёку. До мальчишек из садика нужно было идти на соседнюю улицу, а мама боялась, что он заблудится в незнакомой деревне, и не разрешала уходить далеко от дома.

Он и не уходил, не желая огорчать маму. Она в последнее время перестала плакать и изредка даже улыбалась.

– Ничего, Никитка, – говорила ему мама перед сном, присаживаясь на краешек кровати и поправляя одеяло, – всё у нас наладится потихоньку. Вот увидишь.

Никита не спорил, хотя ничего хорошего в переезде не видел. Но им пришлось, ведь теперь у него с сестрёнками новый папа. Никита долго не мог к нему привыкнуть, дичился чужого дяди.

– Пожалуйста, – умоляла мама, – не будь букой. Посмотри, как он старается: мне по дому помогает – посуду моет, полочки повесил; даже когда уставший с работы приходит, никогда не отказывается с тобой поиграть; к близняшкам по ночам встаёт и подходит подгузники поменять. Он очень нас выручил, без него мы пропадём, пойми.

Но Никита никак не мог назвать папой чужого дядю, даже если он такой хороший. Да и был у него уже папка. Правда, он уехал. Баба Люда, мамина мама, сказала, что в командировку. Она не знает, что он случайно подслушал их разговор – встал посреди ночи воды попить, и увидел, что на кухне горит свет. Родители говорили очень тихо, не хотели его разбудить, поэтому не все слова Никита разобрал.

– Обманул, обманул меня, – только и твердила мама, и всё время плакала.

А папа извинялся, но больше молчал.

Когда утром Никита встал, папы уже не было. Вечером он пришёл с огромным букетом красных роз, Никита хотел подбежать и обнять его, но не успел – мама выхватила цветы и швырнула их за дверь. Папа мигом помрачнел.

– Не дури. Давай поговорим как взрослые люди, – сказал он. Но мама почему-то ничего не стала слушать и вытолкала его из квартиры. Папа обиделся и уехал.

А потом, ночью, думая, что Никита спит, мама украдкой собирала папины вещи и складывала их в большие белые мешки, и при этом плакала. Никита не понимал, почему мама не разрешает папе вернуться, ведь она не хочет, чтобы он уходил. Зачем тогда прогоняет его? Он надеялся, что она простит папу, и родители помирятся. И всё станет, как и прежде.

Папа приехал вечером. Заметил приготовленные у стены мешки, внимательно посмотрел на упрямо поджавшую губы маму, словно увидел её в первый раз, махнул рукой и ушёл, оставив вещи. Мама закрылась в спальне и долго не выходила оттуда.

Проснулась одна из сестрёнок и начала громко плакать. Никита взял её на руки и ходил по спальне, баюкая, но малышка всё никак не могла успокоиться. Несколько раз он подходил и стучал в дверь, но мама не открывала. И даже не отвечала. Никита очень испугался и позвонил бабушке Люде. Та сразу же приехала, уложила его в кровать и велела спать, а сама потом долго что-то шептала на кухне маме.

Утром бабушка отвезла его к тёте Ирине, разрешив несколько дней не ходить в садик. Сама она жила неподалёку, поэтому каждый вечер ненадолго забегала проведать их. А мама ни разу не пришла. Даже не позвонила.

Никита стал ходить в новый садик возле дома тёти Ирины. Они укладывали спящих сестрёнок в большую коляску и все вместе шли в садик. Вечером тётя приходила с близнецами забирать его домой.

А потом за ним стала присматривать бабушка.

– За тремя я не услежу, – сказала она тёте, – так что давай помогай с девочками. Надеюсь, что это ненадолго.

Никита боялся спросить, где мама, боялся, что бабушка скажет, что она тоже уехала, как и папа, навсегда, тем более, бабушка очень переживала за них и плохо себя чувствовала: хваталась за сердце и постоянно пила таблетки.

Но однажды мама приехала – похудевшая, с бледным лицом. Он даже вначале не признал её, испугался, что незнакомая, чужая женщина сгребла его в охапку и принялась целовать – стал вырываться и плакать. Хотел даже ударить.

– Никитка, до чего же я соскучилась!

От звука такого родного и немного забытого маминого голоса Никитка замер. И тут же её узнал. Вцепился и заголосил. Теперь уже от счастья.

Никита ходил за ней по пятам по всей квартире, крепко вцепившись в юбку, и мешал поговорить с бабушкой – очень боялся, что она опять надолго уедет, но мама рассмеялась и велела собирать вещи.

– Мы поедем все вместе и больше никогда не расстанемся.

Вот дядя Петя и привёз их в этот дом. И если нового папу Никита просто стеснялся, то бабушка Катя, носившая всегда только чёрную одежду, до жути его пугала. Старушка выглядела, словно ведьма из сказок – рубашка с длинными рукавами, на голове чёрный платок. Когда она шла, семеня ногами, широкая юбка волочилась по полу и задевала за все выступающие углы. А ещё от неё дурно пахло, Никита с трудом переносил тяжёлый, въедливый запах.

– Не бойся её, – обняла его в первый вечер мама, когда укладывала спать. – Она добрая. Она всех нас полюбит, вот увидишь. Со временем. Ты только постарайся с ней подружиться. И называй дядю Петю папой.

– А что будет, когда мой папа приедет? Он ведь обидится, что я чужого дядю так называю?

– Не обидится, он поймёт, – уверенно заявила мама, но сразу погрустнела. Она всегда печалилась, когда Никита спрашивал о папе. Чтобы не огорчать её, он обещал подумать.

Бабушка Катя никогда не обижала его, вечерами читала книжки, в которых совсем не было картинок, зато попадалось очень много незнакомых слов. Никита почти ничего не понимал и очень быстро засыпал. А ещё бабушка постоянно ходила в церковь и молилась. Никиту с мамой тоже научила, и теперь они часто молились вместе.

Через несколько дней дядя Петя подошёл к нему и сказал:

–У меня к тебе есть серьёзный, мужской разговор.

Никита вначале испугался, решив, что что-то сделал не так и дядя Петя будет ругать. Но тот сел рядом на диван и, нервно переминая пальцы, уставился в пол.

– Понимаешь, какое дело. Обидно мне, что зовёшь меня дядей. Я ведь, сынок, что хочешь для тебя, и сестрёнок твоих сделаю. Не веришь? Тогда прости что хочешь! – заявил он.

Никитка немного подумал и попросил большую пожарную машину. Только обязательно красную и с сиреной – как настоящая. А ещё с длинной лестницей на крыше и чтобы мигала.

– Будет тебе игрушка, сынок! – обрадовался дядя Петя.

И в тот же вечер притащил огромную железную машину: по бокам открывающиеся дверцы, сверху лестница лежит, а внутри пожарные сидят. Пришлось Никитке держать данное слово. Трудно было в первый раз назвать чужого человека папой. Но потом он привык.

*

Никита выглянул в окно. Перед домом, у сетчатого забора, стояла длинная деревянная лавка. Несколько дней назад Никита сидел на ней с приехавшей погостить бабой Людой. Разговаривали они тогда довольно долго.

– Ты скоро уедешь? – спросил он любимую бабушку.

Бабушка вздохнула и, обняв его за плечи, притянула к себе. Пахла она, как и прежде, восхитительно вкусно – пирогами и мёдом.

– Уеду, родной. Уеду.

– Оставайся у нас насовсем.

– Не могу. Я бы с радостью, да не могу.

– А когда ты ещё приедешь?

– Да кто же его знает, милый. Как бог даст.

А теперь лавочка опустела.

Позавчера бабушка Люда и мама крепко повздорили. Из-за чего, Никита не понял, слышал только, что бабушке отчего-то не нравится его новая семья. Ещё она говорила про какую-то секту и заявила, что хочет увезти его с собой, чтобы спасти. Никитка поехал бы с ней, но ему было жалко оставлять маму и сестричек. Да и если он уедет, то кто же будет спасать их?

А сегодня баба Люда уезжает. Наверное, сильно обиделась. Мама несколько раз подходила к нему, звала попрощаться, но Никита не захотел.

В соседней комнате кто-то громко вскрикнул.

– Где машина-то? Почему задерживается? Всё не по-людски у них, – проворчала баба Катя, входя в комнату. – Ты здесь? Давай быстрее с бабушкой прощаться. Машина скоро приедет.

Она крепко сжала его руку и потащила в зал.

Там, на табуретках, стоял длинный красный ящик, в нём зачем-то лежала, закрыв глаза, баба Люда. Лицо у неё было страшного, пугающего серо-жёлтого цвета. Рядом к стене прислонен венок с синими цветами и чёрными лентами.

– Иди, давай, быстрее. Поближе подойди и посмотри на бабку, запомни её как следует, а то больше никогда не увидишь. Потом в лоб поцелуй – на стульчик заберись, наклонись, и поцелуй. И перекрестись. Помнишь, как я учила? Да пальцы не забудь, как правильно слаживать.

Никитка обомлел и замер, он не хотел подходить к спящей бабе, но рядом появилась заплаканная мать.

– Иди, иди. Слушай, что бабушка говорит, – и она толкнула его вперёд.

14 Когда нет шансов

Люблю летать. О! Это волшебное чувство полёта – когда ты кожей ощущаешь встречный поток воздуха, одежда трепещет на ветру, плащ развивается и бьёт тебя сверху по всему телу. Немного напоминает плавание на глубине, только толща воды не сковывает движения, и ничто не мешает нестись вперёд.

Внизу замигали синие огоньки центра и я, замедлив полёт, плавно спикировала на крышу шестнадцатиэтажного здания, вокруг которого полусферой раскрыто защитное поле, чтобы никто из обычных людей не увидел ничего лишнего и странного.

Крепко прижимая к груди небольшую коробку из-под печенья, я спустилась на скоростном лифте и сразу же прошла в отделение неотложной помощи, надеясь на то, что не опоздала. Отдала ценный груз ребятам, устало села в кресло и молча смотрела, как они осторожно открывают коробку. Вокруг с напряжёнными лицами стояли работники передержки, а в углу, за шкафом, нервно грыз манжету рубашки шеф. Привстав, хотела подойти и доложить о выполненном задании, но он знаком руки дал понять, чтобы я не спешила.

Что же, можно воспользоваться моментом и немного расслабиться, от меня больше ничего не зависело, я сделала всё, что требовалось. Оставалось только ждать.

Напряжение повисло в воздухе. Никто не шевелился, не было слышно даже дыхания. И в этой тишине вдруг раздался писк. Слабый, еле слышный. А затем ещё один, но уже намного громче. Разноголосый шум в считанные мгновения окутал меня со всех сторон.

– Дипка, ты сделала это! – взволнованный голос шефа ворвался мне прямо в ухо. – Ты снова сумела это сделать!

Губы мои непроизвольно растянулись в улыбке, и я даже не попыталась её скрыть, наблюдая, как всё в комнате пришло в движение, ребята поздравляли друг друга и обнимались. На столе, под лампой дневного света, в гнезде из опилок, лежали четыре жёлтых чижика. Они жались друг к другу и испуганно озирались.

Сегодня мне удалось спасти четыре жизни. Неплохо.

– Послушай, Дипка, – шеф похлопал меня по плечу, – я понимаю, что тебе хочется отдохнуть.

– Шеф, не тяните, – перебила я его, – переходите сразу к делу.

– Вот это мне в тебе особенно нравится! – и он плюхнулся в соседнее кресло. – В общем, у нас есть ещё кое-кто, кто попал в беду. Мы несколько раз пытались ему помочь, но ребята не справились, как ни старались. Это сложный случай.

– Так даже интереснее. Не люблю, когда всё просто. Что надо делать?

– Вся информация чуть позже. А сейчас, Дипка, я хочу тебе кое-что показать, – и шеф протянул мне на ладони небольшой, миллиметра три в длину, серебристый цилиндр. – Вот это новейшая разработка отдела спецсредств, девочки два месяца старались, проводили испытания. И теперь она полностью готова к применению. Сейчас тебе введут капсулу в указательный палец.

– В палец? – удивилась я и слегка поморщилась в тот момент, когда игла проткнула кожу.

– Да. Главное, чтобы он ничего не заподозрил. Ты ведь знаешь, что он будет тебе мешать.

– Эка невидаль, – пробурчала я и вздохнула. – Он всегда мешает.

– И всё же, должен предупредить – на этот раз будь с ним поосторожнее. У нас мало времени, не поддавайся ему, будь настойчивее. На кону жизнь, не забывай об этом.

– Я всегда об этом помню. Так как работает ваше изобретение? Как его исполь-зо-о-ва-а-а-ть?

*

– Опять, что ли, заснула? Вставай давай, выходить пора.

За окном вагона медленно приближался переходной мост. Наша станция.

– Да я не спала, просто глаза прикрыла, – зачем-то соврала я мужу.

На улице ярко светлило весеннее солнце, грязный снег таял на глазах, повсюду на дорогах стояли большие лужи. С трудом пробравшись через них, мы перешли через подземный переход, и вышли на рынок. В голове постоянно крутилась мысль, что я упустила что-то важное, но муж всю дорогу бубнил о списке покупок, о всяких мелочах, и мешал сосредоточиться. Мы проскочили прилавки с одеждой, миновали обувные ряды и уткнулись в фургон с яблоками. Муж сразу же пристроился в хвосте очереди, я же со скуки стала глазеть на выстроившихся вдоль дороги продавцов всевозможной живности.

Из картонных коробок и пластмассовых переносок раздавалось мяуканье и поскуливание. Перед ними толпились родители с восторженными детьми. Моё внимание сразу же привлекла старушка в стареньком драповом пальто и цветастом шерстяном платке, в руках она держала худенького серого котёнка – тощего, гладкошёрстного. Был он настолько неказист, что никто даже не смотрел в его сторону.

Я подошла поближе. У ног старушки лежала коробка, в ней альбомный листок с надписью: «отдам в добрые руки». Прохожие не останавливались, спешили дальше по своим делам. За пятнадцать минут, что я простояла рядом, никто не посмотрел на заморыша, всех интересовали пушистые, породистые. Элегантная женщина с девочкой лет восьми приценивалась к вислоухим шотландцам, тщательно их перебирала и осматривала. Было видно, что она намерена приобрести одного из них.

– Женщина, – обратилась к ней старушка, – возьмите котёночка. Хороший, ласковый. Не пожалеете.

Женщина мельком посмотрела на беднягу и отвернулась.

– И зачем только разводят таких уродцев, – злобно бросил за моей спиной какой-то мужчина. – Топила бы сразу. Кто такого возьмёт?

– Да не её это, – ответила ему женщина, – на улице где-то подобрала и сюда притащила. Она не первый раз так делает. Близко к ним не подходи. Ещё заразу какую подцепишь.

– Интересно, сколько у неё в квартире кошек, наверное, не меньше двадцати.

– Нет, она говорила, что у внуков аллергия, нет у них животных.

– Куда ж она этого денет, если никто не возьмёт?

– Выкинет, куда ещё.

Серый котёнок неожиданно душераздирающе запищал и пополз по пальто старушки, стараясь забраться повыше на шею. Его всего трясло от холода и страха.

– Ты чего здесь встала? – рядом остановился муж. – Пошли быстрее, яблоки я купил, теперь рыбу надо посмотреть.

– Подожди, – отчего-то медлила я. – Смотри: там котёночек. Видишь? Вон тот, серенький.

– С ума сошла, – возмутился муж, – У нас дома и так семь кошаков. Хоть целую неделю каждый день любимчиков меняй. Тебе мало?

Конечно, я всё понимаю. Мы не можем его взять. Никак. Муж прав. И он не виноват, что я такая жалостливая, и не должен страдать из-за этого. И так удивляюсь, как он терпит дома мой зоопарк.

Муж потянул меня за рукав. Я неохотно пошла за ним, но вскоре не выдержала и оглянулась. И увидела, что маленькая девочка смотрит на котёнка. Было видно, что ей жаль заморыша. А вдруг…?

Я до боли сжала кулачки. «Миленькая, забери его. Ну пожалуйста! Он будет тебе хорошим другом. Он никогда не предаст – в отличие от людей, он не умеет предавать. Он не забудет, что ты для него сделала. Выбери его, моя хорошая!».

– Ты чего застыла? – торопил муж, а я не могла отвести от девочки взгляда.

– Мама, давай этого возьмём, серенького, – и она ткнула пальцем в котёнка.

– Этого? – удивилась её мама. – Катюш, зачем он тебе? Давай лучше вот этого, пушистого, купим. Посмотри, какой он красивый.

– Мам, но ведь красивого точно купят. А кто этого возьмёт, кроме нас? А он же не виноват, что таким родился. Он ведь тоже хочет свой дом. Мамуль, ну пожалуйста! – и девочка неожиданно заплакала.

– Ну, смотри. Тебе за ним ухаживать, тебе и решать. Только потом не жалей. Он ведь не игрушка, его не выкинешь, если надоест. Ты уверена?

Девочка кивнула и протянула руки к котёнку. Старушка передала орущий комочек новой хозяйке и, перекрестив их, забормотала молитву и вытерла вытекшую слезу.

– Да пошли же уже! – торопил меня муж.

– Иду, иду. Нужно семечек ещё купить для синичек, а то у нас дома закончились, в кормушке только на сегодня.

– Да покупай, только в дом их не тащи, сердобольная ты моя.

Неожиданно у меня очень сильно зачесался указательный палец на левой руке. Интересно, к чему это?

15 День, в котором не было любви

Больше всего стылыми тёмными вечерами Анна Борисовна любила заваривать чай. Не покупной из магазина, а собственноручно собранный летом в поле, что в двух километрах от их деревни. Каждая трава имеет свой неповторимый запах и вкус: вербена лимонная терпкий цитрусовый, душица карамельный, иссоп хвойный, коровяк сладковатый медовый, ярко-жёлтый девясил пряный, горький. А ещё у растений совершенно разное настроение. Старушке нравилось смешивать травы. Каждый раз, меняя пропорции, она гадала, каким получится новый аромат – насыщенным, крепким, или же лёгким, едва ощутимым.

Дождавшись, когда напиток настоится, Анна Борисовна разливала его по кружкам, звала мужа, и они усаживались в передней комнате за узким столиком у окна, не спеша отхлёбывали обжигающий губы напиток, наслаждаясь каждым глотком, и смотрели ежедневный выпуск новостей.

– Сегодня особенно вкусно получилось, – хвалил её дед.

– Потому что богородской травы побольше положила, вот она и дала немного остроты, – Анна Борисовна радовалась, что угодила мужу. – Завтра баньку бы истопить.

– Можно, – сразу же соглашался Николай Спиридонович.

– Я и веточек уже припасла и дровишек натаскала.

– Не надо было.

– Да мне разве трудно? В курятнике убиралась, заодно и в баньку решила заглянуть. А ещё завтра в район бы съездить, у Светы через неделю день рождения, а мы подарок так и не нашли.

Дед вздохнул и надолго задумался.

– Нет, – наконец решил он, – завтра что-то не хочется. Снег у ворот не чищен, а у меня нога побаливает.

– Да я помогу со снегом-то.

– Даже не думай. А то ещё в спину вступит, сляжешь опять. Я с Митькой договорюсь, он нас свозит. А снег всё равно через неделю сам растает. Нечего из-за него здоровье портить. И без того никудышное.

– А нога-то сильно у тебя болит? А то в магазин завтра с утра собирались. Может, не стоит?

– До магазина потихоньку доберусь. Если что, вперёд пойдёшь, а я с тележкой как-нибудь доковыляю.

Анна Борисовна рассеянно кивнула.

Ночью, уже лёжа в постели, она долго не могла заснуть, вспоминая, всё ли внесла в список покупок, не упустила ли чего. На свою память она уже давно не надеялась, а так хотелось порадовать мужа и напечь пирогов. Сладких, с повидлом, как он и любил. А ещё с варёными яйцами и тушёной капустой.

Встали по привычке рано, едва солнце заглянуло в окно. Пока дед брился и умывался, Анна Борисовна включила на кухне телевизор и занялась приготовлением завтрака.

Ведущий новостей растерянно рассказывал о странном феномене. Анна Борисовна не до конца понимала смысл его мудрёных фраз про мутацию генов, но одно было ясно – неожиданно люди по неизвестной науке причине разучились любить. Это поняли не сразу, а по прошествии нескольких месяцев. Количество разводов и самоубийств за последние дни превысило все допустимые значения. Сидевший рядом с ведущим пожилой учёный заявил, что человечество обречено, что данная утрата окажет губительное влияние на всех. Очень скоро мир изменится.

Не успела Анна Борисовна обдумать его слова, как затренькал мобильник.

– Бабуль, я развожусь, – сразу же огорошила любимая внучка Света. – Саша вчера сказал, что больше меня не любит и не видит причин, чтобы продолжать жить вместе. Бабуль, что мне делать? – и она тихо расплакалась.

– Как же так, – пробормотала Анна Борисовна, – вы ведь так любили друг друга.

– А вот так, бабуль. Можно я сейчас приеду?

– Зачем спрашиваешь? Конечно можно!

– Ладно, электричка через три часа. Приеду и поговорим.

Анна Борисовна застыла с телефоном в руках. Она пыталась вспомнить, о чём только что говорили в новостях и сопоставить это со словами внучки.

Сели завтракать. Супруг был увлечён просмотром передачи о рыбалке. Анна Борисовна пыталась скрыть, что напугана, но была слишком напряжена и часто отвечала невпопад.

– Ты часом, не заболела ли? – взволнованно спросил Николай Спиридонович. – Приляг тогда, а в магазин я и один схожу.

– Да нет, всё в порядке, – отмахнулась она, – просто в голове небольшая тяжесть. Прогуляюсь, подышу свежим воздухом, и всё пройдёт.

– Ну, смотри, тебе видней. Но если что, я и один справлюсь.

Не в силах больше находиться в доме, Анна Борисовна выскочила на улицу и отправилась в магазин. Моросил дождик, солнце закрыли тёмно-черничные тучи, серый снег хлюпал и чавкал под ногами. Старушка медленно шла, старательно обходя стороной грязные весенние лужи, и удивлялась количеству хмурых людей, попавшихся ей на пути. Очень хотелось выкинуть дурные мысли из головы, но странные вещи, творящиеся рядом, не давали успокоиться и только подливали масла в огонь. Она неожиданно заметила, что никто вокруг не улыбается. Рядом группа подростков, девочки уговаривают мальчишек пойти с ними, но те не соглашаются и уходят. Анну Борисовну удивило, что девочек это нисколько не задело, они лишь равнодушно пожали плечами и отправились по своим делам. Из окна дома Чиркиных слышались крики, женский визгливый голос звучал резко, с обвиняющими интонациями, а мужской громко, но неразборчиво отвечал. Анна Борисовна вспомнила, что недавно поссорились Агаповы – их ближайшие соседи. Да так сильно, что супруг уехал, и вот уже недели две его не было видно.

Магазин был безлюден. Анна Борисовна растерянно кидала продукты в тележку и быстро шла дальше, не задерживаясь у полок. Николай Спиридонович подошёл в тот момент, когда старушка расплачивалась на кассе, удивился, что она так быстро управилась, но, внимательно посмотрев, неодобрительно закачал головой. Анна Борисовна занервничала и, сославшись на головокружение, выскочила из магазина. Хотела постоять немного у входа, отдышаться, но неведомая сила погнала её домой.

Когда приехала внучка, старушка совсем расхворалась. Бледная, она лежала в постели, заботливо прикрытая пледом и безучастно смотрела в потолок. Удручённый дед сидел на краешке кровати, готовый вскочить и выполнить любую просьбу супруги.

– Бабуль, ты чего это удумала болеть? – Света зашла в комнату и чмокнула деда в щёку.

– Коль, иди кур посмотри, что ли, – жалобно попросила Анна Борисовна первое, что пришло в голову.

– Понял, – он сразу же вскочил. – Если что, я до Митьки потом дойду. Если я вам не нужен.

– Иди. Только телефон не забудь. А то пропадёшь до вечера, а я волноваться буду.

– Да он у меня в кармане, – дед похлопал по куртке, – я ненадолго.

Дождавшись, когда дед выйдет из дома, Света присела рядом.

– Что случилось, бабуль?

– Признаться тебе хочу. И совета попросить. А то чую, мне одной не справиться. Но вначале скажи, что у вас с мужем?

– Да что у нас может быть хорошего? Разведёмся, конечно. Я уже успела всё обдумать и успокоилась. Может, это и к лучшему. Зачем друг друга мучить. Любовь давно ушла и её не вернуть. Как без неё жить?

– Как, как. Молча, – недовольно пробормотала Анна Борисовна. – Как я, например.

– Ты? – удивилась Света. – Бабуль, ты о чём? Сколько себя помню, вы всё время неразлучны. Да вы друг без друга жить не можете! Я никогда не видела, чтобы вы ругались, даже завидовала такой трогательной заботе. По-хорошему, конечно. Рассказывай: что у вас произошло?

– Я никому не рассказывала историю нашего знакомства с Колей. Впрочем, никто никогда и не спрашивал. Жила я тогда в большом селе, родители с утра и до вечера трудились в колхозе, я тоже только устроилась дояркой. Нас в те годы не выпускали из деревень в города. Это сейчас езжай, куда душеньке угодно. А во времена моей молодости добиться разрешения было непросто, для отъезда нужны были серьёзные причины. По соседству с нами, забор в забор, жил председатель. В то лето он женил своего единственного сына и на праздник съехались все родственники. Матвей Ильич и в сараях гостей определил, и на погребке постелил, а всё одно – мест на всех не хватило. Вот он и упросил отца разместить на нашей веранде супружескую пару. Оба интеллигентные, культурные врачи. Родители целый день в поле заняты, ночью им отдыхать требуется, вот и повесили всю заботу о приезжих на меня. А мне что, не трудно – молодая ведь, сил много. Утром пораньше вставала, да на ферму с девчатами быстрее, на утреннюю дойку. Затем домой возвращалась, тесто замешивала, суп да кашу в печку ставила, да в доме успевала быстро порядок навести. Подвижная я была да сноровистая в те годы. Приглянулась я Корнею Семёновичу и Надежде Петровне. Да так сильно, что через три дня я вместе с ними в город уехала. Сосватали они меня за своего сына.

– Как это? – ахнула Света. – Так ты дедулю до свадьбы никогда не видела?

– Нет. Он тогда в Ленинграде учился, тоже на врача. Как раз на свадьбу и приехал на неделю.

– И ты так просто взяла и поехала?

– Эх, милая, да у меня и выбора-то не было. Родителей у нас было принято слушаться. Да и город повидать охота была. Мне все подруги обзавидовались, когда провожали.

– И он тебе что, не понравился?

– Понравился. Особенно его волосы. У меня-то косички хоть и длинные, да очень тоненькие были, а у него волосы густые, вихрастые, вот и врезались в память. Худоват он был, правда, немного. Но это не важно. Главное – я ведь себя принцессой почувствовала. Непривычная я была к такому, никто обо мне так не заботился. Коленька всё для меня делал. Домашних дел никогда не чурался, хоть и работал всегда много, говорил, что так отдыхает. И с детьми потом всегда сидел. Так что жаловаться не могу, жила я словно у Христа за пазухой. Виделись мы с мужем попервой редко, мешала учёба. И вот однажды убиралась я, полки протирала с книжками. А у них названия мудрёные, я и слов-то таких не знала. И стало мне любопытно, о чём в них пишут. Толстую книгу из тесного ряда вытащила, раскрыла, а там внутри пожелтевшие листочки исписанные. Почерк мужа я сразу узнала, успела хорошо изучить к тому времени – привычка у него была писать на обрывках газет, я на них натыкалась иногда по нескольку раз на дню.

Анна Борисовна вздохнула. Воспоминания, хоть и давние, до сих пор тревожили её сердце.

– И ты их прочитала?

– Я не собиралась читать. Хотела на место сунуть, да случайно взгляд зацепился за одну фразу. И так она меня поразила, что не смогла удержаться, раскрыла листки.

Она замолчала и закрыла лицо худыми, морщинистыми руками.

– Бабуль, а дальше-то что? – тихо спросила внучка. – Что там было такого ужасного?

– Там было написано: «ты же знаешь, что я не люблю свою жену».

Света от удивления тихо присвистнула.

– Я прочитала всё. Оказывается, Коля был влюблён в одну девушку, она ответила ему взаимностью. Хотели рассказать обо всём родителям, да не успели, они меня привезли. Наверное, девушка просила его не жениться на мне, но он ответил, что не может так поступить, не может меня опозорить. Да и родителей не хотел расстраивать, они ведь как лучше хотели, видели, что сын всё никак не найдёт жену. Вот и решили помочь. Я уверена, что если бы они знали о той девушке, то никогда бы так не поступили.

– А что ещё было в письмах? И как они у него оказались?

– Девушка написала, что хранит все его письма, а он попросил их вернуть. Шибко её любил. Но отказался, чтобы меня не ранить. Так и написал ей: «пойми, она ведь тоже меня любит. Но ты сильная, ты сможешь меня забыть, а она без меня пропадёт». Боялся, что руки на себя наложу.

– Бабуль, я уверена, что он давно забыл эту девушку, столько времени прошло.

– Да нет, не забыл. Лет десять назад там новое письмо появилось. Она сама нашла его и написала. А он ответил, что до сих пор продолжает её любить, но меня никогда не бросит. Что я преданная и любящая жена и все эти годы он чувствовал мою любовь. Она вернула ему письмо с припиской в конце: «Будь счастлив, мой друг! И прощай. Теперь уже навсегда».

Не выдержав, Анна Борисовна всхлипнула.

– Бабуль, ну ты чего? Так во всех семьях бывает – один любит, а дугой позволяет себя любить. Значит, твоя любовь была такой сильной, что её на двоих хватило.

– Да в том-то и дело, что не смогла я его полюбить, как ни старалась.

– Как же так, – растерялась Света, – я тебя не понимаю.

– Да сама не понимаю. Уверена ведь была, что он меня любит, вот и вышла замуж, решив, что моя любовь опосля придёт. Коля обо мне заботился, а что мне ещё надо было? Да и не думала я тогда о любви, так и не пришлось мне её ни разу испытать. Даже не знаю, какая она. За Колю переживала, боялась, что он поймёт, что никаких чувств у меня к нему нет. А как письма эти проклятущие прочитала, так его жалко стало. Хотела признаться, а потом испугалась. Я к тому моменту мужа уже хорошо знала, он меня бы не бросил, так и жили бы дальше. Но ему тогда ещё больнее было бы. Так он хоть думал, что делает меня счастливой. Ну, и решила я ничего не говорить, во всём старалась угодить, не спорила никогда. О себе забыла, всё только для него делала.

– Бабуль, но зачем такие жертвы?

– Теперь уже и не скажу. А потом как-то привыкла, само собой стало всё получаться. И сейчас не хочу, чтобы Коля обо всём узнал.

– Ну так и не говори, кто тебя за язык тянет?

– Я сама ни в жисть не скажу. Но он ведь догадается. Я сегодня как новости посмотрела, так вся и обомлела. Ведь если он узнает, что я его не люблю, даже не знаю, что с ним будет.

– Так, бабуль, стоп. Какие новости?

– Так по телевизору передача была, что люди разучились любить. Что ген какой-то мутантом стал.

– Бабуля, – Света нахмурилась, – какой ген? Ты о чём?

– Не знаю я. В новостях утром вон передали. Я засомневалась, а тут ты как раз позвонила и сказала, что любовь ушла, соседка давеча с мужем ругалась, на улице и в магазине все смурные ходят.

Зажав рот ладошкой, Света тихонько захихикала.

– Ну, ты даёшь, бабуль, так сегодня же первое апреля. Забыла, что ли? Первое апреля, никому не верю! День дурака.

– Ты что, разве могут так шутить в серьёзной передаче? – засомневалась Анна Борисовна.

– Да почему бы и нет, – пожала плечами Света. – У меня, кстати, через неделю подруга замуж выходит, и я приглашена свадьбу. По большой любви, между прочим. Я тоже попытаюсь забыть своего козла и надеюсь, что вскоре встречу настоящего принца. А на улице. Ну так в окно посмотри – откуда же взяться хорошему настроению, если вон даже погода невесёлая, небо плачет, а земля вся в слезах тонет. Вот увидишь, как только выглянет солнышко, так и люди сразу заулыбаются.

Нагнувшись, Света погладила бабушку по голове и прошептала в ухо:

– Бабуль, не придумывай. Главное, что все эти годы ты была счастлива. Признайся: ведь была? И дед с тобой счастлив.

– Я-то была. А вот Коля. Подожди-ка, – Анна Борисовна встрепенулась и села. – Так я ж пирогов ему напечь хотела. Вот дырявая башка. Вечером придёт, а ничего не готово. Это надо же! – заохала старушка и вскочила с кровати.

16 Планы на чужую жизнь

Гости, прибывшие на свадьбу, придирчиво разглядывали невесту. Но Галю не волновали любопытные взгляды, устремлённые на неё со всех сторон. Она была уверена в себе, в своей неотразимости и красоте.

Всё утро она просидела в салоне красоты, – жених на расходы не скупился, – а затем, вернувшись в квартиру, доставшуюся ей после развода с первым мужем, принялась медленно, смакуя каждое мгновение, облачаться в свадебный наряд.

Лучшая подруга Яна крутилась рядом, постоянно ахая и охая, она без конца поправляла длинную фату и разглаживала несуществующие складочки на белоснежном платье. А как она смотрела! Зеркало могло обмануть, но глаза Яны – никогда. В очередной раз Галя убедилась, как хорошо иметь некрасивую подругу.

Словно желая перехитрить судьбу, выделившую ей невзрачную внешность, Яночка всю свою энергию тратила на служение своему идеалу. Она отчаянно хотела иметь такую же фигуру, как у Гали. А ещё прямые волосы цвета свежесобранного мёда, длинные стройные ноги, высокую пышную грудь, тонкую талию и крутые бёдра, гладкую чистую кожу и лицо зеленоглазого ангела. Но она была вынуждена жить с внешностью маленького кривоногого гнома с большим носом и огромными, навыкат, серыми глазами.

Галя знала, что подруга давно свыклась со своей внешностью. Впрочем, многочисленные знакомые со временем переставали замечать некрасивость Яны, так как девушка была весёлой, компанейской и всегда могла за себя постоять.

Со своим женихом, Стасом, Галечка познакомилась благодаря своей подружке. Подумать только, ещё полгода назад она была самой несчастной брошенной женой. А сегодня её свадьба.

Подружки, конечно, не бросали её всё это время, утешали, как умели – таскали по ночным клубам и модным бутикам. Но вот только все они оставались при мужьях, многие уже и детьми обзавелись, а Галю финансово обеспечивать после развода было некому. Сама работать не привыкла и очень скоро потратила все имевшиеся на счетах деньги. Положение её, честно говоря, было незавидным.

Но, в очередной раз, её спасла преданная подружка. Два месяца назад она познакомилась с медбратом Сергеем из элитной клиники. Тот внешне был под стать Янке – маленький, лысый на макушке, в очках с толстыми линзами. Галя старалась пореже с ним пересекаться. Один раз она согласилась на просьбу подруги пойти вместе с ней в клинику навестить Сергея. Тогда и познакомилась со Стасом. И выходит за него замуж.

Правда, кое-что её сильно беспокоило.

– Ты уверена, что не стоит говорить Стасу, что я бесплодна? – шепнула она на ушко подруге перед церемонией.

– С ума сошла, что ли? Конечно же, нет!

– Но ведь он всё равно узнает. И разведётся со мной.

– А ты сделай так, чтобы не развёлся. Сейчас он тебя, конечно, любит, но недостаточно сильно. А вот через полгодика, когда он жить без тебя не сможет. Вот тогда пусть и узнает. Только смотри, не говори, что ты знала об этом. Плачь побольше и страдай. Чтобы он даже мысли не допустил тебя бросить.

– А потом?

– Потом видно будет. Чего раньше времени голову забивать.

Голова от нахлынувших эмоций закружилась, в горле пересохло. Хорошо, что церемония уже подходила к концу. Галя принимала поздравления от подруг, родственников, видела их завистливые взгляды, обращённые в сторону красавца жениха.

Да, это был её день. Галя чувствовала себя королевой.

*

Тесты на беременность Яна купила давно. Так же, как и одежду для новорожденного. В том, что он будет, она нисколько не сомневалась. Потому что без ребёнка она пропадёт. Это её единственный и последний шанс. Шанс на красивую жизнь. К роскошной жизни девушку приучила мать. Но у той была шикарная внешность. Как и у Гали. Мать привыкла ни в чём себе не отказывать, мужей меняла как перчатки. Яна родилась, вроде, от третьего. Она и сама толком не знала. И отца своего не помнила. Вроде он разорился и та сама его бросила. Всё, что ей досталось при разводе от мужа – дочь, а Яночке от отца – неказистая внешность. Мать говорила, что если бы не его деньги, она бы полночи проводила в туалете в обнимку с унитазом после его ласк.

Женой и матерью она, конечно, была дерьмовой, но хорошо хоть денег на дочь не жалела. Элитные садик, школа. Затем универ, лучшие педагоги.

Когда Янка училась на втором курсе, мать неожиданно умерла. Сердце. Просто остановилось во сне.

Вот тут-то и обнаружилось, что у неё не было никаких накоплений. Большая квартира – съёмная, машины – уже не новые. Шансов на удачное замужество – ноль. Зато у неё была Галя, лучшая подруга.

Понимая, что нужно будет вкалывать много лет, чтобы устроить свою жизнь, Янка поступила очень мудро и удачно выдала замуж подругу. Для этого пришлось бросить учёбу и устроиться на работу. В бутик мужской одежды. Там она и присмотрела Виктора – тридцатипятилетнего неженатого бизнесмена. Да ещё и сироту, к тому же, как и Галя.

Завести с ним разговор и невзначай показать фото с недавней вечеринки, было делом техники. На загорелую, пышногрудую Галю он положил глаз сразу. И очень скоро женился.

У счастливой молодой жены было всё, что она могла пожелать. Помня, кто устроил знакомство, она не скупилась на подарки для подруги. Яна не отказывалась и воспринимала ситуацию как должное. Но до чего же было противно жить, полностью завися от подачек подруги!

Решение пришло в голову, когда Галя рыдала на её плече. Узнав, что жена никогда не сможет подарить ему наследника, Виктор бросил её и тут же нашёл другую. Именно тогда Яна и поняла, что обязательно должна родить. Но не от какого-нибудь нищеброда, а от успешного и богатого мужчины.

Да вот только красивые и богатые не хотели с ней спать. Смотрели презрительно, словно на мусор в углу в доме нерадивой хозяйки. Яна ещё немного подумала и вскоре у неё созрел план. Выдав подругу за Стаса, она терпеливо дождалась их возвращения из турне по Европе. Затем выжидала, когда Стас привыкнет к её внешности и к постоянному присутствию в доме и в их жизни.

Вскоре сама судьба улыбнулась Яне – Наталья Валерьевна, мать Стаса, уговорила Галю срочно поехать с ней на целых три недели в санаторий. Та не смогла отказать свекрови. В аэропорту она наказала Яне приглядывать за мужем. А ей только этого и надо было. И уже через четыре дня, предварительно как следует напоив Стаса, Яна оказалась с ним в одной постели. Даже сама удивилась, как просто всё оказалось.

Наутро она сделала вид, что жутко расстроена произошедшим, и не понимает, как такое вообще могло произойти.

– Ты только Гале ничего не говори, – шептала Яночка, смущённо натягивая на себя одеяло. – Незачем ей знать.

Стас легко согласился.

Потом он никогда не вспоминал о той ночи, постарался забыть, как страшный сон. Но Яне было всё равно. Она торжествовала. Две полоски. Она добилась, чего хотела. У неё будет много денег!

*

Скоро будет год, как он женат. Надо будет заскочить в ювелирный, у них должна была на прошлой неделе обновиться коллекция. Галчонок достойна носить самое лучшее и красивое. И Стас рад, что может ей всё это дать. Лишь бы она была счастлива, лишь бы не думала о своей ущербности. Она так хотела родить ему ребёнка. И не могла. Его зайчик. Солнышко.

Господи, как же он её любит! Она самая красивая, самая желанная. Никто ему не нужен. Только она. Светлая и добрая. Словно ангел.

Неожиданно Стас вспомнил, что вынужден был изменить Гале и нахмурился. Потом вздохнул. Он ведь не хотел. Так было нужно. И прежде всего его жене. Она поймёт. Галя грезила ребёнком, желание целовать его крохотные пальчики, видеть его счастливую улыбку, слушать агуканье и вытирать слюни иногда доводило её до истерики.

Стас предложил усыновить малыша.

– Нет, нет, что ты! – возмутилась Галя. – Мы не будем знать, кто его родители. А вдруг у него плохие гены? Вдруг он окажется алкоголиком или преступником? Я не смогу полюбить чужого ребёнка, только твоего. Потому что ты стал частью меня. Хочу держать на руках твою кровиночку.

Вот тогда он всё и придумал. Стас прекрасно видел, как на него смотрит Яна. Невзрачная, нелепая, угловатая Яна. Зато полностью здоровая. Просто так он бы не смог. Поэтому и напился. Боялся, что потом придётся спать с ней ещё. Но больше не понадобилось – Яна залетела сразу же. Да ещё и сама попросила ничего не говорить Гале. Она словно забыла, что это ребёнок Стаса. Но деньги брала.

Всё шло как нельзя лучше. Яне нельзя нервничать – его ребёнок должен родиться здоровым. А уж потом он найдёт способ его забрать. Наймёт лучших адвокатов, они докажут в суде, что ребёнку будет лучше с отцом, что мать не сможет обеспечить его. Стас лишит её всех прав на малыша. Он будет принадлежать только ему и Гале.

В крайнем случае, если Яна окажется несговорчивой, Стас избавится от неё. Он знает нужных людей. Проще было бы, конечно, дать денег и откупиться, но он не хочет иметь проблем в будущем. Все должны думать, что ребёнка родила Галя. Именно поэтому его жена вот уже несколько месяцев живёт в Швейцарии. Галя будет рожать там же. А потом ей скажут, что ребёнок умер при родах. Такое тоже бывает.

Да, именно так он и поступит.

Подумать только – уже через несколько недель они с Галей будут держать на руках малыша. Своего малыша.

*

Да, старость не радость. Наталья Валерьевна никак не могла привыкнуть, что её тело с каждым годом всё больше и больше приходило в негодность, если можно было так сказать. К каким только ухищрениям не прибегала пожилая женщина, чтобы продлить молодость, какие только операции не делала. Но хорошо понимала, что вскоре никакие доктора не смогут ей помочь. И деньги. Которых у неё было много, тоже не помогут. Про красоту она уже давно не думала, речь шла только лишь о продлении жизнь.

Всё, что у неё было ценное в этой самой жизни – это любимый сын. Именно его хотела постоянно видеть рядом Наталья Валерьевна. Ещё пару лет назад так всё и было. А потом в доме появилась она. И всё пошло наперекосяк. Стас отдалился от матери. Всё своё свободное время проводил с молодой женой.

Наталья Валерьевна жутко ревновала, но виду не показывала. Никто бы, глядя на эту бодрую, ухоженную женщину, и не догадался, какие чувства бушуют в её душе. Ненависть. Вот что она испытывала к невестке. И бессилие, потому что отчётливо понимала, что ничего не может сделать. Стас никогда не бросит такую жену. Она хорошо знала своего мальчика.

Значит, надо было сделать так, чтобы Галя сама его бросила. Нужно только подождать. И всё разузнать про соперницу.

Наталья Валерьевна наняла детектива. Изучив полученную информацию, она вскоре знала о Гале больше, чем она сама. Измена. Вот что могло разрушить их брак. Стас должен был изменить жене.

Учитывая, что Галя имела красивое лицо и роскошную фигуру, было непонятно, как осуществить задуманное. Наталья Валерьевна решила положиться на интуицию. Поставила на серую мышку Яну и не прогадала. Она специально увезла Галю в санаторий, чтобы облегчить той задачу. Любому было видно, что девушка по уши влюблена в Стаса. А ещё, что она готова на всё, чтобы получить желаемое. Наталья Валерьевна почувствовала, что они чем-то похожи по характеру, по упрямству, по желанию добиться цели во что бы то ни стало.

Вернувшись из санатория, Наталья Валерьевна сразу поняла, что всё было не напрасно, и измена состоялась. Как этой девочке удалось всё провернуть, оставалось загадкой, ведь Стас был однолюбом. Впрочем, если бы не вышло в этот раз, она обязательно что-нибудь бы придумала.

Сюрприз ждал Наталью Валерьевну через несколько месяцев, когда она увидела в парке Стаса и Яну. У девушки уже сильно выпирал живот. Если у неё и были какие сомнения, то они рассеялись, когда она увидела, как сын достал кошелёк и передал девушке деньги.

Наталью Валерьевну так и подмывало подойти к парочке, но она сдержалась. Ещё не время. Всё, что она сделала, когда вернулась домой, это позвонила детективу.

А уже через месяц она срочно, не сказав ни слова сыну, вылетела в Швейцарию. И бросила на стол перед обманутой женой флешку с фото.

Наталья Валерьевна смеялась над невесткой.

– Да кому ты нужна, ущербная! Даже Стас предпочёл тебе, красавице, твою уродливую подругу. И теперь у них будет ребёнок. А тебя он бросит, как ненужную вещь.

А потом она ушла. Но прежде, не обращая внимания на бьющуюся в истерике девушку, закрыла окна в квартире и открыла все конфорки на газовой плите.

Причиной смерти назвали самоубийство. Стас был убит горем. Он так и не узнал, что мать навещала Галю.

Наталья Валерьевна изо всех сил утешала сына. Она переселилась к Стасу и всегда была при нём. Правда, Стас временами вспоминал о ребёнке, который со дня на день должен был появиться на свет. Дождавшись, когда сын немного отошёл от горя. Наталья Валерьевна решилась на серьёзный разговор.

– Стас, я понимаю, как тебе будет больно узнать об этом. Но я не могу больше скрывать от тебя, – она сделала долгую паузу.

– Мама, не тяни, говори, – напрягся Стас, понимая, что сейчас услышит нечто ужасное.

– Это не твой ребёнок, – выпалила Наталья Валерьевна. – У тебя не может быть детей. Ты бесплоден, сын.

Стас растерянно смотрел на мать.

Наталья Валерьевна не испытывала угрызений совести. Ребёнок был ненужный и чужой для их семьи. Беременность Яны очень удивила её, ведь она знала и скрыла ото всех диагноз, который поставили сыну ещё десять лет назад. Он не мог продолжить их род. Он был последним.

*

Всё закончилось, как нельзя лучше. Именно так он и планировал. Труднее всего было незаметно подменивать таблетки Яны. Сергей боялся, что она успеет рассказать об этом кому-нибудь. Но нет. Она заснула. И тихо умерла во сне.

Сергей вспомнил, как рыдал у постели неожиданно скончавшейся супруги, и улыбнулся. Все решили, что Яна перепутала таблетки. У неё резко подскочило давление. Врачи старались, но ничего не смогли сделать.

Что же, она свою задачу выполнила. Много лет назад в клинике обследовался молодой, красивый, обеспеченный парень. Сергей сам не знает, зачем он тогда взял часть его спермы и заморозил как свою. Какие мысли были в его голове, когда он это сделал? Возможно, какие-то наброски плана. Черновик.

Через несколько лет он узнал, что тот парень после перенесённой болезни стал бесплоден.

А когда увидел в холле клиники рыдающую Галю с подругой, то в его голове что-то щёлкнуло, и он понял, чего хочет. И как этого добиться.

Деньги. Вот что было целью его жизнь. Они давали всё – красоту, молодость, здоровье. Тот, кто имел деньги, имел это всё.

Сергей познакомился с Яной. Она была нужна для осуществления его задумки. Большой удачей и неожиданностью стало то, что он нашёл её дневник. Это потом здорово помогло ему. Именно он подстроил встречу Гали и пришедшего на приём Стаса. Именно он подсказывал, вроде как случайно, что делать Яне. Он внушил ей, что Галя пользуется ей и ни во что не ставит, подбросил идею, что она может родить от богатого и жить припеваючи.

Яна даже не догадывалась, что была орудием в его руках. Он разгадал её натуру. Так же, как и он, она жаждала денег. Больших денег. Умная девочка, делала всё, что он говорил. Даже про их свадьбу никому ничего не сказала. Яна была для него курочкой, готовой снести золотое яйцо.

Дождавшись, когда она родит, Сергей без сожаления помог ей отправиться на тот свет вслед за подругой.

Долгих два года он один растил ребёнка. Чужого ребёнка. Сергей ждал. Ждал, когда из двух останется только один.

И этот день наступил. Вчера он узнал, что Стас попал в автокатастрофу. Чудо произошло – молодой, здоровый парень, не приходя в сознание, через три часа скончался на операционном столе.

А завтра Сергей возьмёт за руку своего мальчика и отправится на похороны. Он ничего не скажет безутешной матери, только что потерявшей единственного сына. Наследника. Он просто подойдёт, и будет молча стоять у гроба с ребёнком на руках. И она увидит их. И обязательно заметит, как его сын похож на покойного. Просто одно лицо.

Неудивительно, ведь это её внук.

17 Без обид

Войдя в номер, Саша первым делом забросил сумку на стул и подкатил тяжёлый чемодан к шкафу. А сам без сил рухнул на застеленную зелёным пледом кровать.

В аэропорту его встретил представитель партнёрской фирмы – смуглый улыбающийся индус в строгом деловом костюме и белоснежной чалме. Дорога до отеля оказалась длиннее, чем он предполагал. Им пришлось тащиться по горному серпантину за автобусом с местными жителями. Они бесстрашно высовывались в оконные проёмы без стёкол чуть ли не по пояс, а у Александра каждый раз замирало сердце от страха на особо крутых поворотах. По дороге, чтобы не смотреть вниз, он прикрыл глаза и притворился спящим.

У него есть время подумать. Много времени. Целых три месяца. К концу этого срока он должен принять нелёгкое решение.

Хотя, о чём тут ещё думать. Он уже давно знал, что их браку пришёл конец.

Каждый день – ссоры по пустякам, раздражение и нелепые обиды. Сил терпеть вынос мозга со стороны жены уже больше не было.

Поэтому он ухватился за неожиданно свалившуюся на него командировку.

Пыль от автобуса летела им навстречу, солнце палило немилосердно.

Вот так же и его жизнь. Он даже и не догадывался, что его ждёт за очередным поворотом, но твёрдо знал, куда он хочет прибыть.

Машина резко затормозила.

Да, нужно и ему сделать остановку и хорошенько подумать.

*

Когда Тарас вернулся в квартиру из университета, Билла и Марка не было. Только на полу и на помятых постелях валялась скомканная одежда. Значит, ребята переоделись и ушли на тренировку. Тарас не понимал, почему в Америке так помешаны на бейсболе. Было такое впечатление, что любой мальчишка уже с рождения мечтал играть в команде. Вначале в школьной, а затем в университетской. А вот он всегда хотел заниматься восточными единоборствами.

Разложив на столе учебники из сумки, Тарас уселся в кресло и раскрыл один из них. Но не успел прочитать и нескольких строк, как зазвонил телефон. Наверняка мама. Она всегда звонила именно в это время.

– Зай, как ты там?

– Мам, да у меня всё нормально. Сижу вот, занимаюсь. Всё как обычно. Ты сама как?

– Я так соскучилась. Папа в командировке торчит уже второй месяц, а я не знаю, чем заняться. Не привыкну, что одна в доме.

– Так не сиди, кто тебя заставляет. Сходи в гости. К тёте Свете, например.

– Не хочу. Вообще ничего не хочу в последнее время. Вас бы поскорее увидеть и обнять.

– Мам, до каникул ещё далеко, два месяца.

– Знаю, зай.

В трубке раздались непонятные звуки. Тарас неожиданно понял, что мать плачет. Сердце отозвалось глухой болью. «Надо же. А ведь и я скучаю, – подумал он. – С трудом добился учёбы за границей, с такой щенячьей радостью уезжал, а в итоге всё равно скучаю. Да. Не ожидал, честно говоря».

Успокоив мать, Тарас положил телефон на стол и задумался. Домой он поедет ещё не скоро. Незаметно навалилась лёгкая грусть и ностальгия.

А ведь он практически удрал из дома. Больше не мог видеть раздражённые лица родителей. Отец постоянно косячил, а мать была вечно всем недовольна.

Странно, в последние дни она сильно изменилась. Тарас уже и забыл, когда в последний раз слышал её нравоучения.

Теперь она осталась совсем одна в их большом доме. Тарасу стало безумно жаль мать. Поскорее бы каникулы.

*

К приезду мужа и сына Ирина привела в порядок и без того сияющий чистотой дом. Бесконечная уборка успокаивала её последние три месяца и не давала впасть в депрессию.

Мокрая тряпка скользила по блестящему полу. Ирина в тысячный раз корила себя за излишнюю несдержанность. Ну что ей стоит промолчать и не кричать на мужа и сына? Ведь они её семья. Она любит их безумно и, в конце концов, не хочет потерять! За то время, что она вынуждена была провести в четырёх стенах, Ирина многое поняла. Только она была виновата в том, что их брак рушился на глазах. А ведь так было не всегда. Раньше Саша её любил и носил на руках. И всё прощал.

А потом что-то произошло и в один момент всё изменилось. Ирина даже не помнит, из-за какого пустяка. А потом бесконечные ссоры стали нормой.

Подумать только, ведь они привыкли так жить. Их не устраивали вечные скандалы, но они почему-то терпели. И продолжали жить вместе.

Раньше он постоянно дарил ей цветы. Просто так, без повода. А ещё приносил на свидания милые безделушки – плюшевые игрушки, красивые блокнотики, разноцветные ластики. Однажды, во времена дефицита, где-то раздобыл целый килограмм шоколадных конфет «Кара-кум».

Как давно это было. Они тогда ещё учились в школе, в выпускном классе.

А что сейчас хорошего в их жизни? Ничего. Никакого просвета. Что за жизнь. Разве это жизнь? Они стали чёрствыми. Бесчувственными.

Первым приехал Тарас. Ирина встретила сына в аэропорту, крепко обняла и расплакалась. От счастья. Тарас с улыбкой смотрел на неё и молча позволял себя целовать. Не сопротивлялся и не стыдился проявлений любви со стороны матери. Это было удивительным.

Ирина словно увидела перед собой не своего зайчика, а взрослого незнакомого парня – высокого, спортивного, загорелого.

Как же сильно он изменился за этот год!

До дома добрались быстро. Уже через час Ирина накладывала сыну на тарелку собственноручно приготовленный салат «Цезарь» и с умилением смотрела, как он ест.

– Есть кто дома? – голос мужа раздался до того неожиданно, что Ирина замерла на мгновение, затем вскрикнула от радости и бросилась ему навстречу.

– Что, не ждали? Я решил сделать вам сюрприз: уладил все дела, и приехал на пару дней раньше, – Саша схватил в охапку подбежавшую к нему жену.

*

По телевизору шла трансляция футбольного матча. Прямой эфир. Саша удобно расположился на диване, поставил рядом журнальный столик с пивными бутылками, вазочкой с фисташками и пакетом с солёной рыбой.

– Ну что за олухи, – злился он, наблюдая за игрой любимой команды, – разве так бьют?

В комнате появилась Ирина с веником. Дойдя до окна, она остановилась и уставилась себе под ноги.

– А это что такое? – изумлённо спросила она и нагнулась. – Саш, ты же ведь обещал! – Ирина держала в руке грязный чёрный носок.

– Оставь, – пробурчал Саша, – сейчас досмотрю игру и уберу.

– Потом ты, как всегда, забудешь!

– Да помню я, помню.

– Отнеси их в стирку немедленно.

– Блин, ну дай досмотреть. Пятнадцать минут осталось.

Ирина швырнула в мужа носок и выбежала из комнаты. Вздохнув, Саша выключил телевизор и пошёл за ней следом на кухню. В коридоре столкнулся с Тарасом, тот посмотрел с упрёком и покачал головой.

Несколько минут Саша в нерешительности простоял на пороге, наблюдая за рыдающей женой. Затем вздохнул, развернулся и побежал в спальню. Выдвинув из-под кровати чемодан, расстегнул молнию на боковом кармашке и достал небольшую синюю коробочку.

Вернувшись на кухню, положил её на стол перед женой. Та вытерла слёзы и недоверчиво уставилась на подарок. Тогда Саша сам медленно открыл крышку и достал маленькую плюшевую собачку.

– Тяв, тяв! Прости моего хозяина, – заскулил Саша.

– А почему она зелёная? – улыбнулась Ирина.

Саша пожал плечами и сел на стул напротив жены.

– Ир, а давай договоримся. Я не мою посуду. Бросаю везде грязные носки, мусорю. Пью иногда пиво и смотрю футбол. А ты бросаешь к чертям собачьим батрачить на этот дом и выходишь на работу. Ты же вроде хотела?

Ирина замерла и удивлённо посмотрела на мужа.

– А дом? Кто будет наводить в нём порядок, готовить?

– Наймём домработницу. Милую длинноногую девушку с зелёными глазами. Шучу, шучу, – засмеялся Саша, заметив округлившиеся глаза жены. – Это будет столетняя бабка в очках с толстыми линзами. В старой выцветшей кофте с растянутыми рукавами. Хочешь такую помощницу?

– Хочу, – улыбнулась Ира. – Только где ты такую найдёшь-то?

– Найду, это уже мои проблемы. А сейчас, милая барышня, позвольте пригласить вас на свидание.

– Ну, погода чудесная. Так что, почему бы и нет? Но вначале иди, досматривай свой футбол.

Рассмеявшись, Ирина поцеловала мужа.

18 Всё, что хочешь

Ветер яростно тряс за ствол огромную берёзу. Бедняжка дрожала, трепетала от страха, но ничем не могла ответить злодею.

Разве что попытаться призвать кого-нибудь на помощь. В отчаянии протягивала она длинные ветки вперёд, низко клонила голову, моля о пощаде. Но ветер не унимался – разгневанный, он с грохотом ударял кулаком по крыше ближайшего домика, отчего тот, казалось, подпрыгивал, и вновь набрасывался на несчастное дерево.

Сбежались чёрные тучи. Наблюдая за проделками ветра, они негодующе раздували щёки, фыркали и цокали языками, от жалости к бедняжке их прямо-таки распирало, они неодобрительно качали головами и сталкивались лбами, оглушительно кричали, кидали в негодяя чем попало, чтобы отогнать от жертвы. Но всё напрасно. Тогда, от отчаяния, что ничем не могут помочь, тучи разразились горькими слезами.

Плотный, густой поток воды с силой обрушился на землю и по асфальту мгновенно побежал, бурля и пузырясь, грязный ручей, в котором вертелись листья, мелкие сучки и размокшие обрывки бумаг.

А потом всё неожиданно стихло. Разбойник-ветер разом угомонился и убежал, вытерли глаза побледневшие тучи. Поникшая, униженная берёза стояла, горестно свесив ветки, с которых на землю падали крупные капли.

Мир застыл, пытаясь отдышаться и в полной мере насладиться тишиной и покоем.

В такие часы хорошо прилечь на мягкий диван и, закрыв глаза, провалиться в царство Морфея. Только для Стаса все эти земные радости были недоступны. Толкнув калитку, молодой мужчина осторожно вышел со двора снятого на два дня домика и огляделся. Улица выглядела так, словно по ней пробежало большое стадо слонов: повсюду валялись обломанные ветки, куски профнастила, сорванные с крыш; у соседнего забора, в углу, валялась белая противомоскитная сетка, а на блестящем асфальте сиротливо валялся синий резиновый сапог.

Зато какой изумительный, сырой запах озона и эфирных масел! Стас вдохнул полной грудью. Пожалуй, пронёсшийся ураган был хорошей возможностью наконец-то остаться дома, у экрана телевизора, вместо сомнительной прогулки по местным полям и лесам. Жена Мила, несмотря на свои пышные формы, была не в пример худощавому мужу подвижной и неугомонной. Друг детства Пашка время от времени подтрунивал над ним и говорил, что их семейная парочка похожа на его собак – старенькую овчарку Герду и молодую пинчершу Дину. Первая избегала весёлых игр и на прогулках всегда искала любую возможность прилечь, вторая же с задорным лаем нарезала круги вокруг подруги, время от времени подбегая к ней, приглашая присоединиться. Но старушке хотелось только одного – покоя, поэтому она скалила зубы и рычала, когда несносное создание подходило слишком близко.

Вот и Стас всегда искал возможность принять горизонтальное положение. А ведь ему всего сорок два! Когда прошлым летом он женился на пятидесятилетней вдове, то и подумать не мог, что всё так обернётся. За этот год он похудел на семь килограмм. И очень устал.

Устал от нескончаемых туристических поездок по России. Да лучше бы за границу съездили. За это время они успели: сплавиться на байдарках по реке Катунь, уйти в тундру и целый месяц прожить отшельниками с группой таких же выживших из ума, как и его жена, любителей экстремального вида отдыха, излазить вдоль и поперёк огромное поле на месте археологических раскопок и проверить себя на прочность, пройдя через горы Бырранга к озеру Таймыр. В данный момент они совершали очередную, на этот раз автомобильную, поездку по нескончаемым просторам родного края.

Стас надеялся, что хоть в этот раз ему повезёт и удастся вволю отоспаться и отъесться в одной из глухих деревень, куда его вечно таскала жена, но вместо этого пришлось разъезжать по заброшенным сёлами и лазить по старинным развалинам. Всё это встало поперёк горла. Он уже успел сто раз пожалеть, что соблазнился на деньги вдовы, рассчитывая запустить в них руки, и женился на ней.

– Ста-сик! – разнеслось эхом по округе. От визгливого сопрано жены Стас вздрогнул и медленно повернулся.

По улице, тряся целлюлитными телесами, бежала Мила. Не разбирая дороги, прямо по лужам. И что-то такое, неистово-фанатичное, было в её обычно невзрачных серых глазах, что Стас сразу же похолодел внутри от плохого предчувствия.

– Стасичек, – не успев отдышаться, затараторила она, – ты даже не поверишь, что я услышала от одной из старушек! Местная легенда! Ты не поверишь, она просто шикарна! Представляешь, зай, здесь неподалёку, на машине часа за два точно доедем, и лучше всего выехать прямо завтра с утра, так вот –неподалёку есть гора. Местные жители бояться даже близко к ней подходить. По легенде, когда-то в этих местах жила молодая девушка, которая влюбилась в красивого юношу. Но он предпочёл жениться не на ней, а на другой девушке, дочке кузнеца. Марья очень горевала и дала зарок, что никогда не выйдет замуж за другого. Но отец сосватал её без согласия. Несчастная не знала, что делать, как избавиться от ненавистного жениха. Одна знахарка отправила её на эту гору, сказав, что если она сможет добраться до самого верха, то её желание исполниться и она никогда не выйдет замуж. Зай, ты представляешь, тёмной ночью, перед самой свадьбой, девушка сбежала из дома, смогла дойти до вершины, и тем самым спастись от ненавистного брака. Круто, правда?

Стас с улыбкой смотрел на сияющую жену. Он не разделял и не понимал её восторгов. Обычная и ничем не примечательная история, которых можно услышать тысячи.

– Мы поедем на эту гору? – немного подумав, спросил он.

– Естественно! Как можно пропустить такое необычное место. Для того мы и отправились в это путешествие, чтобы узнать как можно больше о нашей родине. Нужно ценить землю, на которой родился. А то некоторые из заграниц не вылезают, а про свою землю ничего толком не знают. Думаю, что это неправильно.

– Но ведь иногда можно и другие места повидать, – тоскливо заметил Стас. – Хотя бы для того, чтобы сравнить.

– Нам и без этого незачем сравнивать. В России самая замечательная природа и самые красивые места. Можно за всю жизнь их все не посмотреть. Так что у нас куча времени впереди, море интересных поездок и открытий.

– Кстати, о море. Может, рванём хотя бы на недельку?

– Зай, какой ты скучный! Я тебе такие заманчивые предложения делаю: Карелия, Казахстан, Чувашия, Заполярье, в конце-то концов, а ты вечно всем недоволен. Ну нельзя же постоянно ездить только на море!

– Да мы и не ездим! – возмутился Стас. – Ни разу не были.

– Потому что нечего там делать. Ну сам посуди: что там интересного? Вода и песочек! Вот и все радости.

– Можно ходить на экскурсии.

– Зай, ну согласись: там всегда толпы народу, потеряться можно. А я хочу побыть с тобой наедине. Зачем нам лишние глаза? Сам подумай.

Вздохнув, Стас нехотя поцеловал жену. В последнее время изображать страстную любовь у него получалось плохо.

Обнявшись, они зашли в дом. Если бы с кухни её не окликнул дед Степан, то, скорее всего, жена утащила бы Стаса в комнату и вынудила бы исполнить супружеский долг. Большой любитель пословиц и поговорок, старик пришёлся женщине по вкусу, и она никогда не отказывалась от общения с ним. Воспользовавшись шансом улизнуть от Милы, Стас выскользнул из дома и прошёл через двор в огород. В самом его конце, у забора, маячила спина хозяйки. Клавдия Матвеевна полола нескончаемые ряды картошки.

Стас не спеша подошёл к старушке, по дороге сорвав с дерева спелое красное яблоко, и уселся в тени на траву. Ему нравилось наблюдать, как другие заняты делом. Смотреть на старушку, как ловко она орудует мотыгой, было сплошным удовольствием. В отличие от мужа, Клавдия Матвеевна была серьёзной и немногословной. Стасу иногда казалось, что дед боится жены, возможно, она даже поколачивает мужа, как ни странно это звучит. Выглядела старуха действительно устрашающе: сухонькая, постоянно в лоснящемся чёрном шерстяном платке, впалые бесцветные глаза и обвислая кожа на сморщенных щеках. К тому же вблизи от неё несло тошнотворным запахом. Стас удивлялся, что в доме этого запаха он не чувствовал.

– Надоело? – неожиданно заговорила старуха.

– Что надоело? – не понял Стас.

– С женой молодой миловаться, – старуха мерзко хихикнула и закашлялась.

– С чего вы взяли? – нахмурился Стас. Он опешил от слов старухи и не знал, как реагировать.

– Гора подсказала.

- Какая ещё гора?

– Та самая, на которую вы завтра поедете.

– Откуда вы знаете?

– Я всё знаю.

Стас замолчал. Он решил бы, что старуха спятила, но никак не мог понять, откуда ей известно про поездку. Ведь он сам ничего о ней не знал ещё десять минут назад, пропади она пропадом, вместе с несносной женой.

– Могу помочь, если хорошо попросишь.

Стас вздрогнул. Старуха словно читала его мысли.

– Вы о чём?

– О том самом. – Старуха отложила мотыгу в сторону и, сгорбившись, направилась к нему. Стасу почему-то захотелось вскочить и бежать прочь, но он отогнал дурные мысли. Стало невыносимо противно, что испугался какой-то немощной старухи.

– Я могу сделать так, чтобы она от тебя отстала. Ты ведь этого хочешь? Или о другом думаешь? – старуха оскалилась беззубым ртом.

Мысли Стаса разбегались в разные стороны, он не знал, что ему делать. Происходящее до жути напоминало один из фильмов ужасов, которые он смотрел подростком. Но тогда рядом с ним были друзья, а сейчас он наедине со старухой и как-то должен выпутаться из этой неловкой ситуации. А вдруг она сумасшедшая? В горле внезапно пересохло, он откусил от яблока и, плохо прожевав, попытался проглотить кусок, который тут же застрял. Стас закашлялся и заметил, что старуха подошла к нему слишком близко, только когда она заслонила собой выглядывающее из-за листвы солнце. Подул ветерок. Стало зябко.

– Когда сейчас пойдёшь в дом, прежде чем зайти, положи руки на макушку и проведи руками по всему телу вниз, до самых пят. Да рук, смотри, не отрывай от тела. А потом присядь и положи руки на землю. Скажи: «поменяйся день с ночью, а моя жена с сарочью», а потом досчитай до семи и медленно вставай. Если сделаешь всё правильно, то ночью твоя зазноба будет крепко спать и забудет про тебя.

Лицо старухи оказалось так близко от его лица, что он чувствовал её смердящее дыхание, зловоние, исходящее изо рта, стало невыносимым. Внутренности желудка неудержимо рвались наружу, Стас понял, что ещё пара секунд, и он не сможет себя сдерживать.

Неожиданно старуха рассмеялась и засеменила прочь. Схватив мотыгу, она как ни в чём не бывало, с удвоенной силой принялась уничтожать сорняки, даже не смотря в его сторону.

С трудом поднявшись, Стас на трясущихся ногах побрёл к дому. Мерзкая старуха, до жути напугала его. Интересно, у неё есть внуки? Если есть, то как, интересно, она укладывает их спать, рассказывает страшилки на ночь? У неё это хорошо получается, должен признать.

Было немножко стыдно, что взрослый мужчина так испугался. Дойдя до крыльца, он остановился, немного подумал, огляделся и, усмехнувшись, забормотал:

– Совсем из ума выжила! Придурошная. Как она там сказала? Руки вверх, а потом вниз. поменяйся день с ночью, а моя жена с сарочью. … шесть, семь.

Ещё раз усмехнувшись, Стас быстро взбежал на крыльцо.

Со стороны гора выглядела вполне обычной. Не очень большая, крутая, по склонам и на острой вершине деревья. В общем, ничего особенного. После вчерашнего дождя с земли поднимались испарения, а воздух был тяжёлым и вязким.

Зная жену, Стас настроился на худшее. Утром они встали чуть свет, быстро позавтракали и отправились в путь. Добрались довольно быстро, ни разу не сбившись с карты. Стас всю дорогу был молчалив и задумчив, и почти не слышал бубнение жены. Когда приехали на место, Мила принялась фотографировать гору, охая от восторга.

Стасу было полностью наплевать на местные красоты. Мозг был занят разгадыванием необъяснимого: вечером после ужина жена неожиданно пожаловалась на головную боль и рано улеглась спать. Такого раньше не было. Никогда.

Конечно, это могло быть простым совпадением, его разговор со старухой и недомогание жены. Могло быть, но ему не верилось. Как и в то, что к этому приложила руку старуха. Кто она? Ведьма? А если действительно ведьма, ведь говорят же о всяких приворотах, заговорах. Может, она что-то и умеет. Но если это правда, то тогда…

Тогда это был его шанс. Возможно, единственный.

Как ни терпелось ему вернуться в дом, Стас сдержал себя и бродил вокруг горы, послушно принимая из рук жены сорванные лекарственные растения, в труднопроизносимых названиях которых запутался ещё в начале их совместной жизни, и после которых у него было раздражение и всё тело чесалось, делая вид, что ему всё жутко интересно.

Пообедали в машине, поэтому вернулись в деревню уже ближе к вечеру. Стас старался избегать встречаться взглядом со старухой и не оставался с ней наедине, при этом делая вид, что ничего не случилось, что давалось ему с трудом, учитывая, как бабка сверлила его глазами при каждой встрече.

Перед сном Стас решил сходить в душ, который стоял позади дома. Вода за день хорошо прогрелась и наверняка ещё не успела остыть.

– Зай, только давай недолго, – подавая полотенце, шепнула ему Мила. – А то я жутко соскучилась.

– Хорошо, я быстро, – Стас чмокнул жену в лоб и побежал в огород.

Сполоснувшись, он подошёл к крыльцу, встал перед первой ступенькой и застыл. Затем, сильно волнуясь, повторил вчерашние действия. Выдохнув, повесил на верёвку в сенях мокрое полотенце и прошёл в дом. В их комнате горел свет. Стас осторожно заглянул вовнутрь.

Свернувшись калачиком, Мила спала на кровати. Сон сморил её, по всей видимости, неожиданно, женщина даже не успела раздеться. Так и лежала, в завёрнутых по колени брюках и в белой льняной рубахе.

Утром Стас, не откладывая дела в долгий ящик, встал раньше жены и принялся выслеживать старуху. Он долго ждал, пока они с дедом позавтракают, затем накормят кур и коз. К его досаде, и на огород они отправились вместе. Старуха, низко склонившись, вручную полола морковь, а старик поливал бахчу, таская воду из колодца.

Наконец, когда терпение его было готово иссякнуть, старуха сняла перчатки, бросила их на тропинку и, держась одной рукой за спину, подошла к деду. Что-то тихо сказав ему, она побрела по направлению к дому. Стас перехватил её у бани. Убедившись, что поблизости никого нет, и их разговор не сумеют подслушать, он решительно встал перед старухой.

И застыл. Он вдруг понял, что совсем не знает, как начать разговор. Не может же он ни с того ни с сего заявить, что ему надоела жена и он мечтает от неё избавиться.

– Можно, почему бы и нет.

Стас уставился на старуху. Но та была совершенно спокойна и равнодушна. Словно речь шла не о человеческой жизни, а о надоедливых сорняках.

– Только это будет дорого тебе стоить.

– Отдам столько, сколько скажете, – без раздумий ответил Стас.

Старуха выпятила губы и немного подумала. Затем кивнула своим мыслям и засеменила в сарай. Обернувшись в дверном проёме, она махнула ему рукой, призывая последовать следом за ней.

На первый взгляд всё казалось достаточно простым. Нужно было всего-навсего залезть на эту проклятую гору из легенды. Когда Стас услышал это, то первым делом подумал, что на его вершине придётся провести какой-то сложный ритуал, но обошлось без этого.

– Доберись до вершины, – велела старуха.

Когда он заговорил о деньгах, то она пренебрежительно отмахнулась от него.

– Ты же видишь, как мы живём. Мне ничего не надо, у нас есть всё необходимое. Так что много не возьму, не переживай. Не обеднеешь.

Пока он добирался до горы, вкрадывались сомнения, но он отметал их. Даже если ничего не выйдет, то что он потеряет?

До середины горы он добрался меньше, чем за час. Дальше гора резко пошла вверх, на пути попадалось много сухих веток, которые было невозможно обойти и приходилось лезть прямо по ним или продираться сквозь них. С каждым метром становилось всё труднее. В лесу стало темно и мрачно, сквозь густую листву не проникали солнечные лучи. Вдруг подумалось, что и птиц здесь давно не слышно. Но это было неудивительно, место и впрямь выглядело безжизненным и зловещим. Наверное, это было бы самым подходящим местом для старухи, ей бы здесь, несомненно, понравилось.

Деревья высились уже сплошной стеной. Положение усугубляло то, что они перемежались с сушняком. Острые палки постоянно вонзались в плоть, больно, до крови царапали руки, ноги и живот. Стас отчаялся. Он не знал, сколько ему ещё идти до вершины. Испугался, что не дойдёт и разозлился. К этому моменту он окончательно уверился, что старуха его не обманывает. Но и то, что она потребовала сделать, оказалось не таким уж и простым делом. Стас боялся, что у него не хватит сил осуществить задуманное.

В какой момент он всерьёз задумался о том, чтобы плюнуть на всё и вернуться, он не знает. Складывалось такое впечатление, что гора никогда не закончится, что она упирается в самое небо, и ведёт его прямиком в ад.

Неожиданно стало намного светлее. Макушки деревьев расступились, он задрал голову вверх, и он увидел её. Вершину. До неё метров пять-шесть, не больше. Это расстояние казалось непреодолимым из-за толстых сухих коряг, вросших в землю, с торчащими во все стороны ветками.

Стас запаниковал. Стены вершины были практически вертикальными, уклон не больше пятнадцати градусов.

Неужели всё было напрасно? Он почти дошёл до цели и сейчас, в нескольких метрах от цели, должен повернуть назад? Да ни за что! Покрепче ухватившись за ствол, Стас хорошенько пошатал его, чтобы убедиться в прочности, и решительно, не оглядываясь, полез наверх.

Ноги, казалось, сами находили опору, руки цеплялись за ветки, он подтягивался и поднимался выше, понимая, что сможет. Что ещё немного, и он сделает это!

Когда залез на небольшую площадку, долго не мог поверить, что всё позади. Он на вершине. Лежал в траве и тупо смотрел на бьющее среди кроны деревьев прямо в глаза полуденное солнце. Наконец, когда в глазах появилась резкая боль, он отвернулся и зажмурился. Наверное, целую вечность прислушивался к бешено колотившемуся сердцу. Сил не было. Даже на то, чтобы поднять руку и вытереть пот со лба.

Наверное, он заснул. Потому что когда открыл глаза, солнца не было видно. Вначале он решил, что его закрыли тучи, но потом, ощутив, что стало заметно прохладнее, понял, что наступил вечер. Скоро начнёт темнеть. Надо возвращаться домой.

Поднявшись, Стас удивился, что это удалось без труда. Боли в мышцах от напряжения не было. Он чувствовал себя легко и полным сил. Потянувшись, Стас подошёл к краю вершины и заглянул вниз.

Белея среди листвы, на него смотрели, ощетинившись, словно голодные животные, сотни острых веток. Жуткое зрелище. Стало страшно.

Обойдя всю вершину по кругу, Стас убедился, что иного пути, чем сквозь эти ветки, нет. Стараясь не думать о последствиях неосторожного шага, он начал спуск. Почему-то он решил, что будет намного проще, если он будет видеть, куда поставить ногу. Поэтому он прижался спиной к земле.

Веток было очень много. Острых, словно их специально недавно заточили. Они яростно цеплялись за одежду и рвали её в клочья, оставляли на теле длинные глубокие раны. Уже через десять минут Стас был весь в кровавых лохмотьях, спустившись при этом всего лишь на полметра.

Несмотря на прохладный воздух, он весь взмок. Остановился и попытался отдышаться, успокаивая себя, что даже если он и дальше будет двигаться с такой скоростью, то всё равно через час-полтора продерётся через бурелом. А дальше будет намного легче. И быстрее.

Но за следующие десять минут ему не удалось сдвинуться ни на шаг. Куда бы он не повернулся, всюду на него были угрожающе наставлены острые копья. Стас с надеждой смотрел на ближайшие деревья, но они были далеко. Можно, конечно, попытаться прыгнуть, в надежде ухватиться за ветку, но была велика вероятность того, что она не выдержит его тяжести и сломается. Нет, лучше не рисковать.

Через час Стас намертво застрял среди веток и уже не понимал, сколько ему удалось пройти. Ещё через два решил, что если в ближайшее время не выберется из капкана, то сойдёт с ума. Кое-как развернувшись, он прижался животом к земле и стал искать ногой лазейку, в которую сможет протиснуться. Проклятые ветки! Они были со всех сторон и не пускали его ни на сантиметр.

Под ногой пошатнулся пенёк. Стас ухитрился посмотреть вниз. Если удастся его расшатать, то он сможет пролезть в образовавшуюся дырку. А там, внизу, зелёным ковром трава. Он должен это сделать. Другого выхода нет.

Собрав последние силы, Стас с остервенением принялся колотить ногой по пеньку, пинать его и раскачивать в разные стороны. Тот начал поддаваться. Медленно и неохотно. Стас удвоил напор и неожиданно, после очередного удара, нога провалилась в пустоту. Он на секунду растерялся, но успел ухватиться за ветки, которые тут же с треском обломились. Последнее, о чём Стас успел подумать перед тем, как быть посаженым на кол, это о том, что кажется, его желание избавиться от жены скоро осуществится.

*

– Ну, я поехала. – Мила ещё раз обняла на прощание родителей и села в машину.

– Позвони, как доберёшься до дома, – отец захлопнул дверь.

– Обязательно.

– И отдохни хоть немного, а то выглядишь, словно только что из склепа вылезла, – вздохнула мать.

– Мам, не переживай за меня, всё будет в порядке. Я и сама дико устала. Даже не представляю, как выдержала всё это. Но ничего, теперь как минимум на полгода засяду дома, буду смотреть сериалы.

– Да как же, разве ты высидишь столько времени в четырёх стенах! – хмыкнул отец. – небось, опять через пару недель что-нибудь замутишь. Только прошу тебя, доча, в этот раз побереги себя, выбирай кого постарше. А то твой Стасик всем нам нервы вымотал. Целый год продержался!

– Да, что-то с ним никак не получалось, – покачала головой Мила. – Ладно, на нас люди смотрят, так что не будем больше об этом.

– Конечно, дочка. Езжай с богом.

Скорбно помахав родителям, Мила завела машину и уехала. К стоявшим на дороге Клавдии Матвеевне и Степану Николаевичу тут же подошла соседка.

– Клав, ну что, так и не нашли зятя-то?

– Нет, – вздохнула Клавдия Матвеевна. – Полиция искала у озера, в том месте, где машину нашли, но сказали, что никаких следов. Как сквозь землю провалился. Наверное, утоп. Да и не понятно, что ему в соседнем районе могло понадобиться, да ещё и на кладбище. Может, могилку чью проведать решил. Только почему нам ничего не сказал, не ясно. Три недели уже прошло, а до сих пор ни слуху ни духу.

Старушка, не выдержав, расплакалась.

– Горе-то какое. Вот горе!

19 Не спится

Поздний вечер. Так хочется бросить все дела, спокойно допить горячий чай, прочитать без спешки хотя бы с десяток страниц сто лет назад начатого романа, и лечь в тёплую постельку.

– Мама, иди сюда! Быстрее!

– Бегу, моё солнышко! Бегу, мой зайчик! Вот только руки помою. Что у тебя случилось, почему ты до сих пор не спишь? – выбегаю из кухни.

В ответ тишина.

– Не бойся, родной, – я поправляю сбившуюся подушку под головой сына.

Женя смотрит испуганно, шумно сопит, но молчит. Я нервничаю.

– Если сон плохой приснился, то лучше сразу расскажи его мне. Тогда я смогу помочь. Быстро прогоню бессовестных бяк, которые вздумали пугать моего кроху.

Мой малыш вздыхает, обиженно надувает губки, но всё же говорит:

– Ты уже забыла? Забыла, да? Где моё какао? Я лежу, жду, когда ты мне его наконец-то принесёшь, а тебя всё нет и нет! Ты что, меня обманула? Соврала, значит? Ты обещала прийти и принести, вот я и спрашиваю: где мой «Несквик»? Я ведь думал, что ты быстро вернёшься. А ты ушла. И забыла.

– Да просто молоко ещё не вскипело, – я отчаянно пытаюсь оправдаться.

– Не ври! Я знаю, что ты забыла! Забыла! Забыла!

– Ну вот, мы уже и плачем, – я делаю попытку перевести всё в шутку. А сама хорошо знаю – Женечка уже большой, умный. Его так просто не провести, не запутать – вмиг раскусит. Понял, родной, что мама оплошала. Забыла, что обещала принести его «Несквик».

– Ну и где моё какао? Любимое – с пенкой сверху. Ты что – забыла? Ты забыла! Я лежу тут, жду. А тебя всё нет! Ты что, не держишь своего слова?

– Да держу я, держу, – мне очень стыдно за свою забывчивость. Тем более – Женя замечательный ребёнок, послушный. Я невероятно рада, что он у меня есть. Люблю своего долгожданного кроху. Мы счастливая семья.

– Мамуль, ты у меня самая лучшая! – неожиданно шепчет Женька. Вот молодец – умеет удивить мать!

– Я сейчас принесу тебе какао. Много, целую кружку – зелёную – чтобы даже осталось. И прости меня. Что я забыла. Я не хотела. Честно. Просто устала за день. Но я готова исправиться. Подожди ещё немного. Но вначале я кое-что сделаю. Я поцелую моего зайчика.

– Мама! Не надо!

– Надо, причём – очень крепко поцелую. И не спорь – всё равно поцелую, и никуда ты от меня не спрячешься. Найду тебя и под одеялом! Крепко-крепко обниму. И кое-что скажу на ушко.

– Не надо, – Женька смеётся и отбивается больше для виду.

– Ещё как надо, – не сдаюсь я.

– Принеси мне лучше быстрее какао. Только горячее. И расскажи сказку.

– Хорошо. Через минуту принесу. Куда же я денусь.

– Тогда иди. Я буду ждать. Очень сильно ждать. Ты только не забудь!

– Да ни за что!

– Мама! Подожди! Не уходи! – неожиданно кричит Женя. И тихонько плачет.

Зайчик мой, но ведь ты же уже большой, тебе почти семь. Ты же ничего не боишься, ты у меня такой смелый. Такой сильный. И, вдруг, опять эти слёзы. Как мне сделать, чтобы ты никогда не плакал?

Сын смотрит испуганно. Затем садится в кровати, вытирает с покрасневших глаз маленькими кулачками слёзы.

– Мам, а ты правда про меня не забудешь, ты правда сейчас придёшь? – с надеждой спрашивает он.

20 Чужая ноша

Скрипнула дверь и из подъезда вывалился мужик в дырявых на коленках спортивных штанах. Его руки, спина и грудь были украшены наколками.

Слегка покачиваясь, он сделал несколько неуверенных шагов и остановился. Пару минут напряжённо всматривался вдаль, явно пытаясь кого-то высмотреть, затем смачно сплюнул, пошатнулся и направился к машине Сергея.

Тот внутренне напрягся и, поспешно отвернувшись, поднял стёкла и закрыл глаза.

Настойчивый стук в окно вызвал у Сергея негодование. Однако он сдержался, кинул хмурый взгляд на заплывшее синюшное лицо мужика и, не желая общаться, вновь отвернулся. Мужик не стал заморачиваться и стучать повторно, он просто открыл дверцу, чем привёл Сергея в бешенство.

– Чё те надо? – не скрывая брезгливости, спросил он.

– Братишка, угости сигареткой. А то отец ушёл в магазин и пропал. А я уже два часа не смолил. Выручи, а?

Сергей с большим трудом подавил в себе желание послать маргинала подальше, зная по опыту, что иногда это только повод подраться.

– Не курю. Дорогое это нынче удовольствие, – как можно спокойнее произнёс он и поскорее захлопнул дверцу.

Мужик, слегка покачиваясь, побрёл назад, навстречу выбежавшему из-за угла дома парню и заговорил с ним. Молодой человек отрицательно замотал головой и скрылся в подъезде. Немного постояв на дороге, алкаш пошёл за ним следом.

Достав влажные салфетки из бардачка, Сергей вытер вспотевшее лицо и опустил стекла.

На улице моросил дождик, всё небо с раннего утра было затянуто грязно-серыми тучами. Мерзкая погода. Под стать его настроению. И вообще, вся неделя выдалась на редкость тяжёлой.

В понедельник жена Маша застукала его на даче с Любой. Сказала, что на работе завал и поэтому задержится, а сама освободилась пораньше и, не застав его в квартире, рванула на дачу. И устроила там жуткий спектакль. Кричала, разъярённой фурией бросалась на испуганную девушку. Сергей оказался меж двух огней, не зная, кого успокаивать в первую очередь: взбешённую изменой жену или обиженную неприятной сценой любовницу, бывшую к тому же дочкой босса. В итоге он выбрал Любу, которая вела себя спокойно и с достоинством и, бросив плачущую жену, уехал с любовницей.

А наутро подал на развод. Сам.

Единственное, что выводило его из себя – Маша твёрдо дала понять, что его трёхлетняя дочка Света, которую он обожал, должна остаться с ней. Сергей мог бы смириться с этим фактом и жить дальше, навещая ребёнка в свободно время, но его съедала мысль, что жена намерена подать на алименты. Эту новость Маша сообщила ему пятнадцать минут назад по телефону. Сергей так разозлился, что был вынужден заехать в первый подвернувшийся по пути дворик и остановить машину, чтобы успокоиться. Давать денег теперь уже, можно сказать, бывшей жене, он не хотел: знал, что она будет тратить их на всякие шмотки и безделушки.Мозг лихорадочно искал законного способа лишить жену алиментов.

Пока он обдумывал различные варианты, увидел у подъезда пожилого мужчину с пакетом из супермаркета, опирающегося на трость. Перед ним стоял, покачиваясь, мужик в наколках. Он что-то зло говорил старику, опустившему голову.

Наконец, выслушав алкаша, дед молча отрицательно замотал головой и хотел пройти мимо. Мужика это, видимо, задело, и он толкнул деда в грудь. Тот пошатнулся, но устоял на ногах. Тогда мужик толкнул его ещё раз, сильнее. Старик упал, трость вылетела из рук и гулко звякнула об асфальт.

Пока Сергей бежал к ним, мужик выхватил из рук деда пакет и скрылся в подъезде, с лязгом захлопнув за собой железную дверь.

Сергей помог старику подняться.

– Здесь лавочка, садись вот, отец. Осторожно, не оступись. Вот ведь, мерзавец! И как таких тварей земля носит.

– Да он ведь не всегда был таким, – тяжело дыша, старик опустился на лавку. – Жизнь его таким сделала. И люди. – Старик закашлялся.

– Отец, а у тебя кто дома есть? Жена, дети? А то им позвонить надо, пусть выйдут, помогут тебе дойти.

– Жены нет. Последняя умерла девять лет назад.

– И много у тебя их было?

– Восемь.

– Ого!

– Да толку от них. Ни с одной детей так и не нажил. Только первая двоих родила, погодков, – Григория и Елизавету. Умные, послушные. Чудо, а не дети. Никогда не думал, что расстанемся с женой. Да только молодой я был в те времена, горячий – бес попутал – ударил я по пьяни свою Ирочку. А она не простила. Не смогла. Я и так, и сяк умолял семью сохранить, а она ни в какую. Сильно гордая была. Нашло на меня что-то, до сих пор не знаю, как мог так поступить – отсудил я у неё детишек. Отец у меня академиком был, так он и помог. Плакала она сильно, убивалась, да сделать ничего не смогла. А я смотрел и злорадствовал над материнскими слезами. Как же я упивался своей местью! Честно говоря, ждал, что она после суда одумается, ко мне вернётся. Но нет, не пришла. Тогда, чтобы окончательно добить жену, переехал с детьми из небольшого городка, где работал после учёбы, в Москву, к родителям. С тех пор так никогда и не видел Ирочку. Говорили, что она тоже вскоре переехала. А вот куда, никто из друзей не знал. Семь жён у меня было после Ирочки, и ни одна мне так и не родила. А я уж больно детей хотел, двоих как минимум. Вот и бросал очередную никудышную жену и искал следующую. И только через много лет шестая настояла, чтобы я прошёл обследование. Тогда и выяснилось, что во мне всё дело было, это я был бесплоден.

Старик замолчал. Из блёклых серых глаз потекли слёзы. Промокнув их уголком старенького застиранного пиджачка, он усмехнулся.

– Вот и оказалось, что я сам себе отомстил – вырастил и воспитал чужих детей. Да ещё и матери родной собственноручно лишил. С кем уж их нагуляла Ирочка, мне неведомо. Но теперь уж поздно что-то менять. Так и живу потихоньку с сыном.

Неожиданно Сергею стало не по себе. Словно он без спроса приоткрыл дверь и стал невольным свидетелем чужого горя. Быстро попрощавшись, он сел в машину и несколько минут просидел в тишине, пытаясь собраться с мыслями. Затем достал телефон.

– Маш, я согласен на алименты. Да, всё верно – я не против. Только, надеюсь, ты не будешь препятствовать нашим встречам с дочкой? Нет? Вот и отлично.

Скрипнула дверь и из подъезда вышел мужик в наколках. Он сразу же направился к старику и стал что-то ему кричать.

Молниеносно выскочив из машины, Сергей бросился к лавочке.

– Ну и чё ты молчишь? – буйствовал мужик. – Ты чё мне сказал? Ты на меня смотри, когда я с тобой разговариваю! В глаза смотри! Где сигареты? Я тебя спрашиваю: где мои сигареты?

– Гриша, я позабыл про них. Всё купил, как ты и сказал: пельмени, сосиски, пиво, а вот про курево даже и не вспомнил. Но ты не серчай, я сейчас ещё раз схожу. Я быстро. – И старик резво вскочил с лавки и засеменил по дороге, мимо застывшего в нерешительности Сергея.

Сплюнув, мужик в наколках скрылся в подъезде.

Сергей стоял и смотрел вслед старику, затем очнулся и закричал:

– Отец, постой! А дочь? У тебя же ещё дочь была. Что с дочерью стало?

Старик услышал и обернулся. Долго молчал. Сергей скорее почувствовал, чем увидел, как по его сморщенным щекам потекли слёзы. Наконец дед вздохнул и покачал головой. Обречённо махнул рукой и зашагал дальше. Сергей не отрываясь смотрел на маленькую сгорбленную фигурку, пока она не скрылась за углом.

21 Когда судьба сводит нас с ума

Тёмная, мрачная река неистово бурлила и пенилась, пожирая лежащий вдоль берега мусор. Две хлипкие дощечки не понимали грозившей им опасности и весело носились друг за другом наперегонки, время от времени уходя под воду, а затем неожиданно выныривая совершенно в другом месте. Дождь громко барабанил по опорам моста, холодные капли стекали по железу, падали, вливались в реку, и сразу же включались в игру, подталкивая доски. Иногда одна из них настигала соперницу и, грубо оттолкнув в сторону, делала большой рывок вперёд. Ночь, убаюканная запахом плесени, затхлости и болота, безмятежно спала и не замечала столь явных нарушений правил.

*

Одно из воспоминаний прошлого долгие годы мучило меня, лишая сна. Ведь как обычно бывает – мы помним некоторые события из раннего детства, но обрывками, непонятными кусками. Самые значимые с нашей точки зрения вещи навсегда остаются в памяти и потом удивляют родителей: «ты не можешь этого помнить, ты была слишком маленькой!». Вот и весь разговор. Но ведь ты помнишь!

Это была не картинка из жизни. Это был мой короткий разговор с мамой. Я, видно, уже не в первый раз, пыталась узнать, где Серёжа. Она весело смеялась и отвечала, что у другой тётеньки не было деток, и она отдала его ей. Вот, собственно, и всё воспоминание. Я не помнила, как выглядела мама в тот момент, не помнила, где происходил разговор. Просто точно знала, что все эти слова когда-то были произнесены.

*

Впервые я увидела его ещё на старой квартире. Холодным осенним утром проснулась, вырвавшись из лап очередного кошмара. Мельчайшие подробности сна повторялись почти каждую ночь, и я вынуждена была постоянно терпеть этот ужас. Закрыла глаза, чтобы не смотреть в темноту, но один раз всё-таки не удержалась – вынырнула из-под одеяла, и сразу увидела его. Мальчишка лет трёх, мой ровесник на тот момент, стоял у кровати, освещённый фарами проезжающей машины, и с интересом разглядывал меня. Я жутко испугалась и быстрее зарылась в одеяло, пролежав так до самого рассвета. Решив, что всё это было продолжением сна, я ничего не рассказала маме.

Через пару лет мы переехали, и он появился в самую первую ночь. Как и раньше, стоял возле кровати и улыбался. Темнота размывала его образ и не позволяла увидеть чётко. И я по-прежнему боялась его – когда утром обнаружила на столе альбомный листок с довольно хорошо нарисованной машинкой, перепугалась, и долго донимала маму, желая выяснить, кто подложил мне этот рисунок. Но она ничего не знала. Я показала листок всем подружкам во дворе, а потом, по их совету, сожгла. И на долгое время забыла об этой загадочной и необъяснимой с точки здравого смысла истории.

Когда я училась в шестом классе, отец, испытывая чувство вины за то, что бросил семью, выпросил для меня на работе путёвку в пионерский лагерь. И вот там, светлой душной ночью, в окружении двух десятков подружек, я смогла как следует разглядеть его. Уже без страха смотрела на веснушчатого светловолосого мальчика и никак не могла понять, почему раньше так боялась его. Выглядит как обычный ребёнок. Странным было только то, что он совсем не вырос за прошедшие годы, но такие вещи тринадцатилетнюю девочку не особо смущали.

А на следующий день я познакомилась с Серёжей. Лагерь со всех сторон окружали заброшенные сады. Преграда в виде высокого деревянного забора не могла меня остановить, и я надолго пропадала из поля зрения вожатых. Перелезала через ограду, забиралась на одну из яблонь и набивала карманы незрелыми плодами, которыми затем щедро делилась с подружками. На одном из деревьев мы и познакомились. Правда, потом чуть не подрались из-за большого, покрасневшего с одного бока яблока, но я оказалась сильнее и проворнее пухлого пацана, и первой завладела трофеем. Серёжа надулся и сразу ушёл в свой лагерь. Больше я его в саду не видела, хотя и ходила туда каждый день.

Ещё одна короткая встреча произошла несколькими месяцами позже, зимой. Наши классы поехали в театр – на очередной, скучный с точки зрения подростка, спектакль. Мы столкнулись лбами в буфете и в первый момент разбежались. Но что-то заставило нас одновременно обернуться и моментально вспомнить летний лагерь. Разговор получился ни о чём. Было даже немного неловко перед одноклассниками болтать с мальчишкой, который на целую голову ниже ростом. Поэтому я быстро попрощалась и удрала, уверенная, что эта случайная встреча была последней.

Но он вновь попался мне на пути уже следующим летом, теперь уже в трудовом лагере, куда каждый год отправляли детей из наших школ. И он ничуть не изменился – всё такой же молчаливый и задумчивый, как и прошлым летом. Под смешки подруг я убегала от него, но спрятаться удавалось не всегда – уж больно настойчивым он был поклонником. Мне было жутко стыдно общаться с ним, но из жалости приходилось иногда сидеть с ним на брёвнышке за корпусом, надеясь, что одноклассники не заметят нас. К тому же меня приводило в замешательство, и даже пугало, что таинственный ребёнок стал приходить практически каждую ночь. Молча стоял рядом с кроватью и угрюмо смотрел на меня. Я никак не могла понять, кто он и что ему от меня надо, но спросить его самого об этом не решалась – догадывалась, что спящие рядом подруги его не видят и, случайно услышав мой голос, решат, что я сошла с ума. Утром я всё чаще просыпалась не в духе и потом срывалась на Серёже, отказываясь даже разговаривать. Но он почему-то относился ко всем моим выходкам спокойно – сразу уходил и бродил поблизости. Одним только своим присутствием в лагере он мне так надоел, что домой я уезжала с радостью, надеясь, что больше мы не пересечемся.

Незадолго до Нового года группа, состоящая из 30 учеников нашей школы, поехала на экскурсию в Москву. Сразу же после заселения подруга отправилась осматривать гостиницу и вернулась не одна, а с новым знакомым – Юркой. Мальчишка был из Томска, и так же, как и мы, с группой школьников. В номере нас было четыре девочки, мы дружили с первого класса. Юра сбегал на свой этаж и позвал к нам в гости трёх друзей. Четвертый увязался с ними за компанию.

Это был Серёжа, только узнала я его не сразу. Теперь он был выше меня ростом и выделялся среди одноклассников загадочной молчаливостью. Похудеть ему особо не удалось, но сейчас он уже не казался надутым хомячком, как в последнюю нашу встречу. Он выглядел совсем взрослым.

Оставшиеся дни мы уже не расставались, пропускали экскурсии и бродили по заснеженной Москве. Серёжа рассказал, что теперь живёт с родителями в Томске. В нашем городе у него осталась только бабушка, но отношения с ней не особо хорошие. После переезда он очень переживал, что больше не увидит меня. И счастлив, что ошибся.

Я слушала его признания и, улыбаясь, вспоминала довольного мальчугана, который снова будил меня по утрам своим присутствием. Кажется, именно тогда я и начала догадываться, чего хочет мальчишка. Но задавать ему вопросы не было возможности, да я особо и не надеялась, что он ответит на них.

Расставание было неожиданным, и на этот раз довольно болезненным. Ранним утром нашу группу без предупреждения выселили из гостиницы, и мы вынуждены были до самого вечера сидеть на вокзале в ожидании отправления поезда. В суматохе я не смогла найти Сергея и уехала, не успев попрощаться и записать его адрес. Но я так надеялась, что судьба в виде маленького мальчика сведёт нас вместе ещё не раз.

И всё же несколько лет пришлось подождать. Я увидела его летним вечером – он вышел из соседнего подъезда. Сначала не поверила глазам и долго разглядывала до боли знакомое лицо. Серёжа тоже посмотрел на меня и улыбнулся. И вот тогда я радостно бросилась ему навстречу. Мы долго сидели в кафе и никак не могли наговориться. Смеялись и плакали, вспоминая наше детство. Неожиданно в ходе разговора выяснилось, что все эти годы в моём доме жила Серёжина бабушка, он даже как-то приезжал к ней с родителями на каникулах. Но пробыли они всего пару дней – бабушка была недовольна гостям, а особенно её раздражал внук.

За эти годы многое поменялось в нашей жизни. Сергей недавно потерял родителей и был вынужден переехать в наш город, к бабке. Отношения с ней не складывались, но больше никого из родственников не было. Закончив обычную школу, он поступил в художественную – с детства любил рисовать.

У меня дела обстояли не лучшим образом. Отец практически исчез из моей жизни, у него другая жена, другие дети. Мать всегда была неравнодушна к спиртному, а после моего выпускного совсем сорвалась и пила уже безудержно. Пришлось съехать от неё и слишком рано окунуться во взрослую жизнь. Заходила я к ней не особо часто, слишком тяжело давалось общение с когда-то таким близким человеком. Особо угнетало, что мать каждый раз попрекала меня тем, что я совсем её забросила и перестала приходить. Она не помнила моих визитов, что делало и без того редкие встречи бессмысленными.

Мы стали встречаться с Серёжей каждый день. Потихоньку делились новыми подробностями нашей нелёгкой жизни. Его очень обижало отношение бабки, он не понимал, почему единственный родной человек так равнодушен к нему. Я особо не думала об этом, мы ведь не были знакомы. Но однажды старуха, несмотря на свои болячки, вышла из квартиры, спустилась вниз и устроилась на лавочке, довольно щурясь от яркого солнца. Увидев же нас вместе, она бросила полный ненависти взгляд.

Глядя в её выцветшие глаза, я вдруг вспомнила одну сценку из детства с участием этой старушки. Не помню, сколько мне тогда было лет, но в школу я ещё точно не ходила. Моя мать стоит на лестничной площадке, дверь в одну из квартир открыта, из неё выглядывает бабка. Мать, как всегда, уже успевшая опохмелиться, громко бросает обвинения вглубь квартиры, и временами ей даже раздраженно отвечает чей-то высокомерный женский голос. Я стою пролетом ниже и многого из их разговора не понимаю. Ясно только одно – мать обвиняет во всех своих бедах таинственную женщину из квартиры.

Поделившись своим воспоминанием с Серёжей, я не подумала, что он потребует у бабки объяснений. Слишком много напряжения скопилось между ними за последнее время, и он захотел разобраться с этой проблемой. К результатам этого разговора он оказался не готов. Ночью ворвался в мою квартиру, таща за собой такие ненавистные мне запахи алкоголя. Понять его бормотанье было сложно, но всё же мне удалось узнать его семейную тайну – бабка, обвинённая в чёрствости и равнодушии к родному внуку, не выдержала, и всё рассказала.

Родители Серёжи долго не могли родить ребёнка. Отчаявшись, они предложили соседке купить у неё малыша. У женщины уже была дочка, муж гулял и не был настроен на семейную жизнь. Та довольно легко согласилась. Они всё спланировали заранее, тщательно продумали все детали обмана и договорились на время беременности переехать в деревню, где их никто не знал. Обе женщины будут ходить беременными. Одна по-настоящему, а вторая лишь изображая будущую мамочку. Через некоторое время, после родов, соседка всем сообщит, что новорожденный не выжил и вернётся со старшей дочкой домой.

Всё это старушка подслушала случайно, дверь в комнату сына была приоткрыта, а она оказалась рядом и не стала вмешиваться в его разговор с женой. Не её это дело, чтобы надоедать советами. Пусть как хотят, так и поступают, чего им жизнь ломать. Но только не внук ей Серёжа вовсе. Вообще никто – чужой человек. И жить она с ним не собирается. У него есть квартира, оставшаяся в наследство от родителей, так что пусть там и живёт. Нечего у неё тут ошиваться, устала она уже от него.

Бабка вручила ошарашенному бывшему внуку документы на квартиру его родителей и выпроводила, напутствовав на прощание, что он уже не маленький, сам справится. Не зная, как быть, Серёжа напился и пришёл ко мне. И даже показал документы. Адрес показался мне знакомым, я даже помнила, где видела название улицы – в семейном фотоальбоме. У матери была привычка подробно подписывать каждую фотографию. Найти нужную не заняло много времени. И вот я уже держала в руках выцветшую чёрно-белую карточку, на которой была серая пятиэтажка. Мужчина на балконе третьего этажа облокотился на перила, держа дымящуюся сигарету. «Тенистая 5-22, наша первая квартира» – сообщала надпись на обороте. Адреса отличались лишь номером квартиры – у Сергея была двадцать шестая. В остальном всё совпадало.

Пока я пыталась упорядочить свои мысли, Сергей уснул. Дома мне не сиделось, хотелось узнать о своих догадках наверняка, и я рванула к матери.

Та, как и ожидалось, была невменяема. Пришлось её долго будить, тряся за плечи и поливая холодной водой, но и после этого она продолжала смотреть на меня безразличным взглядом. Ожила лишь после того, как я сказала:

– Мама, где Серёжа? Я всё знаю. Это ты во всем виновата!

Вот здесь её и понесло. Она долго бубнила, вымаливая у кого-то прощение, прерывая свою речь лишь изредка, чтобы завыть в голос, но я пресекала такие попытки, без жалости окатывая её холодной водой из кружки.

– Я не хотела, чтобы ты знала, доча, я хотела тебя уберечь от ненужных страданий. Ты так плакала тогда, так сильно кричала, что я решила тебе ничего не говорить. Маленькая ты ещё была для таких дел. Малявочка моя родная. И Серёжа родненький. Видишь, как жизнь распорядилась. Наказал меня боженька, ох, как наказал! Дура я была молодая, неопытная, вот и смогла на такое согласиться, а он всё видит – понял, что не нужен мне был Серёженька, вот и отнял сыночка моего родненького. Только и остаётся, что на могилку к нему ездить.

– На могилку? – я была в шоке от её слов, – мама, на какую могилку?

– Ну, так а где я ещё могла посмотреть на своего любимого сыночка? Фотографий у меня не было, только та, что на могилке, и сохранилась.

– Ты его похоронила? – я всё ещё не до конца понимала смысл её слов.

– Конечно, а как же иначе. По-другому никак нельзя было. Ведь он умер, – она растерянно уставилась на меня.

– Какая же ты тварь, мама! Я не думала, что ты на такое способна – добровольно отдать своего ребёнка чужим людям, а затем взять, и похоронить его.

Не в силах больше смотреть на зашедшуюся в рыданиях мать, я выскочила на улицу и до самого утра просидела на лавочке возле подъезда. Домой вернулась, когда уже рассвело.

Сергей к тому моменту проснулся и с тревогой ждал меня, ничего не понимая. Я рассказала ему всё, без утайки. Он молча выслушал. Мне даже показалось, что он отнёсся к новости, что я прихожусь ему родной сестрой, на удивление равнодушно. Даже не знаю, с чего это я так решила. Значит, плохо я его ещё знала и не догадывалась, какие чувства бушуют у него внутри. Но тогда я немного обиделась. Правда, не показала виду.

Пока я возилась на кухне с завтраком, он молча ушёл. И надолго выпал из моей жизни.

Потом до меня доходили слухи, что он уехал в Томск. Я не искала его, не знала, как вести себя с ним, что сказать при встрече. Ведь он меня любил и ничего не мог изменить. А я… Я смирилась. Загадочный мальчик тоже больше не появлялся.

*

Лет через десять подруга познакомилась с парнем и позвала меня к нему в гости. Одной ей идти было боязно, вот и решила прихватить меня за компанию. Учитывая, что молодой человек был весьма неплох, я решила не ссориться с подругой и согласиться на её предложение.

Мы пили пиво, закусывая солёными сухариками, и весело болтали с новым знакомым. Всё шло хорошо до того момента, пока в квартиру не пришли двое его приятелей. Было видно, что хозяина очень напрягает их визит, он нервничал, но ничего не мог сделать с бывшими одноклассниками. Расположившись, как у себя дома, парни достали из бумажного свёртка шприцы, ампулы, ложку и занялись непонятными для нас экспериментами. Один из них – худощавый, темноволосый, с пятном седых волос на виске, не сводил с меня взгляда. От его улыбки мне становилось не по себе, чувство жуткой, не объяснимой тревоги не давало покоя и заставляло нервничать. Воспользовавшись подходящим моментом, мы элементарно сбежали. Я ходила под впечатлением несколько дней, в голове звучал хриплый голос парня, а его слова не давали заснуть: «а ты совсем не изменилась».

А ещё вернулся тот маленький мальчик. Только теперь он смотрел грустно, словно с обидой. На мои осторожные вопросы не отвечал и исчезал при попытке подойти к нему поближе. Я даже не знала, как реагировать на эти визиты, но однажды меня пронзило давно забытое воспоминание, и перед глазами неожиданно всплыл образ Серёжи. И вот только тогда, когда я поняла, что видела на той квартире своего брата, мальчик ушёл.

А в моей памяти появился новый образ Серёжи, полный отчаянной безнадёги. И я потом пыталась его найти, правда! Несколько раз ездила на ту квартиру, но так никого и не застала.

*

Ещё через несколько лет он пришел ко мне сам. Тогда, после смерти матери (она забыла тот наш разговор и ни разу потом не вспомнила), я уже переехала в свою старую квартиру, но ещё не успела привести её в порядок – в самом разгаре был ремонт. Серёжа плакал, словно тот мальчик из летнего лагеря, и умолял ему помочь, уверяя, что сам не справится. Я предложила переехать ко мне, он грустно посмотрел на меня и согласился.

Я даже успела порадоваться, что брат нашёлся и теперь мы вместе. Вроде как семья. По крайней мере, хоть так.

Вчера вернулась с работы пораньше, предвкушая встречу с Серёжей. Тот молодец, держался все эти дни. Дверь в его комнату была закрыта, и он не вышел, как обычно, меня встречать. Пребывая в небольшой растерянности, я взялась за ручку двери, собираясь её открыть, но та не поддалась – её явно держали с другой стороны. Я слышала сопение, но на мои вопросы никто не отвечал. Затем всё же дождалась:

– У меня ручку заклинило, не могу открыть.

Брат продолжал тянуть ручку вверх со своей стороны, не давая мне открыть дверь и зайти. На какой-то миг мне стало страшно, я и в самом деле перепугалась и отступила. В комнате стало тихо. Минут через пять брат сам открыл дверь и выполз в коридор.

– Они пришли за мной! Они меня нашли.

– Кто?

– Ты их разве не видишь? Черти. Они давно пытаются меня достать, осторожно, а то они и тебя заберут, не поддавайся им.

Я даже не знаю, что вдруг успокоило брата. Он неожиданно быстро согласился немного поспать. Потом я сидела на кухне и рыдала, не понимая, как мне быть с этим. Внезапно раздался грохот, и звон разбившегося стекла. Я бросилась в комнату, даже не думая о плохом. Серёжа лежал сразу за дверью, весь осыпанный осколками зеркала, ещё минуту назад висевшего на двери.

– Всё хорошо, сестрёнка, я не дам им забрать тебя. Слышишь, у них ничего не выйдет.

Лежавшие повсюду осколки отвлекли моё внимание, и я не сразу заметила гвоздь, торчавший прямо во лбу у Серёжи. Точнее сказать, я сначала увидела валявшийся на полу строительный пистолет и успела проскочить мысль, что Серёжа хотел повесить на стену давно ждавшую своего часа полочку, и случайно разбил зеркало. Но гвоздь… И тут я увидела светлые брызги на стене.

*

Врача в клинике мне не удалось расспросить, но медсестра охотно вошла в моё положение и даже остановилась поговорить со мной.

– Вы ничем не сможете помочь своему брату, поймите! А доктор у нас хороший, даже не думайте.

– Скажите, какая у него группа крови, возможно, я смогу быть донором. Хотя, я и так знаю, что у него первая отрицательная.

Медсестра сжалилась и заглянула в небольшую папку, которую держала в руках.

– С чего вы это взяли? – рассматривая небольшой листочек, удивилась она, – у вашего брата вторая положительная.

– Нет, это какая-то ошибка, у нас в семье у всех первая отрицательная. Довольно редкое совпадение. Я сама медсестра, поэтому хорошо знаю, что у пары, где у обоих первая отрицательная, не может родиться ребёнок с другой группой крови. Вы что-то напутали, посмотрите внимательнее.

Застыв на несколько секунд, рассматривая результаты анализа, медсестра теперь уже с сочувствием смотрела на меня.

– Здесь нет никакой ошибки, все данные верны.

– Но это невозможно! Ведь тогда…

– Мне очень жаль.

Она спешно пошла по коридору, а я вдруг увидела знакомого мальчика, быстро двигавшегося ей навстречу. Вскоре она уже прошла сквозь него, погруженная в свои мысли. А тот смотрел мне прямо в глаза и, довольный, злобно ухмылялся.

*

А потом Серёжа умер. И всё сразу стало не важным. Такие ненужные, лишние подробности. И какая мне разница, что там у них пошло не по плану и почему моя мать не отдала ребёнка, как обещала. И кто настоящие родители Серёжи… Теперь мне уже всё равно…

Мутная гладь воды переливалась и завораживала. Прости меня, Серёжа! И мама… Прости, что не поверила тебе!

22 Зла хватит на всех

Проснувшись среди ночи, дед Семён закряхтел, заворочался. Затем медленно встал и подошёл к окну. Луна зависла рядом с соседским домом, совсем низко, прямо над бетонным столбом. Казалось, что и не луна это вовсе, а огромный фонарь. Накрапывал дождь.

В серванте недовольно задребезжала посуда на стеклянной полке, затряслись висящие на стене вышитые картины. Дед поёжился – непогода бушевала за окном, а ему на минуту показалось, что ветер проник в дом. Сентябрь в этом году выдался дождливый, мрачный, холодный, злой. Проходящий за домами пассажирский поезд заскрипел, заскрежетал, сбавляя ход – впереди был крутой поворот. Замелькали освещённые окна вагонов. На Барнаул пошёл. Значит, уже третий час ночи.

Деда не беспокоил перестук колёс – он настолько привык к нему за долгие годы проживания у железной дороги, что временами и не слышал. В далёком детстве даже мечтал стать машинистом. Но был последним, двенадцатым, ребёнком в семье. Братья и сёстры постепенно разъехались, а он женился на красавице-певунье из родного села, да так и остался с родителями, до пенсии проработав в колхозе комбайнёром.

Неожиданно в черноте ночи на мгновение показалось окно, из которого выглядывал мужчина в толстовке, с капюшоном на голове. На одной из крыш сараев, стоящих вдоль линии, заметалась фигура. Застыв на мгновение, она качнулась, затем резко дёрнулась и пропала. Мигнул последний вагон.

Дед напряжённо всматривался в темноту, но, как нарочно, на луну наползли плотные серые тучи, и было видно лишь то, как под порывами ветра шатаются макушки деревьев. Неужели прыгнул? Но зачем? Семён Николаевич вспомнил, как, будучи школьником, так же прыгал с друзьями в проходящие мимо вагоны с углём или же на крышу товарняка – так они добирались до магазина в соседнем селе. Обратно уже пешком. Чуть дальше по улице крутой поворот, и все составы были вынуждены сбавлять ход, что давало мальчишкам возможность перескочить с крыши на крышу. Но время тогда было совсем другое – тяжёлое, послевоенное. Кому понадобилось рисковать сейчас? Куда можно было так спешить?

Семён Николаевич задёрнул шторы и не спеша пошёл на кухню. Налил кружку чая и вернулся в комнату, устроившись за столиком на кресле. Немного подумав, взял телефон и набрал номер.

– Как жисть молодая? – сразу начал он разговор. – Что у вас там новенького?

– Да всё по-старенькому, – в трубке захихикал женский голос. – А ты опять не спишь, старый пень?

Наташа была молодой пенсионеркой и работала на местном вокзале дежурной. Дед любил в бессонные ночи поболтать с ней.

– А как заснуть, если можно с такой красоткой побалякать.

– Ой, дед, не смеши! Видать, жена опять тебя бросила, а ты сразу за старое. За тобой глаз да глаз нужен.

– Чего уж сразу бросила? – проворчал дед. – С внуками сидит. Обещала через неделю вернуться. Я жду.

– Знаю-знаю, как ты ждать умеешь. Ты ко мне, дед, клинья-то не подбивай. Ничего не выйдет у тебя.

– Вот все вы бабы одинаковые. И все дуры! Ну чего сразу – клинья. А я, может, просто уважение проявить к тебе хочу. А ты сразу.

– Да ладно тебе, дед. Словно я тебя не знаю. Ты, наверное, уже сам со счёту сбился, сколько у тебя там баб было. А мне зубы не заговаривай – не на ту напал. Когда же ты угомонишься-то?

– Никогда, Наталочка. Я таким был рождён и таким всю жизнь прожил. А расскажи-ка мне лучше, что у вас интересного?

– Да как обычно. Скукота.

– А вот не поверю, что у такой замечательной женщины ничего не произошло. Ну, никак не может такого быть! Ты же должна, словно магнитом, к себе всё интересное притягивать.

– Да пока что ты ко мне прилип, словно репей. Никак отодрать не могу. Вот ведь настырный. О! вспомнила! Верка сегодня концерт устроила, опять зажигала. – Наталья хихикнула.

Дед оживился. Вера была местной знаменитостью. Наверное, не было ни одного человека в городке, у кого она хоть раз не попросила бы мелочи. Выпрашивала деньги у всех без разбору, не смотрела на пол и возраст. И если женщины всегда отмахивались от неё и посылали работать, то мужчин подкупала внешность попрошайки – коротко стриженая натуральная блондинка, всегда с аккуратной завивкой, неброским макияжем и маникюром производила на них должное впечатление. Одежду Верка предпочитала сочных голубых тонов, чаще всего её можно было увидеть в платьях из тонкой материи, с разлетающимися от лёгкого дуновения ветра юбками или же в светло-серых джинсах. Всегда в хорошем настроении, источающая аромат сладких духов – кто из мужиков сможет отказать такой? Верка обычно промышляла на вокзале или на стоянке у магазина. Она обходила сидящих за рулём водителей, пока их благоверные затаривались провизией, и просила обычно не много – пятак или десятку. Выглядела всегда прилично. Прекрасно понимала – единственное, что может выдать в ней любительницу крепких напитков – стойкий запах перегара, поэтому постоянно жевала жвачку и старалась при общении дышать в сторону. Пока Верка искала новые жертвы, группа поддержки в лице её дружков сидела чуть поодаль на трубе и внимательно наблюдала. Как только женщина набирала требуемую сумму, компания сразу же затаривалась пивом и ненадолго пропадала. Затем Верка вновь принималась за сбор средств. Учитывая, что на них никто ни разу не пожаловался, полиция не проявляла к ним интереса – вели они себя скромно, не буянили, агрессии не проявляли. С ними никогда не было проблем.

– Вот видишь, а ты говоришь, что ничего не происходит. А что она там натворила?

– Да всё как обычно – к пассажирам приставала, мелочь выпрашивала. Один парень еле убежал от неё. Она ведь, как и ты – вцепится, не отдерёшь, как клещ. А потом с Зойкой Галкиной сцепилась из-за собаки.

– А что за собака?

– Я почём знаю! Лай услышала и крики, пёс заскулил. Верка его, видать, пинула, а Зойка налетела и отчехвостила. Она там долго орала, да ко мне люди за билетами подошли. Так что дальше не знаю. А потом электричка подошла и всё стихло. Ладно, дед, давай закругляться – некогда мне.

– А чем тебе там заняться? А ли ты там не одна?

– Да ну тебя. Скажешь тоже. И давай прекращай мне ночами названивать – тоже мне, нашёл снотворное.

– Наташенька, ты самое лучшее в мире снотворное! Я как поговорю с тобой, меня прямо в сон клонит. Жалею только, что ты далеко.

– Дед, прекращай.

– Да я не в том смысле! – возмутился дед.

– Знаю я все твои смыслы. У тебя одно только на уме. Давай уже спать.

– Это приглашение? А то я ведь и прийти могу, раз ты сама зовёшь.

– Отстань уже, дед! – фыркнула женщина и в трубке раздались гудки.

Семён Николаевич поставил кружку на стол, зевнул и поспешно направился к разобранной постели. Быстро нырнул под толстое одеяло, лёг, и блаженно улыбнувшись, закрыл глаза.

Проснулся он, как и всегда, рано. Быстро оделся и, не позавтракав, вышел на крыльцо. Осторожно спустился по мокрым ступеням и вышел за калитку. Огляделся. Солнце скрыто тучами, на обочине и в ямках асфальта грязные лужи. Летом после дождя пахло сырой землёй и пылью, а осенью запахи становились студёными, вместе с воздухом проникали вовнутрь и заставляли плотнее кутаться в одежды. Дед поёжился и зашагал по дороге. Он уже привык к утренним прогулкам. Даже местные псы не лаяли на него, а, завидев, лениво провожали взглядами или же скрывались в конуре. Впереди него шла Зойка Галкина. Дойдя до своего дома, она скрылась за воротами. Дед добрался почти до конца улицы. Заслышав громыхание электрички, повернул назад. Семь-пятнадцать – пора возвращаться, пить чай с жёстким покупным пирогом. Дойдя до Зойкиного дома, он услышал протяжный звук. Остановился и прислушался. Невдалеке жалобно выла маленькая собачка. Только весьма необычно – тихо и напевно, словно выводила грустную мелодию. Дед долго не мог сообразить, что ему показалось странным, а потом вдруг вспомнил свою жену, качающую в висячей люльке их старшего сына. Она издавала точно такие же звуки – тянула букву У – У-у-у-уу-уу, у-у-у-уу-уу.

Семён Николаевич решительно подошёл к высоким воротам, просунул в щель пальцы и отодвинул затвор. Затем толкнул калитку. Зойка сидела на верхней ступеньке и баюкала невидимого ребёнка, раскачиваясь взад-вперёд. Увидев деда, на секунду замерла, а потом вдруг сдавленно зарыдала. Схватив с колен несколько небольших цветных пакетов, с громким шуршанием принялась мять их пальцами.

– Зой, ты чего это? – дед подошёл поближе.

Она никак не отреагировала на вопрос. Сидела и выла – недоверчиво, удивлённо, испуганно глядя на него.

– А Ванька где?

Зойка в ответ вздрогнула всем телом и сжалась, втянула голову в плечи. Выронив пакеты, она схватилась рукой за горло и закашляла, лицо её раскраснелось, и ей явно было трудно дышать – воздух шёл со свистом.

Дед вбежал в дом, заскочил в распахнутую дверь в ближайшую комнату и застыл.

Иван лежал на животе у окна, раскинув руки, на рассыпанной по полу земле, в окружении цветов, которые были повсюду – на подоконниках, на столе, на шкафу, на стульях и даже на разложенной гладильной доске у стены. На щеке застыл ручеёк крови. Рядом валялись обломки коричневого глиняного горшка. Герань из него вылетела, корни обнажились, но листы совсем не завяли, как и белые бутоны. Тёмные капли на светло-зелёном линолеуме возле головы. На полосатых серых обоях смазанный отпечаток ладони. Орхидеи – давнишнее увлечение Ивана. Это были единственные цветы, которые он признавал. Все знали, что он выписывал саженцы редких сортов, всем хвастался, что собрал большую коллекцию. На просьбы поделиться неизменно отвечал отказом. Цветы поражали размерами, красотой и расцветкой. Комнату словно украсили к приходу новобрачных, а затем передумали и сделали из неё усыпальницу.

Дед подошёл к Ивану и коснулся руки – она была ледяная. На всякий случай поискал пульс. Затем выскочил из дома. Увидел Зойку и вернулся в дом. Нащупав в висящей на крючке сумочке телефон, торопливо набрал номер.

Не прошло и пяти минут, как приехали полицейские – участок находился неподалёку, сразу за зданием вокзала. Семён Николаевич встретил их на дороге и коротко объяснил ситуацию. Зойка, плача, рассказала, что пришла с работы, вошла в дом и увидела мужа. Её вскоре посадили в одну из машин и увезли. Деда отпустили домой, сказав, что зайдут, если понадобится. Расписавшись в протоколе, он отправился домой. Включил чайник и неторопливо позавтракал. И лишь только после этого отправился к Анне Семёновне.

– Семён, ты слыхал, что с Ванькой-та случилася? – встретила его встревоженная старушка. – Это жа нада – влезли в избу, гады, и убили. Наверна, не ждали, что он дома-та будет. У него дружки из столицы два дня гостили, а как раз вечером в город уехали, с последней электричкой, чтоб опосля на поезд пересесть. Я Ваньку видела – он в магазин как раз топал. Весёлый такой. Видать, друзья ему деньжат подкинули. Сказал, что они его соавторы, вместе книгу пишут. Бэсэлер, сказал, будет, фильму по книге сделают, и им кучу денег дадут.

– Погоди, Семёновна. А они точно уехали с последней электричкой?

– Да точна – Ванька сам гутарил, что уехали оба. Серёгу ты знаешь, он здеся родилсЯ, Маркеловой Зинки младшОй, а второй впервой здеся был. Зойка говорила, что не просыхали всё это время. Вначале за встречу пили, за друзей, потом за книгу несколько бутылок выжрали, а опосля на прощание ещё пару. Уж и не знаю, как они тама уехали – еле на ногах ведь держались.

– А ты сама видела, как они выходили?

– Не, не видала. Ванька сказал уже опосля, что уехали.

– С последней, говоришь?

Дед попрощался со старушкой и зашагал в центр. Наталья жила со старенькой матерью. Семён Николаевич надеялся, что она ещё не спит – обычно женщина после смены прибиралась в доме, готовила.

Увидев её на перекрёстке, разговаривающей с подружками, ускорил шаг.

– Привет, девчата, – бодро начал он разговор. – Что за собрание, а меня не позвали?

– А то ты не знаешь! – вывернулась из его объятий симпатичная полненькая шатенка. – Да погоди ты, дед, со своими нежностями. Не до этого!

– Светка, вот поэтому тебя никто до сих пор и замуж не взял. Возьмёшь в жёны, да сто раз пожалеешь потом – вечно голова болеть будет.

– Дед, да отстать ты от неё со своими шуточками. Надоел уже. Лучше расскажи, что видел.

– Натаха, ну ты даёшь! Тебя что, описание трупа больше интересует, чем я – видный мужчина в рассвете лет? И рассказать не могу – я подписку дал о неразглашении.

– Дед, да как ты можешь?

– А вот доживёшь до моих лет, похоронишь всех друзей, тогда и ты смогёшь.

– Тьфу на тебя. Зла никакого не хватает.

– А вот здесь ты ошибаешься – зла обычно не жалеют. Добра жалко, это да. Девоньки, заберу я от вас Наталью. Мне с ней пошушукаться надобно, – дед за локоть повёл женщину в сторону её дома. Усадив на лавочку у ворот, сел рядом.

– Чего тебе надо, дед?

– А я тебе объясню. Скажи, а много людей незнакомых с последней электричкой вчера уехало?

– Зачем тебе это знать?

– Спрашиваю – значит надо. А твоё бабское дело не спорить с мужчиной, а отвечать на вопрос.

– И то верно, – вздохнула Наталья, – быстрее отстанешь. Народу много было, всех не знаю. Да и не разглядывала я их, некогда было. Мужика лет тридцати запомнила, к которому Верка приставала – невзрачненький такой, в очёчках на пол-лица.

– Расскажи мне про него.

– Да что же мне тебе про него рассказать?

– Один он был?

– Откуда мне знать? Народу полно было. Погоди, билетов вроде два брал.

– Ну, это и я могу штук десять купить – кто запретит. А Верка что?

– Да мелочь, наверное, просила на опохмел, как обычно. Я ещё удивилась: чего это она рядом с участком шляется. Да ещё и одна. Обычно ведь они гурьбой ходят.

Это да, мужики Верку любили. Но только две категории: пьющие – потому как она всегда могла с лёгкостью набрать денег на пиво, да охочие до слабого пола – здесь Верка прослыла особой безотказной.

– Она, видать, денег у него попросила, а тут собака выбежала – шавка какая-то мелкая, да помешала, облаяла их. С Верки шарфик голубенький слетел и прямиком в грязь. Она со злости и пинула. На неё Зойка тут же налетела. Выскочила откуда-то и как начала орать. Верка с ней связываться не стала и быстренько смылась. Зойка за ней следом пошла и матом крыла: как только не называла. Больше ничего не знаю. Ну и зачем тебе всё это нужно? Ты что, дед, задумал?

– Да так, ничего особенного. С тобой хотел хоть немного наедине побыть. Когда ещё такой повод найдётся, – дед засмеялся и с силой прижал Наталью к себе, пытаясь поцеловать в щёку. Та вырвалась и, возмущённая, отбежала от него.

– Конечно. Чего от тебя ещё ждать? А я-то дура – уши развесила.

– А, все вы бабы одинаковые. Так что не переживай.

Дед встал с лавки и пошёл по дороге. Наталья что-то прокричала ему вслед, но он уже её не слышал. Задумчиво постояв на опустевшем перекрёстке, отправился дальше. Магазинчик, где работала в ночную смену Зоя, стоял через дорогу от вокзала. Дородная продавщица положила на прилавок свою массивную грудь (женщина была из приезжих, устроилась совсем недавно); рядом стоял мужчина с огромным пивным животом; у двери на перевёрнутом железном ведре сидела девушка с ребёнком на руках. Никого из них Семён Николаевич не знал. Когда дед вошёл, они выжидающе уставились на него. Но тот быстро прошёл вглубь магазина, к полке с автозапчастями, и принялся разглядывать аккумуляторы, прислушиваясь при этом к голосам.

– Их с поезда сняли и сюда везут. Они даже и не сопротивлялись, сразу согласились вернуться, как только узнали о том, что произошло, – продолжила прерванный разговор продавщица.

– Да, жалко Ваньку, – вздохнул мужчина. – Талантливый был человек – стихи писал, его рассказы даже в местной газете печатали.

– Ой, Андрей, да ладно тебе. Скажешь тоже – талантливый. Одни разговоры. Был бы талантлив – давно бы уже прославился, заработал бы кучу денег и не жил бы в этой глуши. А он болтал только, да всё собирался. Его друг, говорят, уже несколько книг издал, пока тот собирался. А я так скажу: чтобы что-то создать, надо много работать, а не пить, как он. Не верю я в его талант, болтун он хороший.

– Ну, так ведь если себя не похвалишь, кто же это сделает?

– Наверное, кто-то из этих двоих и убил его. И уехали.

– Да нет. Ваньку после их отъезда видели, он в магазин ходил. А электричка последняя была, иначе бы они на поезд никак не попали.

– Так, может, на такси уехали?

– Нет, на электричке. Видели их на вокзале.

– А, может, его Зойка сама? Устала от него?

– Да не, не могла она. Она же всю ночь здесь была.

– Так до дома две минуты идти. Магазин заперла, быстренько добежала, убила и вернулась.

– Как у тебя всё просто. Говорю же – не могла она. У неё алиби есть. Хозяйка наша как раз вчера с мужем поругалась и сюда прибежала. Где-то в одиннадцать вечера. И до утра на складе проспала, а Зойка всю ночь товар разбирала.

– Ну и что. Так сама говоришь, что спала хозяйка. Могла и не заметить, как выскочила.

– Не думаю. На улице хозяйку пьяный муж караулил. Зойка убеждала его, что одна, но он так до конца и не поверил – ходил кругами и в окна заглядывал, требовал дверь ему открыть. Не думаю, что Зойка решилась бы выйти – а если бы он в магазин ворвался и жену нашёл? Её бы тогда точно уволили.

– Так, может, она его до прихода хозяйки убила?

– Тоже не могла. Он ей звонил в магазин несколько раз, и она ему звонила. Последний раз он ей около полуночи позвонил, хозяйка слышала разговор. Так что не могла она убить мужа. Не могла.

Дед дождался, когда разговор утихнет, схватил с полочки буханку хлеба, расплатился и поспешил в гости к Клавдии Матвеевне. Та жила напротив магазина и тоже страдала бессонницей. В её доме проживала большая семья, летом частенько приезжали родственники и многочисленные друзья. Спальных мест постоянно не хватало, и хозяева использовали в качестве времянок сараи. Один из них и облюбовала Клавдия Матвеевна. Стоял он у ворот, одна из его стен заменяла забор. И было в этой стене крошечное окошко, как в банях. Выходило оно на улицу и старушка, которая передвигалась только на костылях, любила долгими ночами сидеть перед ним в темноте и наблюдать за редкими прохожими. Иногда, как в прошлую ночь, ей везло, и она становилась невольным свидетелем волнующих сцен.

– Видела, конечно, Юрку, – старушка сидела в кресле у окна и вязала. Зрение с годами подводило её, и она уже не могла вязать из тёмной пряжи – все домочадцы ходили в белых или светло-серых шерстяных носках. – Он всю ночь здесь бродил, как неприкаянный. У меня муж, бывало, как выпьет, таким ласковым становился, точно телок. Меня слушался – что скажу, то и делал, никогда не спорил. А потом спать ложился – и до утра. Этот же – неугомонный. Носился туда-сюда, у меня от его ходьбы голова разболелась, к прохожим приставал, а они от него шарахались. То сигареты ему нужны, то время узнать, то ещё что-то. Всю ночь так и ходил, я его бормотанье хорошо слышала. И так заснуть не могу, а тут он ходит со своим «бу-бу-бу».

– А Зойка не уходила из магазина? Может, минут на десять отлучалась?

– Нет, не уходила. Я бы заметила, коли вышла. Я всё вижу и слышу. Хотя, если через заднюю дверь отлучалась, то могла и не заметить.

– Так у них же не открывается задняя дверь. Это все знают. Замок заело.

– И кто же тебе это сказал? – старушка улыбнулась. – Хотя, думаю, я и сама знаю. Я иногда вижу, как возле магазина завхоз их ходит, по сторонам оглядывается. Затем за магазин шмыгает, а через несколько минут появляется с бутылкой в руке. Думаю, он на складе у них иногда берёт. В стаканчик наливает и прямо там, за углом пьёт – утерпеть не может. А потом пузырь за пазуху прячет и уходит.

– Ловко он их дурит!

– Он не наглеет, редко приходит. Видать, только когда совсем уж невмоготу становится. Так что могла Зойка незаметно выйти, если знала про дверь.

– Понял. Спасибо, Клава.

– А Зойка уже на рассвете выходила. Из-за угла магазина выглянула, по сторонам посмотрела и к мусорному баку прошла. Пакет белый выкинула и тут же вернулась. А потом только утром, после прихода сменщицы вышла, но сразу домой пошла.

– Пакет, говоришь?

Дед вышел от Клавдии Матвеевны и решительно направился к мусорке. Пакет лежал на самом верху. Внутри оказался тонкий голубой шарфик, немного порванный с одного края.

На другой день ранним утром Семён Николаевич уже был на местном рынке. Не спеша ходил, разглядывал и ощупывал товар, приценивался к краснобоким грушам, а сам прислушивался к разговорам. Через полчаса у него в сумке лежали помидоры и недорогие жёсткие яблоки, а сверху торчал букетик из лиловых астр. Но новости того стоили – все на базаре только и говорили о том, что у Ванькиных приятелей алиби – они уехали с последней электричкой в город, а там пересели на поезд.

Многие на рынке считали, что убийца Зоя. Хозяйка скорее всего была пьяная, заснула, а Зойка ушла на пять минут. Она всегда домой по нужде ходит – магазин закрывает и бежит. Наверняка пришла домой и убила. Некоторые, правда, сомневались, что она уложилась бы в пять минут – когда полиция вошла в дом, в коридоре валялись пакеты из-под перца. Убийца во всех комнатах его насыпал, чтобы собака след не взяла. Это хорошо, что пакеты увидели. Так ведь собаке могли нюх испортить. Ни людей не жалко, ни собак.

Семён Николаевич, вспомнив про пакеты перца в руках у Зои, задумчиво почесал макушку, и медленно побрёл с рынка, но его окликнула одна из продавщиц.

– Сумку забыл! Смотри, дед – бабка заругает.

Не успел народ всё обговорить и обдумать, как сразу после похорон ещё новости – Зойка нашла в доме Веркин шарф, и ту арестовали. Ближе к вечеру оказалось, что не арестовали вовсе, а просто допросили и уже выпустили. Семён Николаевич не выдержал и пошёл к Зойке.

Дом был не заперт, дед толкнул дверь и вошёл. В комнате словно и не было тела и брызг на полу. На стене, между окнами, висела картина с летним пейзажем. Зойка явно не желала общаться – кинув короткий взгляд на гостя, она принялась яростно тереть большое зеркало.

– Ты зачем шарф в полицию сдала? – без обиняков поинтересовался дед.

Зойка на мгновение замерла, вся взъерошенная и потерянная, затем смерила его презрительным взглядом и закрыла тряпкой своё отражение в зеркале, чтобы дед не мог видеть выражение её лица.

– А что, я должна была ей отнести, что ли? – тряпка со скрипом забегала по давно уже чистой поверхности, замелькало скуластое лицо. Зойка изо всех сил пыталась сделать вид, что ей всё это безразлично, но дед видел, как крепко она вцепилась в раму – так, что побелели пальцы.

– Дочка, ты мне ерунду не городи. Я тебе не желторотый следователь, что дело ведёт. Отвечай прямо – зачем на Верку наговариваешь?

– С чего ты решил, что наговариваю?

– А видел я этот шарф в мусорке за магазином, в белом пакете лежал.

– С каких это пор ты по помойкам лазить стал? Голодаешь, что ли, без жены?

– Зоя, ты же знаешь – я выдавать тебя не стану. Ты мне просто по-человечески скажи: зачем ты это делаешь? Ради чего?

– А ради того! – Зойка резко повернулась и вытерла рукавом выступившие слёзы. – Ради того, что, в отличие от тебя, не хочу покрывать убийцу. Она убила моего мужа, вот пусть теперь и отвечает.

– Да брось ты. Не убивала она. Зачем ей.

– Не знаю. И не хочу знать. Она убила. – Зоя опустилась на пол и завыла. – Она.

– Вот вы бабы дуры. Гляжу я на вас и удивляюсь. Думаете, что умные такие, что никто не догадается? Думаешь, не понял я, что отомстить ты ей желаешь. А за что? Ну не за шавку же побитую, ясное дело – мужика не поделили. Тут и думать нечего.

Зойка испуганно посмотрела на него.

– Николаич, ты только не говори никому. Не знает никто.

– А ты как догадалась? Сам признался, что ли? Обычно жёны о таких вещах последние узнают. А тут даже я не в курсе.

– Да случайно, дед, случайно всё вышло. В Ростов ездила родителей проведать, возвращалась поездом ночью. Как к городу подъезжать стали, я вещи потихоньку все собрала и в тамбур вышла, чтобы соседей по купе не беспокоить. Поезд ход замедлил, словно остановился на несколько мгновений прямо напротив нашего дома. А мне эти секунды вечностью показались. Окна ярко освещены, а там они. А я не дура, дед, всё понимаю. Я ведь на двенадцать лет старше Ваньки, мне пятьдесят в следующем году будет, а ей двадцать восемь. Вот и подумай сам. Муж всегда блондинок любил, да и внешне мы очень похожи.

– А с чего ты решила, что он уйти от тебя захотел? Не уходят такие мужики, как Ванька, к таким, как Верка. Поверь, я многое в жизни повидал, знаю, что говорю! Да какая же из неё жена? И что теперь, убивать мужа?

– Не убивала я его. Клянусь тебе, дед, не убивала. Хотя, уж лучше сама бы убила, чем так.

– Да как так? Рассказывай, давай. И не бойся, дочка – не выдам. Даже если и ты убила.

– Нет, дед, не я. Такая я на Ваньку злая была, даже не знаю, как терпела все эти дни. Так хотелось в рожу его мерзкую плюнуть. Он мне в душу, а я хоть так. Опротивел он мне вмиг – вроде как со стороны нашу жизнь увидела. Ничего хорошего там и не было. А ведь я, дед, гордилась, что мужик у меня молодой, перед подругами хвасталась. А тут крепко задумалась – он ведь редко на какой работе надолго задерживался, одна я горбатилась, на рынок рыбу ящиками возила, всю спину сорвала. А он всё дома сидел, от компьютера не отходил. Говорил, что вот-вот напишет книгу, о которой все заговорят, и мы разбогатеем. А я ему верила – ведь многие хвалили его писанину, в газете даже стихи напечатали, да пару рассказов в журналах. Он всем при случае показывал.

Не смогла я долго в себе измену держать и проболталась его другу. Случайно всё вышло – Ванька уснул как раз, а мы с Сергеем разговорились. Послушал он меня, да прямо в лицо рассмеялся. А потом такое рассказал, что я не сразу и поверила. Оказывается, Ванька мой известный писатель. Только он не хотел, чтобы об этом узнали, и под псевдонимом книги писал. А их у него уже двадцать три вышло. Ты только представь, дед: двадцать три! Раньше он с другим соавтором работал, но чем-то не устроил он его. А тут Сергей в наш городок приехал. Было это ещё в прошлом году. Ванька и предложил ему по старой дружбе вместе работать. Сергей согласился и Антона позвал. А Ванька так хитро всё устроил, что книги выходили под другим именем, работали над ними несколько человек, а деньги получал он один. Выделял им немного, хотя ребята за него всю работу делали, а имели крохи. Сергей мне как назвал суммы, которые Ванька получал, я чуть с ума не сошла. И до сих пор понять не могу – куда он все деньги дел? На кого он их тратил? Вот я дура! – и она заголосила.

– Зойка, ты мне тут не реви. Лучше дальше рассказывай!

– Что рассказывать-то, дед? Предложили они мне Ваньку убить. Говорят: бросит он меня, из дома выгонит, а Верку приведёт. Дом ведь на него записан. Я со злости и согласилась. Антон должен был раньше уехать, а потом сказать, что Сергей вместе с ним был, что вдвоём они в город приехали. Народу на электричке полно – никто на них и внимания не обратит. В поезд Антон сел в последний момент, проводнице сказал, что друг встретил приятелей и зашёл к ним в вагон. Он мне звонил, на Ванькин телефон. Я его с собой на работу взяла. Ваньке несколько раз звонила, и на мой телефон звонила с его и делала вид, что с ним разговариваю. Последний раз в час ночи вроде он мне позвонил. Я должна была помочь Сергею – закрыть магазин после двенадцати и подойти к дому. Но пришла хозяйка и я не смогла вовремя выйти. Лишь только незадолго до часа ночи через заднюю дверь выскочила, добежала до перекрёстка, да только спину его увидела, как он с сумкой на плече от дома шёл. Далеко уже отошёл, но его хорошо было видно, он как раз мимо фонаря проходил. Ну, я и подумала, что он не дождался меня и ушёл, и в магазин быстрее побежала. А утром домой пришла, а там Ванька лежит, – Зойка выдохлась, шмыгнула носом и замолчала.

– Погоди, я не понял, так это Сергей его убил?

Зойка лишь кивнула.

– Но ведь перец ты сыпала!

– Я. Вечером ещё, перед тем, как на работу идти. А ты откуда знаешь, что я?

– Ну, вы даёте! – лишь присвистнул дед. – И что же вы собираетесь делать?

– Ничего, – с вызовом заявила Зоя. – Мне Ваньку нисколечко не жалко. Вот пыталась выдавить хоть капельку жалости, да не смогла. Одна только злость во мне, дед. Много злости. Я все его документы скопировала, и флешку Сергею ещё на похоронах потихоньку сунула. Они собирались и дальше книги писать под его псевдонимом. Сказали, что издательству без разницы, кому деньги платить. А я до сорока дней здесь поживу, а потом дом продам и к матери уеду. У меня и покупатель уже есть. – Зойка посмотрела по сторонам. – Мебель и вещи знакомым раздам, а цветы на помойку выкину. Видеть их больше не могу, – она усмехнулась и поднялась. – Ты ещё не видел, во что он спальню превратил. Пойдём, покажу.

Дед зашёл в комнату и присвистнул. Орхидеи были повсюду: на полочках вдоль стен тесно прижимались друг к другу прозрачные горшки с цветами. Стол у окна заставлен обрезанными пластиковыми бутылками с молодыми растениями. Цветы стояли даже на шкафу и на полу. На потолке висели четыре метровых люминесцентных лампы.

– Совсем умом тронулся из-за них. С места на место их постоянно перетаскивает, с окна на полку, с полки на пол, по очереди под лампы ставит. Месяц назад одного не досчитался, так на меня почём зря наорал. Делать мне нечего, как только цветы его трогать. Пока пусть постоят, но ты даже не представляешь, с каким удовольствием я от них избавлюсь.

– Это где же он столько набрал?

– Да чаще всего, когда в город ездили, он сразу в магазинчик один спешил – там продавали недорого. Уценёнка всякая, в плохом состоянии. Он их накупал за бесценок, а потом возился с ними, выхаживал. Иногда заказывал у таких же помешанных или менялся.

– Не жалко такую красоту выкидывать? Отдала бы кому.

– Я на них уже смотреть не могу, дотрагиваться противно!

– И всё же, дочка, ты погоди выкидывать. Может, кто и купить захочет. Какие-никакие, но деньги. И, кстати, чуть не забыл: шарфик Веркин ты откуда взяла?

– У вокзала, его пёс испортил, вот она его и выкинула в кусты. А я подобрала.

Следующим Семён Николаевич навестил Сергея. Тот остановился у дальней родственницы. Дед вошёл, как всегда, тихо, без стука. Сергей оторвался от ноутбука и вопросительно посмотрел на деда.

– Бабы Зины нет, к соседке пошла.

– А я не к ней. Я к тебе, Серёжа. Не признаёшь меня, что ли? – дед прошёл и сел на диван напротив белокурого молодого человека.

– Помню, конечно. – Сергей равнодушно пожал плечами.

Дед почувствовал, что тот недоволен его приходом, и поэтому сразу перешёл к делу.

– Зойка мне только что сказала, что это ты Ваньку убил.

Сергей вытаращил на него голубые глаза. Раскрыв рот, он шумно заглатывал воздух, а затем закашлялся.

– Вот чёрт! Я ведь уже отвык от твоих дурацких шуточек. Совсем не смешно!

– А я и не смеюсь. Над чем смеяться? Над Ванькиной смертью?

– Чё те надо?

– Серёжа, ты знаешь – я всегда к тебе хорошо относился, мамку твою хорошо помню – замечательная, всеми уважаемая женщина. Уезжай отсюда побыстрее, а то как бы чего не вышло. Я никому не скажу, а полиция это дело не распутает. Так что не волнуйся.

– Да я не волнуюсь. Я никак не пойму: чего ты от меня хочешь?

– Зойку от тебя уберечь хочу.

– Да на фиг она мне сдалась, твоя Зойка? Что тебе от меня надо? Сначала Антон меня в это дело втянуть хотел, а теперь ты из меня убийцу сделать решил. Только не надо, не получится. У меня алиби есть – если что, Верка подтвердит, что встретила меня в одиннадцать.

– Видел я, как ты в поезд прыгал. Убил, а потом в поезд сел. Алиби твоё с лёгкостью рассыплется, стоит только Зое правду сказать – не разговаривала она с мужем вечером и не видела. Да и никто не видел его после того, как он из магазина вернулся. Выходит, что ты последний, кто его видел.

Сергей посмотрел деду прямо в глаза.

– Не старайся, ничего у тебя не выйдет. Моя совесть чиста – никого я не убивал. Собирался – отрицать не буду. Но не смог. Ходил возле дома, пока не протрезвел. Понял, что не смогу, и ушёл. Сколько времени было, даже и не скажу. Немного побродил, потом Верку встретил. У меня с собой бутылка была. Сели на лавочку и уговорили её потихоньку. Надеялся, что хоть немного опьянею, но нет – трезв был, словно воду пил. Распрощался я с Веркой и пошёл к гаражам. Там у меня поддоны были заготовлены, я их стопкой до самой крыши у стены уложил, чтобы поближе было до поезда. Антон окно открыл, как договаривались, я и прыгнул в купе. Там никого не было, кроме него. Так что бояться мне, как видишь, некого. Зойка твоя, видать, сама его и убила, уж больно она зла на него была. Не веришь, спроси у Верки.

– Ты давай поменьше об этом языком трепи, а то доболтаешься.

– Да уж не глупый. Мне здесь больше делать нечего – уеду послезавтра, уже билет купил.

В гости к Верке дед никогда не ходил, поэтому прошёл в дом с опаской, ожидая увидеть внутри бардак и грязь. И был очень удивлён, когда почуял аппетитные ароматы: пахло солёным салом, щедро сдобренным чесноком, и жареной рыбой. На кухне красота – на окне чистенькие белые занавески с ромашками сверху, на стенах зелёные, немного детские обои с божьими коровками. Вся кухня в красно-жёлто-зелёных тонах. На столе тарелка и кружка с нарисованными яблоками, а на широком подоконнике штук семь орхидей в горшках. Дед понял, почему девушка не приглашала к себе ухажёров, а предпочитала навещать всех сама.

– Проходите, я готовлю, отойти не могу, – Вера была явно удивлена приходу гостя, но не подавала виду.

Пока она переворачивала рыбу на сковородке, дед изучал каталог и журналы по цветоводству, лежащие на столе.

– Чаю хотите?

– Да нет, дочка, ничего не хочу. Цветочки такие красивые где взяла?

– Подарили. Один хороший человек подарил.

Странное дело – дед отчего-то смущался. Словно ему было стыдно за то, какая молва идёт о хозяйке. Девушку же ничего не тревожило. Она вела себя так, словно дед имел привычку каждый день заходить к ней в гости. Заварив себе чаю, она ожидающе уставилась на него.

– Я спросить тебя хотел: ты и вправду готова подтвердить, что встретила Сергея в одиннадцать?

– Да. Помочь человеку хочу. Подумала, что его могут обвинить в убийстве.

– А если это он убил?

– А мне какое дело? – Вера пожала плечами.– Он или не он, какая разница? Человек ведь хороший.

– Тебе откуда это известно?

– Так мы с ним долго разговаривали. Хорошего человека сразу видно.

– Ну, это, допустим, не всегда, – дед вздохнул. – Иногда и хороший человек с правильного пути сбивается.

– А что, по-вашему, правильный путь? Какой он? Может, у вас одна правильная дорога, а у меня другая. Может, мы в разные стороны путь держим.

– А куда ты хочешь прийти?

– Да я уже, вроде, дошла, куда хотела, – она усмехнулась. – Или скажете, что не слышали ничего про меня?

– Да слышал, как про тебя не услышишь.

– Я про вас тоже много слышала. Мама любила о вас рассказывать.

– И что она тебе поведала?

– Да много чего, – она усмехнулась.

– Понятно. – Дед вздохнул. – Вот никак не пойму: чего тебе в жизни не хватает? Зачем ты со всякой шантрапой связываешься? Вроде девка ты неплохая, умная, а ведёшь себя…

– Как кто? Договаривайте уже, раз начали. Хотя, я и сама могу продолжить. Только не надо меня учить. Надоели уже все со своими подсказками. Сама я со своей жизнью разберусь, без ваших советов. Да и что вы мне путного можете насоветовать? Работу найти? А зачем? У меня есть всё, что я пожелаю. Я же не виновата, что желания у меня не такие, как у вас. Ну не хочу я просыпаться чуть свет и куда-то тащиться. Я лучше буду гулять и веселиться. Да, ещё пить и курить. И не смотрите на меня так осуждающе. Меня всё устраивает. И если вы пришли мне нотации свои читать, то лучше уходите сразу, пока я вас не выгнала.

– Неужели прогонишь старика?

– Даже не сомневайтесь! – Вера смотрела насупившись, исподлобья. – У меня всё замечательно. Меня всё устраивает. А если вам что-то не нравится, то это ваши проблемы.

Семён Николаевич встал и пошёл к дверям. Медленно обернулся.

– Странная ты, дочка. Никак понять тебя не могу.

– Я вас тоже не понимаю, но не лезу же в вашу жизнь, не указываю, что вам делать.

– Значит, говоришь, что тебя всё устраивает?

– Абсолютно всё. – Вера улыбнулась.

Семён Николаевич дошёл до дома и лёг на диван. Лежал долго. Когда уже стемнело, сел и нащупал трясущейся рукой в ящике тумбочки бутылочку с таблетками. Достал одну и положил под язык. Снова, кряхтя, лёг. Долго смотрел в потолок, на блики от фар проезжающих по дороге машин. Незаметно заснул, но посреди ночи с криком вскочил, задыхаясь, схватился за сердце. Немного подумал и достал тетрадку с ручкой. Корявым почерком стал торопливо писать. Затем прочитал, невнятно проговаривая слова, раздражённо смял листок и отбросил в сторону. Потянулся за телефоном.

– Гриша, ты? Гриша, я хочу сказать тебе, кто Ваньку убил. Видит бог, не хотел, но так надо. Верка его убила, моя внучка. Да, да, и она тоже, как и Зоя. Подожди, не перебивай меня. Я боялся вначале за Зойку, защитить хотел, всё же родная кровь. Да и запутала она меня – догадался я, что это она рассыпала перец, потому что бросила пакетики на самом виду, так как собак с детства любит, и не хотела навредить. Да и шарфик ещё этот. Но убийца не она, а Вера. Думаю, не впервой она к нему пришла в тот вечер. Дождалась, когда все уйдут и зашла в дом – знала, что дверь не заперта, когда он спит пьяный. За цветком она очередным пришла, за орхидеей. А он проснулся и увидел, кто у него цветы ворует, и на неё набросился. Вот она его по голове и треснула этим горшком. Я бы сам пришёл к вам в участок, да что-то плохо себя чувствую. Нет, Гриша, я не шучу, господь с тобой… Да при чём здесь это – она их продавала потом, у Ваньки редкие экземпляры были, больших денег стоили, я в каталоге цены видел. Не мог он ей подарить, большим жмотом был! Думаю, они в город их на машине отвозили и там продавали. А вот с кем из водителей, это ты и выясни!

– Так будет лучше для неё самой, – словно убеждая самого себя, пробормотал Семён Николаевич, и устало положил телефон на тумбочку.

23 Однажды мы умрём

Мишка укутался в одеяло и слушал сиплое дыхание друзей. Васька на соседней койке что-то бормотал и испуганно вскрикивал. В дальнем углу комнаты время от времени ворочался Андрей, под ним жалобно скрипела кровать. Все спят. Один только Мишка не спит.

Мальчишка зевнул и свернулся калачиком, пытаясь согреться. Тёплые штаны и кофта не спасали от холода. Зима суровая в этом году, а дров в детдоме мало. Рано утром печи слабо топили, и до вечера было вполне терпимо. А ночью дом остывал. Пусть, так даже лучше. Так он точно не заснёт. Лучше холодно, чем спать. Темнота не страшна, а во сне ещё неизвестно, что увидит.

Глаза потихоньку слипались. Очнулся он от звука выстрела. Испуганно сел, сердце бешено заколотилось. Тишина. Наверное, кто-то из ребят крикнул во сне. Мишка лёг и поспешно натянул на себя одеяло, прикрыв уши. В животе после пережитого страха предательски заурчало. У него припасён кусочек хлеба. Тот больно дерёт горло, когда его глотаешь. Но до чего же вкусный!Конечно, можно его съесть, но разве наешься? Так, раздразнит только. Мишка держит его на случай, если Любаня раскапризничается. На мысли о еде желудок отозвался уже болезненными спазмами. Лучше не думать.

Задремал и почти сразу проснулся, уставился в темноту. Затем торопливо ощупал штаны и облегчённо вздохнул. Нянечка, меняя утром бельё, никогда никого не ругала. Но Мишке было стыдно. Такой большой, семь лет осенью исполнилось, а не может сдержаться. Даже трёхлетняя сестрёнка, и та не мочилась. Дети, словно по молчаливому уговору, об этом не говорили. Болтали о другом: о немцах, что раскинули гарнизон в деревне, о возможном наступлении, о летающих по ночам самолётах, об отдалённых взрывах, о слухах об их скорой отправке в Германию.

Мишка не заметил, как заснул. Проснулся от далёких звуков выстрелов. Значит, не приснилось. Он высунул голову из-под одеяла и прислушался. Стреляли явно на другом конце деревни. Крики за окном разожгли любопытство, и он вскочил на ноги. Поёжился, завернулся в одеяло и поспешил к окну.

На небе, спрятавшись за облаками, тускло светила луна. Деревья и избы утопали в снегу, заборов почти не видно за сугробами. Мелькнуло несколько чёрных фигур. Мишка вглядывался с таким напряжением, что зарябило в глазах. Совсем близко залаяли собаки, им эхом ответили другие, с дальних дворов. Прямо перед окном по расчищенной дороге пробежали несколько человек. Мишка решил, что немцы штурмуют их дом, и быстро присел. Осторожно выглянул из-за шторки и увидел, что они бегут мимо. Проехали мотоциклы, за ними грузовик. Вдалеке прозвучали выстрелы. Почти сразу ещё, в ответ.

В комнате кто-то застонал во сне и перевернулся, ритмично заскрипела пружина. Как бы Любаня не проснулась. Она не трусишка, но плакать будет.

Мишка шагнул в тёмный коридор. Шёл крадучись, по стеночке. На лестнице послышались торопливые шаги и приглушённый голос одной из воспитательниц, Валентины Сергеевны. Мишка замер. Если его заметят, то будут ругать. Немного подумав, решился и побежал. Вот и комната сестры, сюда она точно не зайдёт. А если и заглянет, то он спрячется. Наверное, все переполошились из-за выстрелов.

Любаня лежала, раскинув во сне руки, жиденькие волосы спутались и разметались по подушке. Мишка убрал со лба прядь и поцеловал, едва касаясь губами. Заботливо укрыл сестру одеялом и подоткнул под невесомое тело. Нежно погладил по голове, как делала когда-то мама. Пусть спит. Маленькая совсем.

Выстрелы не стихали. Мишка подошёл к окну. На улице пустынно, лишь снег поблёскивает в свете луны. Вскоре к звукам выстрелов добавился едва слышный гул самолёта. За дверью шарканье ног, тихие голоса, гудение. Мишка растерялся – никогда такого не было. Пока раздумывал, что делать, заскрипела дверь, и щёлкнул выключатель. Тусклая лампочка осветила комнату, заставленную койками со спящими детьми. Валентина Сергеевна, увидев его, даже не рассердилась:

– Кротов, ты здесь? Тогда помоги разбудить малышей.

Мишка кивнул, обрадованный, что его не будут ругать, и кинулся помогать, даже не спросив, зачем это нужно. В комнату вошли двое старшеклассников и принялись тормошить детей. Мишка разбудил сестрёнку и быстро сунул ей в рот комочек засохшего хлеба. Та лишь растерянно хлопала глазёнками, когда он её одевал, и всё время норовила прижаться к нему и заснуть. Затем он помог другим. Танька, подруга Любани, попыталась захныкать, но воспитательница строго посмотрела и приложила палец к губам. Та испуганно замолчала.

–Тихо, дети! Все быстро одеваемся и выходим. Не шумите.

Малыши удивлённо потирали глаза и озирались по сторонам. Когда все были одеты, воспитательница вывела их в коридор. Там уже собрался почти весь детдом. Дети ничего не понимали. Когда объявляли тревогу, они никого не ждали, а быстро спускались в подвал.

Валентина Сергеевна велела Мишке одеться потеплее. Он оставил с ней Любаню и побежал за одеждой. Не сразу нашёл тёплую кофту, она упала под кровать. Быстрее схватил и побежал назад. Любаня сразу же бросилась к нему и вцепилась в руку.

– Дети, мы уходим к партизанам, – раздался взволнованный голос директора. – Надо соблюдать тишину, идти осторожно, потому что рядом немцы. Если в небе появятся осветительные ракеты, то надо садиться и не шевелиться. Большая просьба к старшим – помогите малышам.

Все радостно переглядывались, но молчали. Мишка одевал Любаню, а сам всё смотрел по сторонам. В дырявых пальтишках, клетчатых платках, завязанных крест-накрест, малыши, едва стоящие на ногах от постоянного недоедания, были похожи на неуклюжих пингвинят. Тех, кому не хватило тёплой одежды, кутали в одеяла. Мишке захотели помочь, но он заявил, что сам. Уже застёгивая пуговицы, заметил, что в нагрудном кармане пусто. Внимательно оглядел серую кофту – все пуговички чёрные, и лишь одна, самая нижняя, синяя. Васькина кофта. Мишка бросился в толпу в поисках друга. Тот сидел на скамье неподалёку и старался попасть ногой в валенок. Мишка бегом к нему, и сразу полез в карман. Отобрал у ничего не понимающего мальчишки потрёпанное письмо и бережно прижал к груди. Затем спрятал за пазуху и вернулся к сестре.

На улицу они вышли одними из первых. Крепко взялись за руки и зашагали по широкой дороге, стараясь не отставать от других. Люба лишь иногда сопела, но не останавливалась. Шли в полной тишине, лишь снег скрипел под ногами. Когда деревня осталась позади, дорога перешла в узкую тропу. На небе вспыхнула ракета и дети свалились в снег, замерев неподвижными кочками. Стрельба вдалеке не умолкала, над ними пролетело несколько самолётов на бреющем полёте.

–Долго ещё? – прошептала Люба.

– До леса далеко, но надо идти, – Мишка и сам устал, но не показывал вида.

За время пути падали несколько раз, используя эти минуты, чтобы отдохнуть. Люба начала спотыкаться. Мишка её поднимал и тянул за собой. Девочка всхлипывала и твердила, что устала. Мишка в отчаянии уговаривал пройти ещё немного, лес уже совсем рядом. Но понимал, что силы её на исходе. К счастью, их догнал старшеклассник с салазками, там уже сидел малыш. Подросток быстро усадил Любаню и рванул вперёд. Мишка за ними. Вереница спин тонула в темноте. Ноги не слушались, и Мишке казалось, что он сам не дойдёт, а останется в одном из сугробов.

Неожиданно им навстречу выскочили партизаны в белых комбинезонах. Они подхватывали детей на руки и несли в лес. Мишка не успел опомниться, как кто-то поднял и его. Он даже был рад, что не успел упасть.

Их бережно уложили в сани, укрыли толстыми одеялами. Как только подвода заполнилась, возница взмахнул кнутом, лошадь фыркнула и тронулась с места. Мишка прислонился к борту и не сводил взгляда с танцующих звёзд. Люба прижалась к нему и, судя по ровному дыханию, вскоре заснула.

Ехали долго. Когда остановились, всех молча перетаскали в другие сани и снова двинулись в путь. Мишка задремал. Сквозь сон понимал, что его заносят в жарко натопленную избу, торопливо раздевают и укладывают на печь.

Снился Мишке их большой двор. Шум, весёлые крики, стук колёс едущего трамвая. Бабушки сидели на лавочках в тени деревьев и присматривали за играющими в песочнице малышами. Рядом ребятня постарше гоняла на велосипедах. Только никого из мальчишек он не узнаёт. Смотрит на окна своей квартиры и видит на балконе маму. Она стоит к нему спиной и вешает бельё на верёвку. Мишка радостно кричит, но она не слышит. Тогда он вприпрыжку бежит в подъезд, по лестнице быстрее наверх, считая этажи. Сбивается, не может найти нужную дверь – они все одинаковые, покрашенные коричневой краской. И все закрыты. Мишка стучит кулачками, пинает двери, но никто не отзывается. Он бежит выше, потом ещё выше. И вдруг одна из дверей поддаётся и открывается. В коридоре на стене большое зеркало в резной рамке, на коврике мамины туфли, на трюмо зелёная сумка. Пахнет котлетами и жареной картошкой. Мишка врывается в квартиру и, счастливый, бежит на балкон. Но там уже никого нет, лишь бельё висит неподвижно. Мишка быстрее в спальню родителей. Мама спит, накрывшись одеялом. Лица не видно, лишь густые русые волосы выглядывают. Мишка трясёт её за плечо, но она не просыпается. Он пытается стащить одеяло, чтобы заглянуть в лицо, вспомнить, как она выглядела. Для него это очень важно, увидеть её вновь.

– Мама, проснись! мама! – плача, кричит Мишка.

И просыпается, трёт мокрые глаза. Замечает, что рядом кто-то сидит. Женщина с русыми волосами. Мишка бросается к ней, обнимает и тут же отскакивает. От неё пахнет не мамиными любимыми духами «Красный мак», а навозом и парным молоком. И чем-то ещё. Запах незнакомый, пугающий. И вовсе она не похожа на маму, разве только цветом волос. И старше намного. Черты лица крупные и грубые, хоть и смотрит ласково. Мишке неловко, что он принял чужую женщину за маму. А ещё стыдно, что обмочил постель. Но женщина не ругает, а лишь украдкой вытирает фартуком глаза. Даёт ему одежду, чтобы он переоделся в сухое. Штаны ему большие, и рубаха тоже, пришлось закатать рукава. Любаня ещё спит на печке, раскраснелась от тепла, одеяло скинула. Рядом лежат двое ребят – маленькая девочка и подросток.

– Ну, коли проснулся, айда к столу, – зовёт его женщина и ставит на деревянный стол алюминиевую миску.

От похлёбки кверху идёт пар, а в сторону Мишки умопомрачительные запахи. Он жадно ест. В животе довольно урчит, он не отказался бы от добавки, но женщина говорит, что много нельзя. Она рассказывает, что они в глубоком тылу и бояться больше не надо. Зовут её тётя Надя. Просыпается Любаня и присоединяется к ним. Мишка улыбается, глядя, как она ест. Сестра улыбается ему в ответ, поглаживая свой живот. Лицо грязное, светлые тусклые волосы спутались, одна тоненькая косичка наполовину расплелась. Но счастливая!

Оказывается, они проспали почти до вечера. Вскоре тётя Надя с сыном Алёшей пошла за водой, наказав присматривать за маленькой Светой. Она чуть младше Любы, но намного крупнее. Девочка показала им небольшой дом. Очень мало мебели и вещей, на полу вязанные длинные дорожки. Всё очень просто, но по-домашнему уютно. Затем девочки засели играть в куклы, смастерённые из тряпиц и соломы. Мишка же сел у окна и смотрел, как хозяйка с сыном таскают вёдра на коромыслах. У них изо рта и из трубы бани валил густой белый дым. На улице зябко, а в тёплой избе хорошо.

В сенях раздался топот, и Света бросилась к двери:

– Папка пришёл!

Хромая, зашёл невысокий крепкий мужчина с бородой. Он скинул тулуп и погладил правой рукой девочку по голове, вместо левой висел пустой рукав. Затем положил на стол связку рыбы и протянул руку Мишке. Дал Любане и Свете по кусочку сахара. И Мишке протянул. Тот посмотрел на сестру и сунул в карман. Мужик одобрительно хмыкнул.

Пришла тётя Надя и мигом перечистила всю рыбу, поставила жарить. Велела мужу присматривать за сковородкой, а сама повела Мишку с сестрой в баню. Там она намыливала их и сокрушалась, какие они тощие, аж синие.

– Так клови у нас мало осталось, – жаловалась Люба. – Немцы всю выпили. Они кловопийцы. Так нянечка говолила. Своя у них дулная, вот они и питаются кловью детей. – Люба показала синяки от уколов на тоненьких ручках и погрозила кулачком. – Ничего, папка им на флонте за нас отомстит! И за мамку тоже.

Грязную одежду тётя Надя оставила в бане, сказав, что потом постирает. Завернула Любаню в одеяло и вынесла в предбанник, передав Алёше. А сама потащила Мишку. На ужин их накормили рыбой, напоили чаем с малиновым вареньем и вскоре они уже сонно захлопали глазами.

Тётя Надя уложила их в постель и они тут же заснули.

Жизнь в деревне шла по давно установившемуся порядку. Хозяйка вставала раньше всех, суетилась на кухне. Хотя скотину и птицу удалось сохранить почти в каждом дворе, мяса ели редко. Но на столе постоянно были молоко, яйца, масло, картошка. Тётя Надя пекла хлеб и пироги с рыбой, которой было вдоволь в реке. Затем она будила Алёшу и они шли кормить скотину и таскать воду. Речка была позади дома, за длинным огородом. Мишку оставляли присматривать за девчонками. Те хлопот не доставляли, тихо играли в углу комнаты или на тёплой печке. Мишка мёл в доме веником из прутиков, кормил девочек. Почти каждый день в гости приходила Любина подруга Танька. Мишка её не любил. В детдоме она частенько отнимала у малышей игрушки и сама же первая плакала и жаловалась воспитательнице. А ещё у неё из носа постоянно текли густые зелёные сопли. Несмотря на то, что была она старше Любы, говорила плохо. Но малышки её понимали.

Дядя Игорь вставал позже всех. Завтракал и уходил в небольшую кладовую, заставленную корзинами, вёдрами и бидонами, садился у небольшого самодельного столика и при свете тусклой лампы плёл или чинил сети. Каждый день он подолгу рыбачил, возвращался домой уже затемно. Улов обрабатывали. Мелочь сразу жарили, немного спускали в ледник. Но большую часть укладывали в корзины и накрывали тёмной тряпицей. Вечером за ними приезжал хмурый старик. Седой, обросший, в залатанной куртке, он сухо здоровался с хозяевами, на детей не смотрел, брал корзину, и спешно покидал хату.

Любаня пугалась его, а Мишке казалось, что тот просто очень несчастен. Тётя Надя частенько совала ему небольшое лукошко с продуктами. Мишка видел в окно, как старик укладывал корзины в телегу, заботливо укутывая одеялом, словно младенцев. Дядя Игорь всегда уезжал с ним.

Мишке было интересно, куда ему столько всего. Наверное, у него большая семья.

Однажды, помогая дяде Игорю распутывать сети, он спросил о странном госте. Тот ответил, что у Седого никого в деревне нет, живёт один. Жена умерла, а трое сыновей ушли в партизаны. Вот он и возит им продукты.

– Неужели ему не страшно одному? – удивился Мишка.

– Не страшно. А вот за детей боится.

– А вы на войне были?

– Был. В самый первый день на фронт ушёл. Мы тогда в Минске жили. Жена на сносях. Отправил её с Алёшей сюда, к своей старенькой матери. Та, правда, вскоре умерла. А я много чего успел повидать за это время. Даже умирал несколько раз.

– Как это? Разве так можно?

– Можно. Первый раз в самом начале войны. Мина рядом разорвалась, осколками в ногу и живот ранило. Я даже ничего и понять не успел. Шёл и вдруг споткнулся, упал. А очнулся уже в госпитале. Подлечили. Вернулся в часть. Через несколько месяцев контузило. Опять толком ничего не понял. Долго лечился, вернулся. А в следующий раз уже руку потерял. Перевозили нас, да на засаду напоролись. Прямое попадание в кабину. Меня выкинуло, а грузовик перевернулся, да прямо на руку бортом упал.

– Больно было?

– Не, даже и не заметил поначалу, что руки нет. Спасло то, что за нами машина с врачами ехала, помощь быстро оказали.

– И не страшно?

– Страшно умирать только первый раз, когда ещё не знаешь, каково это. А потом уже нет. Когда смерть придёт, ты даже и не заметишь, что за тобой. Не так уж она и страшна.

Мишка и дальше бы слушал дядю Игоря, да тётя Надя попросила помочь, пока она в хлеву со скотиной управляется. Пока он расставлял гнутые по краям тарелки и кружки на стол, прислушался к голосам на печи. Там играли девчонки. Света всё хотела узнать, когда закончится война.

– Ох, не фкола! – ответила ей Таня.

– Откуда ты знаешь? Может, сколо? – робко предположила Люба. – Ведь давно уже идёт.

– А как давно, сто лет? – допытывалась Света.

– Болфе, – уверенно ответила вредная Танька.

– Тыщу?

– Болфе. Дье тыфяти, – немного подумав, ответила Таня.

– Не вли, не может она столько идти, – не поверила ей Люба. – Когда война началась, Мишка уже лодился, а ему семь. И я уже лодилась. А Мишка говолил, что как я лодилась, так и война всколе.

– Вьёт тфой Мифка! Забыл фё, вот и вьёт.

– Ничего он не влёт! Он даже маму помнит, какая она была. Он мне лассказывал, какая она класивая и какая у неё коса длинная!

– Как у моей мамы? – встряла Света.

– Навелное.

А Танька хмыкает и знай за своё:

– Да не понит он нифего.

– Нет, помнит! Мама тогда с больницы плишла, устала очень, плилегла. А тут бомбёжка. Она и не услышала, так клепко спала. Во сне умелла, как ангел. Так Валентина Селгеевна сказала.

– Вона дафно иёт и не мофет Мифка ниего понить. Вьёт!

Люба захныкала и Мишка не выдержал. Стащил противную Таньку с печи, сунул ей в руки одежду.

– Вали давай от нас. И не приходи больше. Нечего к нам каждый день шастать.

– Ну и уду! – Танька натянула пальтишко, накинула на голову платок, влезла в огромные валенки и, надувшись, ушла.

– Миш, а плавда, что война никогда не закончится? – испуганно спросила Люба. Мишка попытался успокоить девчат, но они ему не поверили.

Когда на другой день пришла Танька, Люба обрадовалась ей, и они вновь играли в куклы, как ни в чём не бывало. Мишка к ним не лез.

Так они и прожили до весны. Дядя Игорь рыбачил, Алёша ранним утром уходил в усадьбу, чтобы заниматься вместе со старшими ребятами из детдома. Тётя Надя хлопотала по хозяйству. Мишка с девчонками, как могли, помогали – убирались в доме, чистили во дворе снег, носили исхудавшей скотине сухую траву. Вечером же тётя Надя читала им сказки и тискала девчат, а те, довольные, хохотали. С каждым днём становилось всё теплее, под ногами хлюпала каша из снега. Детей начали эвакуировать, по ночам прилетали самолёты – Мишка слышал их тихий рокот. Очень хотел посмотреть, но его не пускали. Алёша однажды ходил и потом рассказывал, что самолётов всего два, кукурузники. В один сажают три-четыре человека, а в другой больше десяти. Под крыльями приделаны люльки, и в них укладывают раненых.

У Тёти Нади под глазами не исчезали тёмные круги. Она украдкой вытирала слёзы и шмыгала носом. Однажды она не выдержала, расплакалась и спросила, не хотели бы они остаться в их семье навсегда. Люба радостно бросилась к ней на шею, но Мишка строго сказал, что папка будет их искать.

– Нам нельзя, – сразу стала серьёзной Люба, – папка вернётся с войны, а нас нет. Как же он будет жить без нас?

Тётя Надя выбежала из комнаты. Дядя Игорь тяжело вздохнул и отвернулся.

Когда в один из вечеров к ним пришёл улыбчивый лейтенант и сообщил, что сегодня ночью их очередь, Мишка даже обрадовался. Все сразу всполошились, забегали. Вещи брать запретили, слишком мало места. Лететь должны были Мишка, Люба, Света и Алёша. Собрались быстро. Дядя Игорь украдкой сунул Мишке в карман три сушёных карасика и подмигнул. Тётя Надя суетливо бегала по комнате, причитая, и обещая прилететь сразу после того, как вывезут всех детей. Света по секрету сообщила Любе, что у неё скоро будет сестричка или ещё один братик.

Их так закутали, что стало трудно ходить. Когда с улицы донеслось ржание кобылы, дядя Игорь подхватил Мишку и потащил в сани. Следом шли тётя Надя со Светой и Алёша с Любой на руках. Как только Валентина Сергеевна приняла их и усадила рядом, подвода сразу же тронулась, оставляя позади низенький домишко с высокой берёзой у калитки. Его хозяева стояли на дороге, тётя Надя прислонилась к груди мужа, он обнял её единственной рукой. Сам смотрел строго, но Мишка знал, что ему тяжело. Они так и стояли, пока их не скрыла тьма.

В санях была и Танька. Мишка узнал её по звонкому голосу. Та радовалась, что полетит на «салолёте». Дети и воспитательница улыбались, но не отвечали. Замолчала и Танька.

Самолётов, как и рассказывал Алёша, было два. Но им не дали возможности всё разглядеть, сразу подняли наверх. Люба попала в грузовой отсек, а Мишку с Танькой усадили на место штурмана. Набили так плотно, что не пошевелиться. Полусидя, полулёжа. Но все молчали и не жаловались, даже Танька. Лётчик им улыбнулся и спросил, не боятся ли они лететь? Мишка уверил, что нисколько не боятся.

Как только погрузили раненых, самолёт сразу взлетел. Мерно гудел мотор, Мишка сидел и не сводил взгляда со звёздного неба. Огромная луна висела так низко, словно уличный фонарь.

И вдруг черноту неба прорезал яркий луч. Ненадолго исчезнув, он вскоре появился вновь, но уже не один. Два луча скрещивались прямо над ними. Самолёт резко бросило в сторону. Но щупальца не отстают, преследуют. Затряслась, запрыгала луна. Резкий толчок и стук, словно хулиган бросил в окно горсть камней. Надсадно завыли винты, и в нос ударил резкий запах гари. Звёзды заслонил густой чёрный дым.

Мишка тревожно переглянулся с Таней, но никто не проронил ни слова.

Самолёт мотало из стороны в сторону, Мишке так хотелось за что-нибудь уцепиться, да не за что. Танька скривилась и плачет. Только её не слышно из-за рёва мотора. И тут Мишка увидел впереди огонь. С воздушным потоком он врывался в кабину пилота. Языки синего пламени яростно раздувались, словно полоски ткани на ветру. Мишка не понимал, есть ли там пилот. Наверное, он уже погиб и самолёт летит сам по себе. Мишка вытянул голову и заглянул за перегородку. В глаза ему сразу же бросились руки пилота, все в огне, и он испуганно отвернулся. Танька закрыла глаза и ныла, слёзы не переставая текли по щекам. Любу Мишке не видно, она позади него. И не обернуться, он зажат. Видит только, как безмятежно спит Света, не обращая ни на что внимания. Она даже не знает, что сейчас они все умрут.

Запах гари усилился. К нему примешались другие запахи, тошнотворные и страшные. Стало тяжело дышать. Палёным запахло прямо под носом. На них полетели искры. Мишка вдруг понял, что горит перегородка, отделяющая их от кабины пилота. А Танька прижата к ней. Она смотрит на Мишку, мокрые ресницы делают её глаза просто огромными. Мишка высвободил руки и потянул Таньку к себе. Та не поддалась. Так укутана, что весила целую тонну. Мишка стянул мешавшие рукавицы и вцепился в её пальто. Когда самолёт тряхнуло, с силой дёрнул. Она отлетела от перегородки, уткнувшись мокрым и холодным носом ему в щёку. Мишка чувствовал, как у него по щеке потекли ее слюни и сопли, но лежал, не двигался. Смотрел, как дымилось пальто у неё на спине.

Неожиданно самолёт начал резко снижаться, их потянуло к перегородке. Мишка выставил вперёд руку, но тут же обжёгся и отдёрнул назад. В один из моментов, когда их особенно сильно тряхнуло, Мишка сбросил с себя Таньку, подальше от перегородки, а сам переместился на её место. Теперь он мог видеть Любаню, с раскрытыми от ужаса глазами, бледных ребят и воспитательницу, беззвучно шевелящую губами.

Внезапно самолёт словно налетел на преграду и они все подпрыгнули. Раздался треск и глухие удары по бортам, словно по ним кто-то хлестал вениками. И тут сверху показались макушки деревьев, совсем близко от них. При очередном ударе Мишку подкинуло и он врезался во что-то головой.

Очнулся он от криков. И от холода. Щека горела огнем, голова болела.Покусал губы, чтобы убедиться, что жив. Затем приподнялся и посмотрел вокруг. Рядом в сугробе уложены в ряд другие дети. Когда он увидел Любу, неподвижно уставившуюся в тёмное небо, то сразу пришёл в себя. Перевернувшись, он подполз к сестре и дотронулся до её щеки. Тёплая. Любаня вдруг моргнула и отрешённо посмотрела на него. Ничего, главное, что живая. Мишка перевёл дух и огляделся. Танька тоже пришла в себя и ворочалась, Света сел и молча смотрела на что-то за его спиной.

Мишка обернулся и увидел, как неподалёку горит самолёт. Возле одного крыла мечутся Валентина Сергеевна и Алёша. «Раненые, – мелькнуло в голове у Мишки. – Самолёт взорвётся, а там раненые».

– Лежите тут, – велел он девчонкам и пополз к самолёту.

Раненого уже вытащили из капсулы и волокли по снегу. Воспитательница увидела его и замахала рукой, прогоняя. Но он не послушался. Схватился вместе со всеми в одеяло и потащил. Чувствовался жар от огня. Мишка схватил горсть снега, быстро смял его и сунул в рот. Укрывшись за поваленным деревом, они наблюдали, как горит самолёт.

Партизаны прибыли очень скоро, дети даже не успели подумать, что им делать дальше. Всех быстро погрузили в сани. Мишка сел рядом с сестрой, с другой стороны к нему прижалась Света. Они поехали прочь, за подводой шли бойцы и не уместившиеся Валентина Сергеевна и Алёша.

Когда они прибыли в деревню, Мишку вместе с ранеными ссадили у лазарета, а остальных повезли дальше. Люба осталась с ним. Они сели на нары, и ждали, когда врач осмотрит раненых. Им помощь нужнее. Медсестра помогла им раздеться и сразу стало легче. Люба легла и задремала. Медсестра осторожно промыла рану и сказала, что придётся зашить. Щипало, но Мишка терпел.

Когда медсестра вышла, занесли лётчика и положили на нары напротив. Мишка не сразу его узнал. Смотреть было страшно, но Мишка не мог отвести взгляда. Хотя он был весь перебинтован, но даже сквозь бинты на лице виднелась синяя, обгоревшая кожа. Очки-«консервы» оплавились и прикипели к коже. Комбинезон весь обгорел, от ног остались лишь кости. Мишка не понимал, как он смог посадить самолёт?

Медсестра взглянула на него и побежала за врачом.

Мишка сидел и смотрел на лётчика. Тот в бреду пытался дотянуться до винтовки, висевшей на стене. Один из партизан присел рядом, достал из кармана конфетку и, отряхнув её от прилипших крошек махорки, протянул Мишке. Тот поблагодарил и сунул в карман. Там он нащупал последнее письмо от отца. Мишка подстерегал почтальонку и забирал у неё все письма и газеты, передавая потом матери. Он тогда ещё не умел читать, но хорошо знал, чего страшится мать. Она каждый день ждала и боялась, что дождётся. И Мишка скрыл от неё похоронку. Она так и не узнала, что её муж погиб.

– Сестрёнка? – вдруг спросил боец.

Мишка кивнул.

– Да, повезло вам. Считай, заново на свет родились. Есть кто у вас из родных? – не отставал партизан.

Мишка погладил пальцами потрёпанные листочки и уверенно заявил:

– Есть. Сестрёнка ещё одна есть, Света. И брат, Алёша. Они с ребятами поехали. И мамка есть. Они с отцом позже приедут. Она обещала.