Под Чёрным Солнцем

Хороший человек

Тот, кто делает добро другому, делает больше всего добра самому себе…

Луций Анней Сенека

- Джей, а ты видел приехавших? – спросил малыш Итон, пожёвывая яблоко. Джейкоб спрыгнул с дерева и, чуть не упав на своего друга, приземлился на старую лавочку.

- Не-а, - ответил он, дожёвывая только что сорванное яблоко.

- Ты дурак? Они живут за твоим домом, - удивился Итон. Ему тут же в нос прилетел огрызок яблока. От неожиданности он резко дёрнул головой назад и ударился об ствол дерева с такой силой, что яблоко, опасно нависающее над ним, сорвалось и упало ему на голову. Итон в шоке вылупил глаза и тупо уставился на упавшее яблоко. Джейкоб покатился со смеху. К сожалению, смех был не долгим, потому что Итон набросился на него. Мальчики катались по земле, обмениваясь тумаками и затрещинами.

Уже через несколько минут они лежали на земле, тяжело дыша после драки. Итон думал, что он победил, потому что он был сильнее, но Джейкоб тоже считал, что он победил, потому что… ну, он явно лучше Итона. Как бы то ни было, им обоим было одинаково больно. Итон водил глазами вокруг себя, пытаясь найти недоеденное яблоко, которое куда-то делось во время драки. Джейкоб, отдышавшись, встал, отряхнулся и предложил:

- Пойдём посмотрим на этих приезжих.

- Ну пошли, - согласился Итон.

- Кто последний, тот сосиска! – закричал Джейкоб и побежал.

- Эй, так нечестно! – вскочил Итон и бросился за ним в след.

- Хаха, сосисон, сосисончик! – Джейкоб посмеивался над своим другом. Мальчик был настолько рад своей хитрости, что не заметил, как Итон обогнал его.

- Глотай пыль, сосиска! – Итон сильно ударил ногой и поднял такое облако пыли, что Джейкоб закашлял, и у него заслезились глаза.

- Нет, я не хочу быть сосиской! – закричал Джейкоб. Он решил сократить, побежав через холм, а не по тропинке, как Итон. Малыш молнией бросился вверх по холму, спотыкаясь и помогая себе руками. Добравшись до вершины, он, не сбавляя скорости, решил посмотреть, насколько далеко Итон убежал. Джейкоб тут же споткнулся об какой-то камень и кубарем скатился с холма. Всё перемещалось вокруг мальчика. Земля и небо быстро менялись местами. Он так сильно ударился головой, что у него в глазах потемнело. Джейкоб как мешок развалился на земле.

- Ты не ушибся? – раздался чей-то голос. Кто-то помог ему подняться. Когда Джейкоб пришёл в себя, он увидел перед собой сверстника, очень худенького и бледненького.

- Привет, меня зовут Элайджа, - незнакомый мальчик неуверенно протянул ему руку.

Шли годы. Ребята росли. Жизнь Джейкоба проходила довольно просто. Его отец был предпринимателем, который накопил достаточное количество денег и теперь доживал свои дни в деревне, попивая кофе и почитывая газеты. Мама Джейкоба занималась хозяйством и воспитанием детей. Из детей, в их семье кроме него была ещё его сестра Мэри. Он считал её малявкой, хотя она была всего на два года младше.

Дни были похожи один на другой. Вот, очередным типичным утром Джейкоб сидел за столом и ел яичницу с сосиской. Мама говорила ему:

- Я опять слышала, что ты играл с этим Итоном. Я же тебе говорила, он плохой мальчик. У него родители очень нехорошие люди. Вот лучше общайся с Элайджа, вот он хороший мальчик.

- Угу, - ответил Джейкоб, дожёвывая сосиску. Мама не раз ему это говорила, и он выполнял её указание, но только на половину. Вдруг кто-то постучал в дверь.

- Иду! Иду! – мама Джейкоба вышла из столовой и открыла входную дверь. На пороге стоял худенький бледненький парнишка с мешочком за спиной.

- Здравствуйте, миссис Смит, - тихонько сказал мальчик, - а Джейкоб дома?

- Да, он кушает. Заходи Элайджа, не стой на пороге, - она улыбнулась.

Мальчик ступал очень аккуратно, он старался делать минимальное количество движений, чтобы лишний раз не напоминать о своём существовании.

- Миссис Смит, я принёс вам ту книгу, о который вы позавчера говорили, - Элайджа вытащил толстый любовный роман и отдал его маме Джейкоба.

- Ой, не стоило! – она радостно всплеснула руками и забрала подарок, - не хочешь покушать, у нас омлет с сосисками?

- Ой, спасибо большое, - он тихонечко сел за стол, кивнул Джейкобу и с жадность стал поглощать еду.

В столовую вбежала расстроенная Мэри.

- Мама, я своего мишку потеряла! Ты его не видела? – спросила девочка, чуть не плача. Миссис Смит покачала головой.

- Давай я помогу тебе найти его, - предложил Элайджа. Мэри радостно кивнула и повела сыщика на последнее место где видели жертву.

- Дорогая, принеси мне кофе! – раздался голос мистера Смита из кабинета.

- Не переживайте, я принесу, - Элайджа взял чашку кофе и понёс наверх, попутно расспрашивая Мэри про её мишку.

Джейкоб спокойно доел завтрак, а Элайджа выполнил ещё несколько дел по дому. Мисс Смит, крепко обняв обоих мальчиков, отправила их в школу.

Джейкоб и Элайджа медленно шагали по дорожке. Джейкоб что-то рассказывал, а Элайджа его внимательно слушал. Он редко сам что-то говорил, но среди слушателей ему не было равных. Не было во всей деревне лучшего собеседника чем маленький Элайджа. Он никогда не перебивал и не задавал лишних вопросов, а его лицо приобретало такие черты, что лишь беглого взгляда по нему было достаточно, чтобы убедиться, что каждая клеточка мальчика следит за ходом мыслей собеседника.

К сожалению, внимание Элайджи не могло противостать крикам Итона, который вырос рядом с ними.

- Пацаны вы просто очумеете, чо я нашёл! – кричал Итон.

- Опять покажешь нам корягу, которая на змею похожа? – спросил Джейкоб.

- Да нет! Да это просто башку вам снесёт, отвечаю! – не унимался Итон, - пошли за мной, я это спрятал около яблони.

- Но, нам надо в школу, - покачал головой Джейкоб.

- Да на кой нам эта школа! Опять будем сидеть и слушать отца Джеремию полдня? Как будто он что-то важное говорит, - махнул рукой Итон.

- Папа сказал, что если я не буду ходить в школу, то закончу как твой отец, - ответил Джейкоб.

- Да твой батя просто мудак! – разозлился Итон.

- Ну, по крайней мере, он не висит на виселице, в отличие от твоего, - огрызнулся Джейкоб.

Итон замолчал. У него задрожала нижняя губа и слёзы выступили на глазах. Он с криками набросился на Джейкоба, и они покатились в грязь.

- Ну, что же вы делаете. Ну, ребята, пожалуйста. Ну, не надо. Джейкоб, Итон, ну, не стоит… - Элайджа пытался их как-то разнять, но никакие физические усилия он для этого не прилагал.

Через какое-то время мальчики устали, и оба, тяжело дыша, лежали в грязи. Одежда была помята, у обоих были синяки, а Джейкоб даже порвал свои новенькие брючки, о которых ни Итон, ни Элайджа даже и мечтать не смели.

- Успокойтесь, пожалуйста, - Элайджа тихонько подошёл к ним, - послушай Итон, ты можешь подождать нас пока мы в школе. Сходи искупайся в реке, можешь камушки по собирать на берегу.

- Я те чо, девчонка что ли, чтобы камушки собирать! – возмутился Итон.

- Ну можешь порыбачить, я оставил удочки в нашем месте. О, ещё миссис Джонсон сказала, что испечёт пирог. Можешь попытаться его украсть, - сказал Элайджа, зная что это может занять Итона, - а потом мы все пойдём и посмотрим на то, что ты там нашёл. Хорошо?

- Ну ладно, отстойники, - Итон встал и, отряхнувшись, пошёл в сторону реки, - можете отстойно идти в свою отстойную школу. Если захотите чего-то по-настоящему крутого, то приходите к яблоне.

- Чёрт! Это были мои любимые брюки! И что мне сказать маме? Она же меня убьёт! Иногда Итон просто не выносим! – Джейкоб жаловался Элайджу всю дорогу, а тот только понимающе кивал.

Их школа находилась при местной церкви. Мальчики немного опоздали, поэтому они постарались максимально тихо и незаметно прошмыгнуть в класс.

- О, Смит, я вижу вы, наконец-то, решили явиться на урок, – заметил их учитель, а по совместительству и местный священник, отец Джеремия.

- Простите, сэр, - Джейкоб виновато опустил взгляд в пол.

- Посмотрите на свой внешний вид, это позор! Весь в пыли, в грязи, одежда мятая. Посмотри на Элайджу, - когда Джеремия взглянул на своего любимого ученика тот уже успел занять своё место и сидел с идеальной осанкой. Элайджа носил старую нищенскую одежду, но при этом он прилагал максимальные усилия, чтобы выдавить из неё максимально прилежный вид. Отец Джеремия всегда хвалил его за это.

- Займите своё место, Смит, вы разочаровали меня и, к сожалению, не в первый раз, - отрезал отец Джеремия и начал урок.

Джейкоб учился довольно сносно. Он особо не переживал из-за образования, потому что знал, что ему достанется дело отца. Он был уверен, что он уже достаточно богат, чтобы всё время отдыхать, как папа. Его родители подобных чувств с сыном не разделяли, поэтому прилагать усилия Джейкобу всё же пришлось. Отец Джеремия видел, как наплевательски мальчик относиться к его работе, что уже делало его одним из его самых нерадивых учеников. Но из-за того, что отец Джейкоба вложил кучу денег в школу, мальчику многое сходило с рук, поэтому отец Джеремия в тайне возненавидел его.

Элайджа, напротив, был самым любим учеником отца Джеремии. Его, не то что ни разу не пороли, ему ни разу не сделали ни одного замечания. Сам Элайджа давно понял, что отцу не так важны его знания, как его умение запоминать молитвы и хорошее поведение. Поэтому мальчик вызубрил все молитвы из священно писания, и ни разу за все годы обучении не нарушил ни одного правила. Он сидел на первой парте перед учителем, не издавал никаких звуков, и даже не шевелился на уроках. Поэтому отец Джеремия не задавал ему сложных вопросов, обращался с ним ласково и всегда ставил его в пример. По этой же причине все в деревне думали, что Элайджа не только очень воспитанный, но и очень умный мальчик. Единственной вещью, которая не нравилась отцу Джеремии в Элайдже, была его мать. Она до ужаса боялась священника, настолько, что даже во время службы смотрела только в пол. Отец Джеремия совершенно не понимал этого страха. Он пытался спросить у неё причины, но она только что-то невнятно пролепетала и быстро убежала от него.

Учебный день пролетел быстро, ничего особенного не произошло. Элайджа, как обычно, получил хорошую оценку за выученную молитву, а Джейкоб, как обычно, провалил какой-то тест. Ребята пошли к яблоне, где их уже дожидался Итон. Он лежал на солнышке и поглаживал свой животик. Недалеко лежала тарелка с крошками от пирога.

- Ну, наконец-то! – Итон вскочил, заметив своих друзей, - сколько вообще можно вас ждать?

- Это всё отец Джеремия, он нас задержал со своей дурацкой задачкой про пожертвования, - оправдывался Джейкоб.

- Ладно. Смотрите, чо я надыбал! – Итон достал припрятанную в корнях яблони бутылку.

- Это что? – спросил Джейкоб.

- Самогон! – гордо провозгласил Итон, - вчера у матери спёр.

- Ребята, это, наверное, не очень хорошая идея, - тихонечко забормотал Элайджа, - может всё-таки не стоит. Может не надо.

- Надо, святоша, надо, -ответил Итон. Он всегда называл Элайджу «святошей», за то, что тот знал очень много молитв и постоянно всем помогал. Он достал две испачканные грязью рюмки и налил туда мутную жидкость, а затем всучил одну рюмку Элайдже, а второю Джейкоб взял сам. Они чокнулись, как взрослые во время застолья. Джейкоб вылил содержимое рюмки себе в рот, Итон присосался к бутылке, Элайджа же не стал прикасаться к пойлу.

Спустят пару часов Элайджа еле как дотащил пьяного Джейкоба до дома. Его стоны и бред перебивались лишь рвотными позывами. Миссис Смит в ужасе смотрела на сына:

- Джей, малыш, что с тобой случилось!

Парнишка не мог ничего ответить, поэтому это за него сделал Элайджа.

- Не знаю, простите пожалуйста, я просто нашёл его уже таким на улице. Даже ума не приложу, что с ним случилось, - Элайджа был очень напуган и сконфужен, ему было так жалко, что он ничего не знает.

- Ой, спасибо тебе большое, - она поцеловала Элайджу в лоб и затащила Джейкоба в дом.

Элайджа пошёл к себе домой. Итон остался лежать около яблони. Его маме было абсолютно плевать, где он, а он сам не мог вспомнить об этом, поэтому не стоит на него тратить силы.

Дома Элайджа застал маму. Она сидела около печки и смотрела, как в ней полыхает огонь. Мама Элайджи была очень худенькой, бледненькой и маленькой женщиной. Её большие глаза почти всегда были полны страха и горя. Она боялась почти всех, особенно своего сына, который был не так сильно похож на неё, как хотелось бы. Отца у Элайджди не было. Когда кто-либо спрашивал о нём у мамы мальчика, она либо убегала в страхе, либо начинала плакать.

- Ужин на столе, - тихонько прошептала она и, не глядя на сына, ушла в свою комнату.

Элайджа удивился буханке хлеба на столе. Мама кормила его только тогда, когда, как ей казалось, соседи начинали обращать внимание на неё и смотреть как-то «неправильно», по этой же причине она до сих пор растила Элайджу.

Мальчик сел за стол, достал припрятанную баночку грушевого варенья. Её ему подарил сосед, потому что он ухаживал за его больной матерью. Элайджа в один присест скушал весь свой ужин. Выпил стаканчик воды и лёг на своё место на печке. Жизнь шла дальше. Тихо и спокойно.

В день, когда умерла мать Элайджи, был дождь. Почти вся деревня собралась на похороны. Это событие немного разнообразило привычный уклад жизни. Не сказать, чтобы жители деревни особо прикипели к ней. Все знали её, в основном, только как маму Элайджи, но грусть всё же облепила всех собравшихся в этот день. Отец Джеремия досказал молитву и бросил горсть земли на гроб. Мэри тихонько всхлипывала, кутаясь в куртку Элайджи, он отдал её ей, чтобы та не замёрзла. Миссис Смит, рыдая, обняла мальчика и сквозь слёзы сказала:

- О несчастный ребёнок! Не бойся, я клянусь, что выращу тебя! У нас ты не будешь знать горя.

Она поцеловала его и ушла к скупым утешениям мистера Смита. Джейкоб похлопал Элайджа по плечу:

- Поплачь, не держи всё в себе.

Мальчик подошёл к могиле матери. Он бросил горсть земли на её гроб, посмотрел на грустные лица вокруг, поймал ожидающий взгляд отца Джеремии и выдавил из себя слёзы.

Следующие несколько лет Элайджа жил у Смитов. Мистер и миссис Смит получили прекрасного сына, а Джеремия и Мэри – прекрасного брата. Элайджа никогда не спорил, никогда не перебивал, всегда с невероятным вниманием слушал всё, что ему говорили, выполнял любые поручения, всегда был вежлив, мил в обращении и спокоен. Его любили все.

Джеремия спокойно вырос не особо умным, но и не полным идиотом. В целом, он был вполне нормальным.

Итон взялся за ум, как все говорили. Стал ходить в школу. Также он изо всех сил пытался заработать денег честным способом. Это у него получалось со скрипом. В деревне никто не верил, что он может не быть преступником, а годы конфликтов почти со всеми вокруг ему никак не помогали.

Дети выросли. Джеремия и Элайджа собрались в Город. Там их ожидало несколько лет в институте. Они собрали свои вещи. Простились со всеми домашними. Получили по поцелую от Мэри. Родители благословили их в путь, они уселись в кибитку и поехали. На выезде из деревни к их транспорту подбежал ещё один юноша с узелком за спиной.

- Хэй! Многоуважаемые господа, не найдётся ли у вас места для простого путника? – улыбаясь, спросил Итон.

- Хватит комедию ломать, запрыгивай! – Джеремия, усмехнувшись, помог парню залезь в кибитку.

Они уселись поудобней, Итон закурил самокрутку.

- Ну, что будешь в городе делать? – спросил Джеремия.

- Работу найду, сестре помогу, всяко лучше, чем здесь гнить, - сплюнул Итон.

- У тебя есть сестра? – удивился Джеремия.

- Ну да, - пожал плечами Итон.

- Ну ты и даёшь! – усмехнулся Джеремия, его приятель только развёл руками.

- А чо вы туда рванули? – спросил Итон.

- Да, папа сказал, что надо в институт. Будем у дяди жить, временами сюда приезжать, - ответил Джеремия.

- Прикольно, - ответил Итон, - кстати, мне сестра говорила, что в городе есть один такой бар. Короче, как приедем, нам точно надо будет туда сходить…

Они проговорили всю дорогу. Друзья впервые так долго болтали за последние несколько лет. Элайджа только тихонечко сидел в углу и их слушал.

Жизнь в городе засосала ребят. Джеремия всячески старался меньше времени проводить в институте, а больше в различных барах, вместе с другими нерадивыми студентами. Элайджа же, наоборот, был любимчиком всех преподавателей, учился хорошо и брался за любую работу для института. Итана ребята не видели уже несколько лет. Его жизнь складывалась не так удачно, как у старых друзей. Он жил на одной койке в маленьком клоповнике. Итон несколько лет провёл, бегая с одной работы на другую, с безумным упорством пытаясь где-то достать денег. Он потратил бесчисленное количество попыток собрать хотя бы какую-то значительную сумму денег. Сестра Итона утешала его, и изо всех пыталась помочь брату. Он боялся признаться, что он делает это только для того, чтобы она смогла уйти из борделя.

В один день случилось страшное. Сестра Итона пришла вся в крови. Её лицо было превращено в кашу, рука сломана, нескольких клоков волос не хватало. Она не сказал ни слова и просто легла на кровать. Ей было ужасно плохо, у неё началась горячка. Доктор, которого Итон каким-то чудом смог притащить к сестре, сказал, что, если не положить её в больницу, она не выживет. Денег у Итона, конечно же не было. Парень в отчаянии стал думать, под ехидные смешки хозяев ночлежки. Сначала он хотел просто ограбить этих ублюдков, но, вспомнив отца и родную деревню, взял себя в руки. Зато воспоминания о деревне привели его к другому решению.

Так получилось, что Элайджа вернулся из института пораньше, и никого не было дома. Дядя Джейкоба уехал по делам, сам Джейкоб был в каком-то кабаке. Вдруг кто-то постучал в дверь. На пороге стоял Итон.

- Давно не виделись, а? – он подавлено усмехнулся, - можно зайти?

- Прости пожалуйста, давай ты лучше тут скажешь зачем пришёл, - Элайджа извиняющее улыбнулся.

- Ну, ладно, - ответил Итон. Он помедлил несколько секунд, глубоко вздохнул, собрался с мыслями и сказал:

- Короче, мне очень нужны деньги. Правда, я отдам, честно.

Элайджа ничего не ответил.

- Пожалуйста, мне правда нужно. Моя сестра… она умирает. Мне срочно нужны деньги, - всё внутри Итона сжалось в один комок, который застрял в горле.

Элайджа молчал.

Слёзы выступили на глазах Итона. Он схватил Элайджу за грудки:

- Умоляю, Эл, пожалуйста! Если я… если я не достану бабки, она умрёт! Пожалуйста! Мы же почти как братья! Мы выросли в месте!

Итон, видя бессмысленность своих действий, в отчаянии завопил:

- Я всё сделаю! Умоляю! Я знаю, что у вас есть деньги. Я всё тебе сделаю! Я буду тебе по гроб жизни обязан. Чёрт возьми, я в два раза больше верну! Я, стану твоим рабом! Я буду целовать грязь под твоими ботинками! Если... если нужно я убью себя!

Элайджа только холодно смотрел в глаза Итона.

- Ну Эл, ну чего ты. Ты же не можешь так поступить. Ну хватит валять дурака. Ну всё посмеялся надо мной, давай к делу, - Итон плакал, - я же знаю, что ты не можешь так поступить. Она… она правда умрёт.

- Прости, но я не могу тебе помочь, - Элайджа ототкнул от себя Итона и захлопнул дверь.

Итон остался один.

- Хаха, ахахаххахахахахахахахах!!! – он схватился за живот и стал смеяться как сумасшедший.

- Ахахах! Блин, ну Эл ты конечно и дал! Реально мощная комедия, тебе бы в театре играть, а? – Итон содрогался от хохота и плача, - я тебе уже реально поверил! Эл, Эл. Ну выходи Эл.

Итон ждал Элайджу минут, две, пять. Тот не выходил.

- Эл, я серьёзно, Эл! – орал он.

- Ты, ты же не серьёзно Эл! Эл! – у Итона закружилась голова, дыхание спёрло, кажется воздух стал раскалённым. Он упёрся рукой в стенку, чтобы не упасть.

- Сука! Эл! ЭЛ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! НЕ МОЖЕШЬ!!! – Итон в ярости забарабанил в дверь. Он орал, рыдал, бился об дверь с такой силой что, разбил костяшки в кровь. В истерике он и не заметил, как его схватили полисмены и оттащили от двери.

Джейкоб и Элайджа закончили институт. В семействе Смитов дела обстояли не очень. Мистер Смит обеднел под конец жизни, ничего не оставив своим детям. Забота о семье полностью упала на плечи Джейкоба. Ему пришлось стать обычным коммивояжёром в одной крупной кампании, чтобы прокормить семью. Но парень не унывал, Элайджа был с ним, вместе они уже давно путешествовали от одной деревни к другой, продавая какой-то хлам.

Они уже с самого утра шли по дороге через лес. Солнце уже перевалило за полдень, а до ближайшего посёлка было ещё далеко. Джейкоб шёл и говорил Элайдже, о том, как бы устроить его свадьбу с Мэри.

- Я прикинул, нам ещё месяц с тобой поработать и нам хватит. Ну Мэри конечно мне все уши протрещала, что ей нужен торт, нужно платье, а это деньги. Но знаешь, я так подумал, торт может мама приготовить, платье нам сошьёт тётя Эн. Нам хватит, точно хватит. Мэри может там поворчать, но ничего. Я говорю, свадьба будет потрясающей! Кстати, тебе же нужен ещё костюм жениха…

Его мысли остановила стрела, воткнувшаяся в землю в нескольких сантиметрах от его ноги.

- Чёрт, бандиты! – прошипел сквозь зубы Джейкоб. Он выхватил старое ружьё. Из леса медленно вышел лохматый мужик, который уже натягивал тетиву.

- Стой! – закричал Джейкоб целясь в него из ружья, - а не то пристрелю!

- Лучше положили ружью на землю, парень! – раздался зычный голос за спиной Джейкоба. Он оглянулся и увидел сзади двух людей с луками, которые были готовы пристрелить его в любой момент. Он сплюнул и отшвырнул ружьё в сторону.

Их окружило десять лохматых, грязных уродов, вооружённых чем попало.

- Так, так, так, кто это у нас здесь, - вперёд вышел их главный. Это был молодой парень в грязной рубахе, с серьгой в ухе и двумя пистолями за поясом.

- Итон! – Джейкоб вытаращил глаза на атамана шайки.

- Давно не виделись, - усмехнулся старый знакомый.

- Как? – выдавил из себя Джейкоб.

- Ну знаешь, после её смерти, делал пошли хуже, - он ехидно ухмыльнулся и добавил, - для вас хуже.

- Но… но, что? - Джейкоб в недоумении покачал головой, - мой отец всегда говорил, что ты скатишься до такого.

- Заткнись, не то брюху вспорю! Посмотрим, как твоя мерзостная туша выглядит изнутри, - Итон сплюнул, - по старой дружбе даю вам особо выгодное предложение. Мы заберём всё, что у вас есть, а вы не сдохнете в канаве.

Джейкоб хотел, что-то сказать, но Итон перебил его.

- А хотя, мне тут мысль одна пришла, - он злобно улыбнулся, - ребят, как насчёт немного повеселиться, а?

Бандиты злобно загоготали. Итон посмотрел на Элайджу, который всё это время стоял абсолютно невозмутимо, как будто он стоит в очереди за молоком.

- Эй, ты же у нас грёбаный праведник. И мухи не обидишь. Будешь ходить за всеми и убирать их дерьмо, а! – он достал пистоль и кинул его Элайдже, - ну-ка, собачка, замочи своего папочку, и я тебя отпущу. Честное слово, клянусь перед Богами этого грёбаного мира, я и мои ребята тебя не тронут.

- Итон! Зачем это всё! Ты же знаешь, что Эл никог…

Слова Джейкоба прервал грохот выстрела. Бандиты от неожиданности отшатнулись в стороны. Мозги парня окропили Итона. Тело пару мгновений ещё стояло, а потом рухнуло к ногам старого друга. Элайджа протянул пистоль ближайшему разбойнику. Тот в ужасе смотрел на него, он никогда не видел, чтобы кто-то мог так хладнокровно убить человека.

- Я могу идти? – спросил Элайджа как ни в чём не бывало.

- Ты…ты, - Итон в абсолютном шоке смотрел на труп Джейкоба.

Элайджа взял поклажу Джейкоба, приятно удивившись, что она не испачкалась. Он прошёл мимо недоумевающей банды Итона и направился дальше своей дорогой. Через несколько месяцев он женился на Мэри и прослыл прекрасным семьянином.

Лепет из могилы

Темно. Тесно. Пахнет деревом и сырой землёй. Всё тело болит. Голова кружится. Руками нормально не пошевелишь. Где я? Неужели… неужели… Нет. Ну нет! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет… Этого же не может быть! Аахахха! Не, ну просто… аххаха! Ну не может, ихихихих! Хах, какая глупость!

Хм… что же… что же тогда это было? Неужели это… Ну нет, нет. ЭТО моя жизнь. Как я мог забыть об этом? Ну конечно, это и есть моя жизнь! Да, точно, я всю жизнь лежу здесь, в темноте, в тишине, в тесноте. Как я мог забыть об этом? Какая глупость! Хахах! Да, конечно, хорошо я поспал. Ты, наверное, хочешь послушать мой сон? Что ж, не буду томить.

В общем, видел я там одного парня, звали его Адам. Родился он в семье одного довольно состоятельного торговца. Отец Адама мало проводил с ним времени. У него было хобби, которое занимало у него приличное количество времени – пьянство. Мама его была хорошим человеком, наверное, просто он с ней как-то не общался. Таким образом, вышло, что больше всего времени Адам проводил с няней. Она была старой женщиной, которая любила мальчика, но не так сильно, как ненавидела одну его особенность. Он очень много плакал. Ударился об стол – плачет. Уронил вазу – плачет. Папа убил котёнка, которого он взял с улицы – плачет!

- Да сколько можно уже лить слёзы! – кричала она на ребёнка, - могло же такое уродиться, а! Ты же мальчик, а ведёшь себя как девочка. Терпи – ты мужчина. В угол!

Адам покорно вставал в угол, но плакать не переставал. Когда его всхлипы надоедали няне, она била его, пока тот не преставал плакать. Это, конечно же, не помогало, мальчик прилагал все свои усилия, но слёзы предательски продолжали течь из глаз. Со временем он не перестал плакать, просто стал делать это тише.

Позже его отдали в гимназию. Там дела у Адама лучше не стали. Учился он плохо, не из-за умственных способностей, а скорее из-за нежелания. Зато мальчик обожал читать, он читал даже на уроках, за что его не раз пороли. Но это приносило плоды на уроках грамматики, он даже посещал литературные салоны. Этот факт не сильно помогал Адаму, потому что учителя, которые вели у него другие предметы, не раз писали жалобы.

Со сверстниками у Адама тоже не получалось. В раннем детстве единственным его собеседником была няня, поэтому общаться с другими детьми он не умел и не хотел. Общество книг прельщало его гораздо больше. Гимназисты, в свою очередь, не гнушались поиздеваться над Адамом. Несмотря на свой рост и физическую силу, Адам был абсолютно безобиден. К тому же, он любил писать стихи. Они были настолько нелепо наивны, что было бы просто преступлением не высмеять его за это. Однажды Адам даже пожаловался на задир учителю. После уроков его избили так, что он никогда в жизни больше не жаловался.

Каждое лето он возвращался домой. Няня заставляла его с утра до ночи сидеть и делать уроки.

- Можно я хотя бы немного поиграю около речки? – робко спросил Адам.

- Нет, нет и ещё раз нет! - резко отрезала няня, - я тебе что сказала! Ты будешь учить физику и не спорь со мной!

Он ещё пару раз пытался договориться с ней, но она всегда была непреклонна.

Однажды у них случился один занимательный случай. Адам решал задачи, и няня, уже уставшая, спросила у него:

- Ну, сколько тут выходит? – она пальцем показала на одну задачу.

- Пять, наверное, - неуверенно ответил Адам.

- «Наверное»? Никаких «наверное» тут быть не должно! Почему ты такой робкий? Мужчина должен быть решительным! – резко отрезала няня. Она зевнула и пробормотала:

- Ладно, поздно уже. Иди спать.

Ночью, когда все легли. Адам пробрался на кухню и взял нож. Он подкрался к кровати, на которой спала няня.

«Должен быть решительным, да?» - думал он, смотря на мирно спящее тело. Он встал над ней, держа нож в руке. Старая женщина перевернулась на другой бок, открывая ему свою шею. Он глубоко вздохнул, пошёл на кухню, положил нож и до утра пролежал в кровати.

Годы шли, Адам с горем по полам окончил гимназию. Пришло время думать, куда ему идти дальше. Отец хотел отдать его в юридический институт. Адам, понимал, что ему там делать нечего. Он мечтать поступить в филологический. Он пришёл к отцу, чтобы переубедить его. Старик сидел в кресле и пил виски. Адам понимал, что это не самое лучшее время, чтобы беспокоить его, но на этот раз он решил не терпеть до лучшего момента.

- Отец, мне нужно с вами поговорить, - набравшись духу, сказал он. Старик поднял на него свой пьяный взгляд:

- Чего тебе?

- Я по поводу моего поступления, - он вздохнул и сказал, - я считаю, что вам не стоит отдавать меня в юридический.

- А может тебе не стоит говорить мне, что делать? – старик презрительно посмотрел на него. Он поднялся с кресла и вытянулся во весь рост. Даже так он был на голову ниже сына.

- Мне там делать нечего, - Адам поднял взгляд и посмотрел ему в глаза, - я хочу поступить в филологический институт.

- И что ты там будешь делать? Писать свои идиотские стишки? – отец был в ярости, - ты хочешь, чтобы все считали меня идиотом!

- Если вы мне не позволите, я сам уйду, - он дерзко посмотрел ему в лицо. Старик схватил свою трость и с размаху ударил Адама по лицу. Он разбил ему бровь и кровь залила ему глаз. Старки ударил его второй раз по голове, третий четвёртый, пятый…:

- Я сказал тебе, что ты будешь учиться на юридическом. Никогда! Никогда, ты слышишь?! Никогда не смей со мной спорить!

Адам переехал в другой город и пошёл в юридический. Он жил в маленькой каморочке. Там был только диван и две табуретки, окон не было. Вытянутся в полный рост он там не мог. Хозяйкой его апартаментов была старая полоумная стерва. У неё была одна занятная привычка: каждый день она кричала на Адама и грозилась вышвырнуть его на улицу. При этом она драла с него в три раза больше чем, стоила эта каморка. Он просто выслушивал это всё и не смел спорить. Правда однажды, он всё-таки пошёл против неё. В один день карга слишком сильно увлеклась.

- Тупорылая псина! Слышишь! Деньги не отдашь - я выброшу тебя на помойку! Ты, сукин сын, будешь говно жрать! – и так она орала больше часа, барабаня в его дверь.

Он резко открыл дверь и в ярости замахнулся на старуху. Та в ужасе отшатнулась назад и упала. Адам был напуган не меньше неё. Бабка смекнула это и заорала на него:

- Ещё раз на меня руку подымешь, я полисменов позову! Они размажут твою тупорылую башку по стенкам твоего клоповника! Ублюдок! – и быстро убежала после этих слов. Он вернулся к себе в комнату, уселся на диван и заплакал.

В институте было не лучше. Учился он плохо. Ему не раз приходилось унижаться, упрашивать ненавистных ему профессоров, лишь бы его не выперли из учебного заведения. Он частенько убирал их кабинеты, брал для них нужные книги в библиотеке и, в принципе, выполнял любые приказы.

Зато отношения Адама со сверстниками улучшились. Его детские молитвы были услышаны, и теперь они не издевались над ним, а просто не обращали никакого внимания на его существование. Над ним порой подшучивали, но стерпеть такое не было чем-то сложным. Каждый раз, когда кто-нибудь из них просил у Адама конспект, бумаги, чернил или совета по сложной теме, он услеживал им с радостью, а если они при этом даже говорили «спасибо», то улыбка расплывалась по лицу парня.

Однажды он пошёл в театр вместе с богатыми ребятами, к которым он примазался. Делать ему всё равно было нечего. Это была какая-то обыкновенная любовная трагедия, которые ставили почти что каждую неделю. Главную героиню играла ровесница Адама. Он с замиранием сердца наблюдал за ней на протяжении всего спектакля. Во время всего действа, ему стало как-то… не так. Он стал дышать чаще, сердце слишком быстро билось, руки дрожали, пальцы похолодели, даже как будто бы температура повысилась. Адам не понимал, что с ним. Он подумал, что как-то перенервничал на спектакле, и когда представление закончилось сразу отправился домой. Но и дома он думал о ней. Он пытался заняться хоть чем-то ещё, но его мысли всё равно возвращались к образу молодой актрисы.

Адам стал частым посетителем театра. Он был на каждом спектакле, где она играла. Он не спускал с неё глаз, вслушиваясь в каждое слова, пытаясь запомнить каждую произнесённую фразу. Адам чувствовал, как холодок сжимает его сердце, а по телу расплывается болезненный жар. Как-то раз, после одного спектакля, ребята, с которыми он ходил в театр, решили сходить в ресторан. От одного из них, он узнал, что они позвали её. Он упросил их взять его с ними.

Молодые люди заняли самый большой стол в ресторане. Адам тихонько сидел на краю стола. Она – напротив него, весело болтала со всеми. При знакомстве, она улыбнулась ему и представилась:

- Дора.

Он неловко улыбнулся ей и пролепетал:

- Адам.

После этого они почти не разговаривали, максимум обменивались парочкой фраз. После той встречи Адам почти всегда думал о ней. Он вставал в каком-то странном полуэйфорическом, полуболезненном, полутревожном состоянии. В таком же состоянии он завтракал, летел в институт, как-то добирался до дома и падал на диван. Он лежал, предаваясь сладостным мечтаниям, пока сон не забирал его в свои объятия. Адам каждый день чувствовал счастье. Но это было не привычное для него спокойное счастье, когда ты жарким летним днём лежишь в тени ивы около речки и смотришь на бескрайнее небо, когда не хочется даже шевелиться, чтобы не расстроить тишину и абсолютную гармонию. Нет, это было другое счастье. Оно волной захватывало душу и затуманивало рассудок. Это было одно из тех чувств, что полностью подчиняют себе человека, сливаясь с его разумом и вытесняя его. Это было настоящее безумие, наверное, одно из самых сладких заболеваний.

Адам за секунду падал из своей небесной эйфории в бездну ужаса.

«Это же невозможно, просто невозможно! Никогда! Ну никогда! Ты слышишь? Никогда она не будет с тобой. Нету просто ни одной причины зачем ей идти на это. Ну, вообще ни одной!» - думал он, задыхаясь. Но страх исчезал, так же быстро, как и приходил, и вместо него появлялась абсолютная пустота, которая говорила:

«А на кой она тебе сдалась? Ну что ты будешь с ней делать? Она тебе не нужна. В итоге будет только хуже.»

Но что-то отвечало пустоте:

«Нет, нет! Конечно нужна! Как же без неё! И всё будет прекрасно, даже если ничего не получиться, это всё равно будет прекрасно!»

И вновь появлялась эйфория, и вновь он был счастлив.

Адам был на каждом её спектакле. Иногда они встречались в ресторане, где собирались ребята. Дора спокойно болтала со всеми, веселилась и хорошо проводила время. Он сидел на краю и смотрел на неё. Порой он ловил взгляд её невероятно живых глаз, которые глядели на него из дьявольски прекрасного лица. С каждым раз, когда она по-детски улыбалась, искренне смеялась, говорила с такой простатой, он всё больше убеждался в том, что она ангел. Он всю жизнь тонул в болоте, в которое он сам вошёл, а она – это ангел, что вытягивает его оттуда.

Полгода пролетели как один миг, во время своего безумия Адам плохо чувствовал время. В один день ему выпал шанс погулять по парку. Прогулки для Адама теперь были чем-то удивительным. Раньше он считал, что нет в мире более скучного и бессмысленного занятия, чем просто праздно шататься по городу, но теперь он осознал, как приятно просто идти куда глаза глядят и не думать ни о чём. Для его уставшего от потока мыслей и эмоций разума пустота в голове была блаженством. Но вдруг спокойствие было разрушено. Он остановился посередине дорожки. Рой мыслей тараканами забегал в голове, кажется он даже мог услышать, как они бегают. Он спрятался за ближайшим деревом. Иголки страха утыкали каждый миллиметр его кожи. Он увидел её, Дора сидела на скамейке и читала книгу.

«Это не она. Ну, точно. Дора не может просто сидеть в парке», - подумал он, но выглянув из-за дерева, только убедился, что это и правда была она. Адам глубоко вздохнул. Он собрал всю волю в кулак, сделал шаг, и чуть не споткнувшись резко развернулся и спрятался за деревом. Он тяжело отдышался и уже собрался идти домой, но сделав два шага он остановился и процедил сквозь зубы:

- Ай, да к чёрту!

И чтобы придать себе храбрости, Адам схватил свою шляпу с нелепым огромный ярко-фиолетовым пером, как у главного героя той самой обыкновенной любовной трагедии, и злобно швырнул её на землю. Он быстро подошел к скамейке, где сидела девушка.

- Дора, привет, - быстро сказал он.

- Адам? Что ты тут делаешь? - Дора радостно улыбнулась ему, как улыбалась каждому своему знакомому.

- Да я тут просто мимо гулял… в общем, неважно. Мне нужно тебе кое-что сказать, - он неловко выдавил из себя какое-то подобие улыбки.

- Давай, - Дора невероятно мило улыбнулась.

- Я… я… - Адам запнулся, слова застряли в его глотке. Тело содрогалось от ужаса, ноги подкашивало. Он не мог ничего произнести, разум отказывался думать, а его скотскую душонку пронзил тонкий, впивающийся в самые кости, холодок.

- С тобой всё в порядке? – с материнской заботой спросила она.

- Д-да. Всё хорошо. Всё хорошо! – нелепо выпалил Адам.

- Сядь, ты пугаешь меня, - она с волнением отодвинулась чуть-чуть в сторону скамейке.

- П-пр-прости, - пролепетал он и завалился на скамью.

- Так, успокойся, пожалуйста, - её глаза посмотрели в его, показывая ему всю невероятную доброту её души, - давай Адам. Сделай глубокий вдох и скажи, что хочешь.

Адам глубоко вздохнул и, плюхнувшись, словно мешок с навозом, на колено залепетал:

- Дораявсёвремядумаюотебеянемогубезтебя…

-Ну нет, ну нет! – ангел взлетел со скамьи, не выдержав такой наглости, - ну не так же! Не так же это должно быть!

Она покачала своей прекрасной головушкой, посмотрела на него печально и промолвила:

- Я поняла тебя. Адам, ты хороший человек, просто мы с тобой не подходим друг к другу. И больше никогда не говори мне об этом.

Дора сделала пару шагов от скамьи, намереваясь уйти, но Адам вскочил и схватил её за руку.

- Что ты делаешь? – девушка в шоке посмотрела на него.

- Нет, пожалуйста, не оставляй меня одного. Что мне делать со всем… этим внутри? - его голос дрожал, Адам как в бреду смотрел на неё.

- Ты вытерпишь это! Отпусти меня! – закричала девушка.

«Вытерпишь? Нет, нет не вытерплю. Я больше никогда ничего не вытерплю,» - со слезами на глазах думал Адам и сжал её руку ещё сильнее.

И тут...Я…я… То есть не я, а Адам. Да… Нет, не он… это она... Да она. Она вырвалась из рук Адама, сделала пару неловких шагов и упала прямо виском на острый камень. Парень подбежал к ней, кровь небольшой лужицей растекалась под головой девушки. Его чуть не вырвало. Адам в ужасе бросился прочь оттуда. Он бежал, не разбирая дороги. Только дома он пришёл в себя. Он упал на кровать и зарыдал, но через какое-то время вдруг опомнился, и закрыл комнату на замок. Он думал, что весь город знает о его преступлении. Убийца в ужасе схватил чемодан и стал закидывать туда весь свой скромный хлам.

«Почем? Ну почему всё так кончалось? О, Боги, за что? За что!?» - думал он, поскуливая. В его мерзкой башке появилась гнусная мысль: «Даже если они меня поймают, то они ничего мне не сделают! Нет, она сама упала. Я так и скажу! Да это всё просто одно большое недоразуменье. Тут нет моей вины! Нет!»

Он со злостью схватил чемодан и швырнул его в стену. Адам в ярости стал сам себя бить: «Да, что же я за ублюдок такой?! Я её убил! Я! Я… я должен умереть! Я должен сдохнуть! Мне нет прощения!»

Он схватил ремень и попытался задушить им себя, но у этого ничтожества даже на это не хватило сил! Адам рыдал, свернувшись калачиком на диване. Он не ел, не спал и не выходил из комнаты. Порой ему казалось, что произошедшее всего лишь сон, но потом он вспоминал, что это было на самом деле и рыдал с ещё большей силой. Он был самым жалким человеком на свете, и никто, НИКТО не хотел ему помочь. Весь мир оставил Адама одного, наедине с горем.

Так продолжалось вечность. Адам не знал, сколько времени прошло со смерти Доры. Он вообще мало что понимал с тех пор. В какой-то момент он услышал, как кто-то зашёл в его подъезд и зовёт хозяйку.

«За мной пришли», - подумал он. Двое человек о чём-то поговорили с хозяйкой, а затем быстрым шагом подошли к его двери.

«Ублюдки. Раньше ко мне никто никогда не приходил, а стоило мне хоть раз оплошать, так весь город ломиться в дверь ко мне!» - злобно подумал Адам.

Кто-то постучал в дверь квартиры.

- Откройте! - раздался незнакомый голос из-за двери.

Адам еле как встал с дивана и каким-то образом открыл дверь. На пороге стояли не полисмены, а какие-то незнакомые ему люди в костюмах.

- Вы Адам? –спросил один из них.

- Да, - не думая, ответил парень.

- Ваша шляпа? – спросил он, достав шляпу с нелепым огромным ярко-фиолетовым пером.

- Да.

- Держите, - неизвестный отдал ему шляпу. Адам с недоумением посмотрел на неё и перевёл взгляд на неизвестных. Второй, ничего не говоря, ударил его по морде. Адам рухнул на пол. Они немного попинали его, надели ему на голову мешок и вытащили из дома. Неизвестные закинули его в какую-то телегу, наверное. Один из них приставил к горлу Адама что-то холодное и острое и прошипел:

- Шевельнёшься, убью.

Парень даже не пискнул. Они долго куда-то ехали. Когда телега остановилась, его швырнули на землю, поставили на колени и сняли с него мешок.

Перед Адамом стоял пожилой мужчина в дорогом костюме. Его старое, но всё ещё красивое лицо напоминало Её. Один из неизвестных подошёл к нему и что-то прошептал. Мужчина кивнул и жестом показал тому отойти. Он ещё раз смерил взглядом Адама.

- Это ты убил Дору? – наконец-то сказал он.

- Да, – глухо ответил Адам.

Мужчина ничего не ответил.

- Мне… мне жаль. Я, я не хотел... - всхлипывая, прошептал Адам.

Мужчина ещё раз оглядел жалкого мальчишку, вздохнул и сказал ему:

- Что ж, надеюсь Боги простят тебя.

Он кивнул своим людям. Они схватили Адама и потащили его к гробу. Только сейчас парень увидел могилу, лопаты. Он закричал, стал брыкаться, но они были в лесу, да и к тому же, кто бы вообще стал ему помогать? Головорезы несколько раз ударили его по почкам, и он затих. Они положили его в гроб и стали забивать крышку гвоздями. Он пинал её, пытался как-то выбраться, но это не помогало. Вокруг него была только тьма. Гроб швырнули, Адам больно ударился головой. Он слышал, как земля с глухим грохот падает на крышку гроба. Это звук, самый страшный звук в его жизни, заполнял его уши, проникая в глубины разума. Он вертелся в гробу, бился об его стенки, орал пока не охрип, но ничего не помогало. Адам был один в абсолютной тьме...

Фух, тут нечем дышать! Так о чём это я? А, точно. Ну в общем это всё, дорогой мой слушатель, это весь мой сон. Ну не бред ли? Ой, что-то… у меня голова кружиться, меня вырубает… Я, наверное, усну сейчас… Ведь то был просто сон, да? Ведь не может же быть на самом деле так, что человек всю жизнь терпит, терпит, терпит, и когда ему однажды, один раз, всего то один раз, не удаётся сдержать себя, всё идёт прахом? Ведь не может же быть… Ведь правда… Ну не может… Не может…может…

Под Чёрным Солнцем

Мэр города был уже немолодым человеком. Его тело состарилось и ожирело от спокойных лет сытой жизни, но в его глазах до сих пор не погас огонь, что был зажжён когда-то в юности. Народ не ценил его деяний. Они обвиняли его в коррупции, лжи и бесчеловечности. Он уже давно смирился с этим. Он знал, что если бы не он занял это место, то мэром бы стал другой подлец, возможно хуже него. К тому же, что ему все эти люди? Если бы они были на его месте, они бы сделали что-то для него или его семьи? Нет. Но самое печальное, народ не ценил его благих деяний, которые меркли перед его грехами.

Мэр мог жить спокойной жизнью. Он скопил столько богатств, что хватило бы и ему, и его детям, и внукам, и правнукам. Слова его были законом, и пока из столицы не пришла проверка, он был царём и богом на землях своих. Жена и дочь любили его, а он любил их, ибо странно было бы, имея жену и дочь, не любить их.

Но, несмотря на все радости бытия его, всё же печаль вкралась в сердце его. Страдал день от дня он, понимая, что нет истины под небом. Ибо у каждого правда своя. Жрецы говорят, что правда в Боге, которому они молятся, а другие жрецы скажут то же самое, только про своего Бога. Один царь скажет, что истина в его решениях, второй царь скажет так же, и будут они грабить земли свои и губить народы свои. И у каждого человека правда своя. Наверное, есть правда в науках разных. Могут они сказать «почему», но не могу сказать «зачем». Могут учёные мужи сказать почему небо голубое, но не могут сказать зачем оно такое. И как нету смысла в небе голубом, так и нету его в жизни человеческой.

Не мог мэр смириться с бессмысленностью бытия человека, и возжелал он во что бы то ни стало познать истину мира сего. И потратил он несметное количество богатств и несметное количество времени на это, но были попытки его тщетны. В отчаянии решил он обратится за помощью к тёмным силам, что видели начало мира и конец его. И были ниспосланы ему знания ужасные и древние. И узнал он об Чёрном Солнце. И говорили древние знаки, что способно показать оно истину мира сего.

Долго мэр готовил ритуал древний, дабы призвать Чёрное Солнце, и наконец дождался он нужного дня. Страшен был тот день. Поднялся народ, дабы покарать мэра за грехи его, и вёл их помощник мэра, правая рука его. Смешно было мэру от криках его про свободу и справедливость. Когда-то сам мэр так же сместил старого правителя города и занял его место, прикрываясь такими же словами.

Пренебрёг мэр словами солдат своих, не покинул он дома своего. Взял он жену и дочь и направился с ними в подвал. Там начерчены были символы богохульные, при взгляде на оные кровь лилась из глаз. Танцевали в подвале тени, и свет свечей горел не так ярко, как должен. Боялась дочь мэра. Обнял он дитя своё, и смотрела она с доверием ягнёнка в глаза его. И пронзил мэр сердце её. Когда упало дитя мёртвое, не сказала жена ни слова, лишь печально посмотрела она в глаза мужа своего. Пронзил мэр и её сердце. И встал он в кровь тех, кого любил. И прочёл он заклинание древние, и задрожал воздух, и погасли свечи, и наступила тишина, и был лишь слышен стрекот пуль и крики боли.

«Неужели, неужели обманули меня древние силы?» - подумал в ужасе мэр. Он выбежал из дома в сад и направил взор в холодные голубые небеса.

«Ну где же, где же Оно!» - и тело мэра сотрясалось в отчаянии. Выбежал к нему один из солдат его и закричал:

- Господин мой, враги уже здесь! Вам надо бежать.

- Нет, уйди! Уйди! – оттолкнул мэр солдата своего и закричал в безумии, - нет, не верю я! Как могли Вы обмануть меня! Как? Отдал я вам самое дорогое, что есть у меня, а вы оставили меня ни с чем? Как вы могли? КАК?!

Свистели пули над головой мэра, и лежал у его ног убиенный солдат, а он смотрел на небо. И видел он, как красный солнца шар в ужасе закатился за горизонт. Стало холодно на земле, и тень жуткая упала на мир, и явилось Оно. Чёрное Солнце, что пожирает свет, что темнее всего в мире этом. Оно росло, пожирая небосвод, и лучи его простирались всюду, и не стало зданий, пуль, людей, даже самой земли.

Мэр упал на колени, смотрел он на Чёрное Солнце, слёзы текли из глаз его, и закричал он из последних сил:

- Зачем? Зачем всё это?! Где?! ГДЕ ЖЕ ИСТИНА?!

А Чёрное Солнце всё росло, всё пожирало этот мир. И настала тьма. Но и тьма исчезла и наступила пустота: без цвета, без запаха, без вкуса, без эмоций, без чувств, без мыслей, без смысла. И была она вечна. Но мэр уже не видел этого. Ибо как человеку не дано познать Вечность, так и не дано ему познать Пустоту.

Жалобы тоскливого пианиста

На сцене в темноте за своим инструментом сидел молодой пианист. Выступление уже давно закончилось, все ушли по домам, но он всё ещё сидел здесь и играл свою тоскливую мелодию. Он плавно перебирал клавиши, и музыка лилась из инструмента, отражалась от стен зала, и обрушивалась в самое сердце, беспощадно давя его. Как же больно было от этой музыки, как больно… И почему люди так любили ходить на его сольные концерты? И почему именно эта мелодия всегда была гвоздём программы?

Он вздохнул и перестал играть. Тишина повисла в зале, как будто она всегда была здесь, как будто секунду назад здесь и не лилась тоскливая мелодия. Пианист смотрел в никуда, потом отвернулся оттуда и посмотрел на клавиши, на пюпитр. Он помнил все мелодии наизусть, но ведь доверять себе – это слишком нагло, не так ли?

- Хорошо, что сторож позволил мне посидеть тут подольше, - в здании не было ни одного человека, но он говорил вслух, как будто с кем-то разговаривает, - хотя, на самом деле это наоборот показывает его абсолютный непрофессионализм. Он мне просто отдал ключи от филармонии. А если я в пятницу не приду, как они будут открывать её? Пошлют кого-то ко мне домой. Хотя на такой случай у него наверняка есть запасной ключ. Забавно, если каждый из наших музыкантов в какой-то момент так же просил остаться на подольше и ему отдавали ключ. И каждый раз они его где-то теряли и сторожу приходилось делать новый.

Он усмехнулся. Его взгляд упал на зал. Пустые сиденья смотрели на него.

- А им правда понравилось, хотя сегодня овации были не такими бурными, как на прошлой неделе… Ну, вот видишь, им ведь правда нравится, - он тяжело вздохнул, взгляд опустился на пол, - почему я так люблю именно эту мелодию?

Только заунывный вой умирающей собаки нарушал тишину в зале. В темноте, словно призраки, бродили лучи лунного света.

«Потому что она самая тоскливая», - ответил он сам себе.

- Да, мне нравиться ощущать, что люди чувствуют эту боль. Когда их сердца так же пронзает… Никакие овации никогда не сравняться с тем, когда человек плачет из-за твоей музыки. Твоей, это ведь я написал, - собака прекратила свой вой. Молодой пианист закусил свою нижнюю губу. Его лицо переменилось.

- Ой, да Боги, – он со злостью вскочил из-за пианино, - какая же это тупость! Разве я этого хочу? Ну почему просто нельзя об этом рассказать? Какой же я идиот! Почему я не могу просто об этом рассказать? Я что, думаю, что люди сами всё поймут, просто услышав мою мелодию!

Он остановился посреди сцены. Он смотрел в пустой зал, ожидая что ему кто-нибудь ответит. Пианист уселся на своё место. По телу прошёлся холодок. Что-то внутри сжало сердце. Он попытался сглотнуть, но ему помешал комок, застрявший в горле. Пальцы стали холодными. Он прикоснулся ко лбу. Каким же болезненным жаром отдавало от него!

- Опять оно пришло, - он уставился в пол, - и от него не избавиться. Откуда эта тоска, эта тревога?

Он откинулся назад на своей табуретки:

- И рассказать никому нельзя. Это глупо. Мне не следует жаловаться, да и не хочется.

Тишина повисла под потолком. Её мёртвые глаза смотрели на него. Лунные призраки уставились на него, вытянувшись в странных позах.

Он сильно топнул ногой и снова встал из-за пианино.

- Но, на самом деле, ведь есть те, кому, можно сказать. Сколько людей у нас в филармонии! Можно, на худой конец, сходить в любой паб, - он быстро перемещался из одного конца сцены в другой, его голос стал тише и даже немного дрогнул, - но это ведь так страшно. Обычно, никаких проблем. Я спокойно работаю, делаю свои дела, я даже могу поговорить с кем-нибудь, но почему я всегда молчу? Когда кто-то просто болтает, как же мне хочется тоже что-нибудь сказать. Сказать вслух, а не про себя. Не сидеть в сторонке и про себя разговаривать с ними, а по-настоящему.

Он встал посреди сцены, как будто обращаясь к пустому залу:

- Ну почему я не могу говорить так же, как сейчас? Почему, когда я прихожу в филармонию, я не могу нормально сказать всем: «Здравствуйте». Почему я всегда что-то мямлю себе под нос, или машу как дебил, своей уродской ручкой, - он сел на край сцены, - но самое ужасное, это когда ты видишь какого-то знакомого на улице. Почему это так страшно? Почему я всегда оглядываюсь и смотрю по сторонам, боясь и ожидая, что появиться кто-то из моих знакомых. Чего я боюсь? Что он просто поздоровается со мной и пройдёт дальше? О, Боги, какой же идиотизм!

Он, схватился за голову, и простонав, сделал ещё один круг по сцене. Парень был так увлечён, что не заметил, как зашёл за кулисы. Свет газового фонаря, через маленькую форточку падал на трепыхающуюся в паутине бабочку. Он посмотрел на её бессмысленные попытки выбраться и вернулся на своё место. Что-то больно кольнуло сердце. Он весь скрючился от этой боли, превратившись в знак вопроса. Из-за кома в глотке он с трудом мог дышать.

- О Боги, как же мне от этого избавиться? – пианист попытался тяжело вздохнуть, - надо уезжать от сюда, да. Я уже почти накопил. Ещё чуть-чуть и я смогу перебраться в столицу. Вроде бы, меня даже согласились принять в какой-то там оркестр…

Он замолк. Мрак облепил его, а призраки лунного света стояли в своих причудливых позах, боясь шевельнуться. Тишина всё так же висела, как будто она никогда и не была живой.

Он со злостью ударил кулаком по клавишам пианино. Инструмент издал резкий пронзительный вопль.

- Ой, да кого я обманываю! Или я не знаю себя! Естественно ничего не выйдет, конечно же я всё просру. Я же идиот! Я сам с собой разговариваю, о Боги, я ведь просто конченый человек! – он злобно ударил себя в грудь, - и это ещё у меня настоящих проблем не было. Работа есть, крыша над головой есть, не голодаю, все родственники живы и здоровы – да я всю жизнь как сыр в масле катаюсь, а ещё на что-то жалуюсь! Вот ублюдок!

Он упёр кончик язык в один из своих дальних коренных зубов, и, сильно надавливая языком, провёл им по всем острым зубам на верхней челюсти, больно царапая его.

- А ещё и эти идиотские мысли. Вчера, когда я проходил дорогу, рядом со мной еле плелась старушка. Я конечно же ей помог (ещё бы ты ей не помог, дебила кусок). Но когда я ей помогал, у меня появилась шальная мысль, а что будет, если я кину её под колёса проезжающего мима кэба? Естественно, это жестоко, и я бы так никогда не сделал, но, правда ведь, интересно. Естественно, меня бы схватили полисмены, избили и отправили на каторгу, что было бы абсолютно правильно. Но как бы это выглядело? Поверили бы мои родители, когда бы узнали о моём заключении. О, или другая, куда более интересная ситуация. Что было бы, если бы я во время какой-нибудь репетиции, подошёл бы просто к какой-нибудь скрипачке, и забил бы ей стилет в глаз? Во-первых, смог бы я? Во-вторых, как бы на это отреагировали бы все остальные? Наверно поднялся бы крик, они бы меня схватили и отдали бы полисменам. А может быть, они бы настолько опешили, что я бы смог просто сбежать оттуда? Я уверен, что никто из них не думает, что такой тихий и спокойный молодой человек способен даже подумать о таком, - он прикусил свою нижнюю губу, и со всей силой ударил себя по бедру, - да как можно даже думать о таком! Я правда конченный ублюдок! Если бы я был хоть на каплю порядочным человек, то давно бы уже убил себя, избавив этот мир от своего ничтожного существования!

Парень сжал кулаки так сильно, что у него побелели костяшки.

- Но ладно это, так ещё и эти идиотские мысли об… этом… - он поморщился. – эта скрипачка… Я даже её имени не знаю, а уже хочу её обнять.

Он представил себе скрипачку, ту милую девушку из книжного магазина, балерину, которой он неудачно признался в любви полгода назад, так неловко, неуклюже и дебильно, что она этого даже не поняла, этого воспоминания он больше всего стыдился. Эти мысли были настолько слащаво-блевотные, что его чуть не стошнило. Он стал бить себя по голове, лишь бы только эти мерзкие мысли исчезли. Но они всё не уходили, внутри что-то шевелилось и от этого было приятно, и потому так гадко.

Луна ушла за тучи, и её призраки покинули пустой зал. Кто-то вытащил труп тишины и похоронил её. Можно было бы сказать, что тьма была с ним, но тьма не может «быть», потому что тьма – это отсутствие света.

Молодой пианист наконец-то успокоился. Он немного посидел без каких-либо движений, пытаясь услышать тишину, но так и не смог. Он скрестил руки на груди и уставился в пустоту отсутствующим взглядом:

- Сколько можно уже жаловаться? Тебе самому не надоело ломать эту комедию, а?! Что дальше, будешь делать? Может напишешь книгу, в которой будешь плакаться? Завернёшь это всё в какую-то тупорылую историю? Может, назовёшь её «Нытьё грустного пейзажиста»?

Он засмеялся смехом, переходящим в визг.

- Почему так хочется плакать, а я всё равно смеюсь? – он ухмыльнулся.

Пианист с тихим стуком опустил цирлейстик. Он уставился на крышку пианино. Было так больно, что хотелось разрыдаться, но слезы не шли.

- Это чувство, эта боль, она уйдёт, но когда-нибудь снова вернётся. Оно всегда возвращается. Не было дня, когда я не чувствовал это. Когда, ну, когда же оно исчезнет? Когда оно уйдёт навсегда? – прошептал он сдавленным голосом.

Один лучик лунного света пробился в зал и упал на пианино. В его свете пролетела бабочка и села прямо перед глазами юноши. Он улыбнулся и тихо прошептал:

- Когда-нибудь, когда-нибудь…