Почему я девочка?

0-18

В тот день в роддоме на свет появилось всего двое: черноглазый здоровяк Джейсон и семимесячная малышка Кейт.

Матери девочки сообщили сразу: у ребенка есть отклонения. Проявиться они могут как в первые годы жизни, так и спустя много лет. Но вместо медицинского наблюдения глубоко верующая католичка Веро́ника решила вымаливать здоровье для дочери у Господа и отправилась в церковь утром следующего же дня.

Девочка росла медленно, имея проблемы то с весом, то с памятью, со зрением, мелкой моторикой и речью. Свое первое слово «ехать» Кейт сказала, когда ей исполнилось четыре. Чаще всего они с матерью ездили в церковь на машине соседа, который вместе с женой и тремя сыновьями не пропускал ни одной проповеди. После церкви, пока взрослые общались с пастором, детям разрешали немного поиграть на лужайке. Игры Кейт интересовали мало, но соседские мальчишки: на год, два и четыре старше, с удовольствием возились с девочкой, то катая ее на скейте, то зарывая в яму с песком.

С самого детства Кейт задавалась вопросами: почему небо синее и его нельзя потрогать, как растут помидоры из семечка и многое другое, что обычно недоступно для понимания детей. Однако самый большой диссонанс у малышки возникал в отношении собственной принадлежности: «Почему я девочка?» – спрашивала пятилетняя Кейт.

Однажды по пути из церкви машина соседа, на которой Кейт с мамой ездили в церковь, попала в аварию: прямо на дороге лопнуло заднее колесо. Старый Понтиак перекосило и недурно повело в сторону, а затем ударило в громадное дерево. Все, кто сидели на заднем сидении, включая Кейт и Веро́нику, получили ушибы разной тяжести. А спустя три дня, когда шишка на голове девочки приобрела багровый оттенок и размер куриного яйца, мать наконец решилась обратиться в больницу. Осмотрев Кейт, доктор отвел Веро́нику в сторону и задал вопрос, не связанный с полученной травмой: «Как часто у вашей дочери бывают приступы?».

Об особенном поведении Кейт знали все в округе и уже давно не обращали на это никакого внимания. Случалось так, что девочка ни с того ни с сего громко выкрикивала хаотичные слова или ее накрывало желание часто моргать, долго махать рукой или касаться одного и того же предмета по многу раз. Жена соседа такие выпады называла «тиком», а ее дети поначалу смеялись над девочкой, но вскоре тики вошли в привычку и стали частью общей повседневности. Тем более, что Веро́ника, увидев это у Кейт впервые в ее неполные три года, тут же потащила дочь не к доктору, а прямиком к пастору с просьбой изгнать из дочери «дьявола».

На протяжении последующего месяца Кейт подвергалась церковному изгнанию, которое подразумевало собой ежеутреннее стояние на коленях перед ликом Девы Марии, а затем хождение с пастором вокруг церкви. Со стороны это выглядело как диковинный обряд, при котором пастор брал девочку на руки и обходил с ней церковное здание по кругу: то по часовой стрелке, то в обратную сторону. Обряд длился чуть более часа, до момента пока бедная Кейт не переставала чувствовать ног, а пастор, видимо, рук, и изгнание прекращалось.

Спустя время приступы малышки и правда стали проявляться реже. Сказать, что стало причиной излечения сложно: то ли все прошло от испуга, что придется всю жизнь ходит вокруг церкви на руках пастора, то ли просто так случайно совпало.

«Вы слышали мой вопрос?» – повторил доктор. Веро́ника замешкалась, кивнула и рассказала о тиках, намеренно утаив про пастора и священный обряд. «Боюсь, у меня для вас не очень приятные новости, мадам. Похоже, у вашей дочери синдром Туретта». Испуганная до смерти Веро́ника восприняла слова доктора как приговор и прямо там, в приемной, начала креститься и читать молитву. Слегка ошарашенный доктор, выдержав паузу, кинулся в объяснения, что «это вовсе неопасно для здоровья и вполне возможно пройдет само. Главное, чтобы девочка не нервничала и как можно больше находилась в спокойной комфортной для нее обстановке».

К десяти годам Кейт точно поняла, что она мальчик. Во-первых, она везде и всем стала представляться Áланом. Во-вторых, она категорически отказывалась носить платья, и сама обстригла себе волосы до уровня ушей. В-третьих, она стала ходить в туалет стоя, от чего страдала не только ее обувь, но и все, что находилось в радиусе метра. И стоит еще добавить, что играла она преимущественно с мальчишками, ничуть не уступая им ни по силе, ни по умениям.

Веро́ника, помня слова доктора о комфортной обстановке и, находясь, в большем страхе что тики вернутся, решила девочку с вопросом самоидентификации не трогать. «Подрастет и все изменится» – сказал ей как-то пастор после воскресной проповеди. Веро́ника пастору верила и вмешиваться в жизнь дочери не стремилась. Как только Кейт обозначила себя Áланом, мать послушно стала называть ее новым именем и обращаться к ней как к мальчику, хотя в душе вообще не понимала, что происходит и потому все больше времени проводила в церкви перед иконами.

Несмотря на то, что тики Кейт почти исчезли, у нее появилась другая проблема: гаптофобия. Нежелание чужих прикосновений и страх ощутить на своем теле кожу другого человека стремительно набирали обороты и вылилось все в то, что теперь даже во время купания Веро́нике было запрещено помогать мыть голову дочери. Отчасти чтобы не мучиться, а также из-за новой фобии, Кейт обстригла сама себя перед зеркалом как умела и получила прическу в стиле «собаки ободрали».

С каждым годом Кейт росла ровно на полтора дюйма, при этом каким-то чудом все еще помещаясь в старые заношенные вещи. Она категорически отказывалась менять гардероб, боясь, что мать снова нацепит на нее платье. Коричневую затасканную рубашку с нагрудным карманом и обрезанные книзу джинсы дополняли бесформенная кофта цвета горчицы, чаще всего повязанная на поясе, и зеленая кепка с красной надписью «104».

Местная школа, куда Кейт ходила с соседскими мальчишками, не была требовательна к какой-то форме и потому одежда девочки не вызывала ни у кого вопросов. Вопросы были к ее поведению и самовыражению. «Ваша дочь говорит о себе в мужском роде», – жаловалась учительница Веро́нике, – «Она посещает уборную для мальчиков и вместо гимнастики играет в футбол». Уставшая от всего этого безумия Веро́ника молча выслушивала претензии школы к собственной дочери, говорила дежурное «Я с ней поговорю» и сразу после подобных бесед шла в церковь молиться Господу.

Спорить с директором или учителем у матери Кейт не было ни моральных, ни физических сил. Внутри и снаружи она была истощена настолько, что однажды в магазине ее приняли за старушку. Нужно признаться, в последние годы Веро́ника особенно сдала и причиной тому были ее переживания о дочери: не в силах противостоять подростковым причудам, она искала силы в молитвах. Почти забросив работу, она едва могла оплачивать счета, но никогда не позволяла себе признаться, что не справляется.

В четырнадцать у Кейт случилась первая менструация и вместе с ней первая истерика с вопросами: «Почему она, будучи мальчиком, вынуждена мучиться со всей этой кровью?». Веро́ника притащила дочери тампонов, купленных в аптеке на первой попавшейся заправке, и объяснила, что с ними Кейт, – точнее, Áлан, сможет чувствовать себя свободнее в движениях, особенно на футболе.

Год спустя, в жизни Кейт случилась первая любовь. Ее звали Люси и у нее были шикарные длинные волосы до попы. Каждый день она приходила с новой прической и хвасталась подругам, что у ее отца, который воспитывает четырех дочерей, пока мать пашет как лошадь, открылся дар к парикмахерскому искусству.

Все эти радости причесок Кейт были незнакомы и неинтересны, но вот сама Люси вызывала у нее дикое желание прикосновений. Малышка сама себе не могла объяснить откуда оно появилось и почему именно эта девочка, но каждый раз появляясь на горизонте, Люси вызывала в сердце Кейт особенный трепет.

Не представляя, как познакомиться с Люси поближе, Кейт не питала особых надежд даже на обмен парой слов, но случилось чудо. Молитвы Веро́ники о дочери были услышаны и однажды Люси сама подошла к Кейт: назвав ее Áланом, она протянула листок бумаги с приглашением на вечеринку в субботу.

«Надень хотя бы голубую рубашку, Áлан» – сказала Веро́ника в приоткрытую дверь комнаты дочери. Кейт передразнила мать, но голубую рубашку все же достала. Заправив ее в темно-коричневые выцветшие брюки и нацепив на голову все ту же кепку с вышитой красными нитками надписью «104», она вышла из дома.

В эту субботу в доме Люси было многолюдно. Ее матери, которая кормила всю большую семью, дали хорошее место в госпитале в другом штате. В честь отъезда Люси и трем ее сестрам разрешили пригласить друзей чтобы как следует повеселиться.

Не понимая, как себя вести и что вообще делать в толпе людей, Кейт пробралась в самую тихую комнату в доме и увлеклась рассматриванием книжных форзацев на полках. «Это папина библиотека» – сказала Люси, вошедшая неожиданно в комнату, – «Он обожает книги!». Кейт слегка напряглась и снова почувствовала внутри себя это странное желание сблизиться. Она отвернулась, не зная, как себя вести, взяла с полки первую попавшуюся книгу, открыла ее и оттуда прямо на пол выпала картонная закладка. Вмиг обе девочки присели, чтобы поднять картонку и случайно соприкоснулись мизинцами, отчего Кейт показалось, будто ее палец обожгли керосином.

Спустя два года, перейдя в выпускной класс, Кейт неожиданно для себя и окружающих, сдружилась с одноклассницей Милли Салливан. Благодаря общему проекту по астрономии, девочки сблизились не только в школе, но и вне ее стен.

— Как ты понял, что ты мальчик? — спросила однажды Милли, лежа головой на стопке учебников под деревом.

— Это не так происходит, — ответила Кейт. — Ты не просто понимаешь это как таблицу умножения или теорию Дарвина, ты это чувствуешь. Твое тело тебя не радует, ты ощущаешь его чужеродным. Все запахи, проявления… У тебя растет грудь, которую ты не любишь, идут менструации, которых ты не хочешь.

— Ты думаешь, есть женщины, которые любят менструации? — засмеялась Милли. — Глупый Áлан!

— Я не это хотел сказать. — ответила Кейт, — Наверное я плохо объясняю, но это как… Вот ты, как часто ты радуешься отражению в зеркале?

— Почти каждый день. — сказала девочка, — Кроме моментов, когда меня обсыпает после клубники.

— А представь, что моя жизнь – это каждый день видеть себя обсыпанным с ног до головы как после клубники. И чтобы я не предпринимал – лосьоны, кремы, мази, доктора, заклинания – ничто не может мне помочь вернуть мое тело.

Разговоры с Милли Салливан помогали Кейт не только научиться произносить вслух свои мысли, но и, в первую очередь, сформулировать для себя кем она себя чувствовала. С парнями такие разговоры вести было сложно, да и многих в этом возрасте интересуют спорт, девчонки и крутые тачки, а не вопросы гендерной самоидентификации.

— А что говорит твоя мама, как она к тебе обращается? — спрашивала Милли.

— Она называет меня Áлан, обращается в мужском роде, но я знаю, что она меня не понимает и не принимает. Вначале думала перебешусь, перерасту. А сейчас ей вообще не до меня, она ушла в свой церковный мир и практически там живет.

Доверительные отношения, растущие между девочками, дали Кейт повод поверить в себя и выглядеть немного увереннее среди сверстников. Проговаривая вслух то, что накопилось в ней за всю ее жизнь, она будто утверждалась в своих мыслях и чувствах: «да, это именно так, так я себя ощущаю».

— Что насчет выпускного? Ты идешь? — спросила Милли.

— А есть причина, по которой не могу? — переспросила Кейт, смеясь.

— Ну, например, ты точно не можешь прийти на бал в этих старых джинсах и толстовке, — засмеялась подруга.

Накануне выпускного Кейт была озабочена двумя вопросами: в чем идти и как пригласить Милли идти вместе. Ситуация с одеждой решилась благодаря соседям, которые милостиво предложили выпускной костюм их сына на вечер. А вот со вторым вопросом было сложнее: Милли уже пригласил на бал Филлип Уилсон, что означало две вещи – Милли идет не с Кейт, Кейт не идет вообще, потому что у нее нет пары.

— Пусть сын Ллойдов пойдет с тобой, Бобби – хороший мальчик. — предложила Веро́ника, уже взявшая в руку телефон, чтобы им позвонить.

— Мама, как ты не понимаешь! — Плакала Кейт, — я – мальчик, мальчик – это я! Я лучше умру, чем пойду на бал в гребаном платье!

— Не говори так, деточка моя. — Плакала вместе с ней Веро́ника, водящая в воздухе руками, и не имевшая возможности обнять дочь. — Прости меня, старую глупую забывчивую дуру. Давай позвоним Гринам, их дочь кажется учится в твоей школе.

— В таком виде нельзя, Кейт. — твердо сказала директор школы, приветствующая выпускников на входе. — Мне очень жаль, но девочки приходят в платьях, мальчики в костюмах. И никак иначе. Объявление о дресс-коде весь месяц висело на доске объявлений.

— Я Áлан, я мальчик, директор Страсински. Я мальчик в костюме, посмотрите.

— Нет, Кейт. Сходи домой, переоденься и приходи. Официальная часть начнется через полчаса, ты успеешь.

Кейт, вынужденная бросить девочку, которая пришла составить ей пару, скрылась в темноте школьной парковки. Она подошла к чьей-то машине и восемь раз с одинаковым промежутком дернула дверь за ручку. «Какой позор!» — пронеслось в ее голове и захотелось кричать. Но вместо крика, она снова подошла к той же машине и повторила движения с ручкой еще несколько раз.

Для Кейт, которая осталась на парковке, школьный бал длился вечность. Она слышала каждую песню, доносящуюся из спортзала, и каждый раз представляла какая красивая сегодня должна быть Милли.

Спустя несколько часов ожидания двери школы открылись, и выпускники потянулись по дорожке фонарного света к своим машинам. Кейт вглядывалась в толпу, но Милли нигде не было. Она вышла среди последней группы учеников под руку с Филлипом: в красивом нежном платье цвета пепельной розы и с забранными волосами. Милли казалась счастливой.

Кейт: все это время стоявшая в тени парковки, вышла на дорогу и, встретившись взглядом с подругой, отозвала ее в сторону. Прогуливаясь под огромным раскидистым деревом, Милли сожалела о том, что Кейт не пустили на бал, попутно рассказывая, как все-таки здорово там было.

— Милли, я хочу тебе кое в чем признаться, — начала Кейт. — Ты мне очень нравишься…

— Ты мне тоже, Áлан, — прервала ее девочка.

— Тогда, возможно, мы могли бы с тобой быть парой?

Милли посмотрела на Кейт округлив глаза и пыталась подобрать правильные слова, но вместо этого сказала:

— Áлан, я люблю тебя всем сердцем, ты мой хороший друг, но ты все же девочка, а мне нравятся настоящие мальчики. Как Филлип.

Почувствовав удар в самое сердце, Кейт на секунду зажмурила глаза и покачнулась. Затем она отвернулась от Милли и принялась бить себя руками по голове.

— Что ты делаешь, Áлан! Прекрати, прекрати! — закричала девочка со слезами на глазах.

Кейт накрыл нервный тик и в невозможности остановиться, она упала на траву, продолжая колотить себя руками по голове и лицу.

19

Весь следующий месяц после выпускного Кейт провела сидя дома, изредка выходя на улицу вместе с матерью на воскресную службу. Веро́ника пыталась достучаться до дочери через пастора, но Кейт не была готова к какому-либо общению и все больше времени проводила в своей комнате.

Участившиеся на фоне стресса нервные тики не только мешали нормальной жизни, но и крайне бесили Кейт. Случалось, что на постукивание пальцами или пожимание плечами у нее уходило столько времени и сил, что, придя в себя, она просто навзничь падала на кровать и засыпала.

Общение с Милли или кем-либо еще было под запретом, причем запрет этот наложила сама Кейт, понимая, что ничего хорошего это не принесет. Лучше всего ей приходилось чувствовать себя по утрам, когда мать уходила в церковь, а в доме воцарялась тишина. Кейт слонялась по квартире, выстукивая пальцами по разным поверхностям свой выдуманный тиками ритм, наблюдала в окно за соседями или просто лежала, глядя в пятно на потолке в своей комнате. Спустя три недели такого ничегонеделания, Веро́ника решила отправить дочь к своей кузине:

— Съездишь до конца лета к тете Дельфине. Новый город, новые люди и обстоятельства пойдут тебе на пользу, — сказала она дочери.

Кейт неохотно собрала вещи и на следующий день сосед довез их с Веро́никой до автовокзала, где мать купила для Кейт билет в один конец и попрощалась с девочкой, обнимая вокруг нее воздух.

Автобус мчался по дорогам и шоссе весь вечер и всю ночь. Тетя Дельфина жила в другом штате и путь до нее оказался неблизким. Всю дорогу Кейт смотрела в окно, прислонившись лбом к стеклу, изредка жевала что-то из запасов в сумке, которую ей собрала мать и боролась с тиками. Желание выстукивать ритм на спинке впереди сидящего кресла принесло ей жалобу пассажира, который не мог заснуть от постоянного шума. Тогда Кейт стала выстукивать ритм на собственной коленке, но пожилой мужчина, подсевший к ней на одной из станций, чуть было не положил свою руку на ее, чтобы остановить движение. Кейт резко спрятала кисть в рукав и засунула ее подмышку, отвернувшись лбом к окну.

Утром следующего дня автобус прибыл на станцию, где из всех пассажиров Кейт заметила ярко накрашенную даму в шляпе с широкими полями и несколькими перьями тигрового окраса. Это была тетя Дельфина.

С маминой кузиной Кейт виделась лишь дважды: в глубоком детстве будучи младенцем и в восемь лет, когда Веро́ника попала в больницу и Дельфина приезжала побыть с Кейт какое-то время. Из того месяца, что они провели вместе, Кейт запомнила тетю как весьма веселую и озорную даму. Она постоянно задорно хохотала и называла Кейт «деточка».

— Деточка, моя дорогая, — закричала на всю станцию подошедшая женщина, — Что стало с твоими прекрасными волосами? — И тут же, не прерываясь, добавила: — Веро́ника мне сообщила, что ты не терпишь объятий, поэтому не трогаю тебя, не трогаю!

Тетя Дельфина была все той же яркой и веселой женщиной, какой ее помнила Кейт. Пока они шли до машины, большинство людей на автостанции оборачивались им вслед, будто мимо шла кинозвезда. Хотя кто знает, может для этого городка тетя Дельфина и была таковой.

— Располагайся где захочешь, — сказала тетя, едва открыв дверь в небольшой дом. — Теперь это твой дом, Кейт.

— Меня зовут Áлан, — ответила девочка, но, кажется, тетя ее не услышала.

Малышка обвела взглядом комнату, в которую они вошли: нежно-голубые с мелким рисунком обои на стенах, множество рамок с фотографиями счастливой тети Дельфины в молодости и каких-то неизвестных для Кейт людей. Посреди комнаты стоял большой мягкий голубой диван с розовыми пятнами, которые при приближении оказались ничем иным, как нарисованными лепестками роз. На диване выстроился ряд розово-желтых подушек, на одной из которых сидела маленькая белая собачка.

— А, это Ларри, — сказала тетя Дельфина, заметив интерес Кейт к животному, — Ларри – это наша деточка.

Ларри оказался вест-хайленд терьером в голубом, как все вокруг, ошейнике. Он сделал попытку понюхать руку Кейт, которая подошла достаточно близко к дивану, но девочка резко сделала шаг назад и ударилась об угол камина.

— Ларри, не трогай Кейт. Она тебя боится. — крикнула тетя Дельфина, и ее голос исчез в другой комнате.

— Я Áлан, — словно в пустоту добавила Кейт.

Кейт проследовала за голосом и оказалась в небольшой, но весьма уютной кухне. На окнах висели белые занавески, сквозь которые пробивались солнечные лучи и падали на белый деревянный стол.

— Ты, наверное, голодна, — то ли утвердительно, то ли вопросительно сказала тетя. — У меня есть морковный пирог, ты же любишь пирог?

Кейт не была голодна, но почему-то кивнула и села за стол. Новая обстановка и общая атмосфера увлекали ее так, что она уже час как забыла про нервные тики.

Первая неделя у тети Дельфины пролетела для Кейт незаметно. Несмотря на то, что тетя полностью отрицала существование Áлана в теле девочки и напрочь отказывалась относиться к ней как к мальчику, в остальном все было достаточно неплохо. Новая комната, постель и вид из окна вселили в малышку некую радость и тягу к жизни. И к первой субботе она даже решилась поехать с тетей в город, чтобы выбрать себе новую книгу.

Город, где жила тетя Дельфина, был небольшим, но больше того, где родилась Кейт. Здесь было несколько школ и даже один университет, много торговых центров и больших супермаркетов. В одном из них Кейт познакомилась с Риком.

— Эти яблоки невкусные, — сказал парень в джинсовом комбинезоне. — Они будто воском натертые, а внутри как вата.

Кейт оглянулась по сторонам, чтобы понять, что он обращался к ней. Парень взял у нее из рук яблоко и потер об штанину:

— Вот, смотри, — он показал место на яблоке, где было видно, будто с него соскоблили часть поверхности. — А этого всего лишь джинсами. Представь, что будет, когда ты его разжуешь.

Кейт чувствовала себя некомфортно в сложившейся ситуации, но просто убежать с места не решилась. Тем более, что парень показался ей достаточно милым, и она продолжила беседу, неосознанно выбивая такт пальцами одной руки об костяшки другой.

— О, ты музыкант? Перкуссия? — спросил собеседник. — Я на гитаре играю, правда, группа наша распалась в том году. Кстати, я Рик.

— Áлан, — сказала Кейт, ожидая реакцию парня, но тот просто улыбнулся и ответил:

— До встречи, Áлан!

Кейт выдохнула и поспешила найти тетю Дельфину, которая застряла на выборе моркови.

— Тебе понравился тот морковный пирог, деточка? — спросила она подошедшую Кейт. — Кто этот милый юноша?

— Рик, — ответила Кейт и тыкнула несколько раз пальцем в картофелину на витрине. — Просто Рик, играет на гитаре. Играл.

— Кажется, неплохой парнишка, да? Надеюсь, вы подружитесь. — отозвалась тетя Дельфина и перешла к выбору сельдерея.

Всю следующую неделю Кейт помогала тете по хозяйству. Она училась смешивать муку с яйцами для теста, пользоваться миксером и правильно вливать молоко струйкой в кофе. Тетя Дельфина, в отличие от Веро́ники, постоянно что-то готовила и большую часть дня проводила на кухне.

— Твоя мать звонила, вчера вечером, — сказала неожиданно тетя. — Ты уже спала, я не стала тебя будить. Она говорит, что у нее большие неприятности, но помощи моей она не хочет. Я не знаю, что делать, деточка. Может, ты с ней поговоришь?

Кейт послушно помыла руки от муки, сложила венчик и ложки в миску и поставила в раковину. Спросив разрешения позвонить, она вышла в коридор и взяла телефон в руки.

— Алло, мам, — в трубке послышалось хрипение, а затем еле слышный голос Веро́ники.

— Да, Áлан, как ты, мой хороший? Тебе нравится у тети? Все в порядке?

— Все отлично, — ответила Кейт, выстукивая ритм на корпусе телефона, — Как ты? Тетя сказала, у тебя неприятности. Что случилось?

— Не бери в голову, я в порядке. Просто болезнь, которая скоро пройдет. Пастор говорит, что все наши болезни от головы.

— Мам, когда я могу вернуться домой? — спросила Кейт.

— Тебе плохо у тети Дельфины? Она тебя обижает?

— Нет, мам. Просто… я хочу домой.

— Кейт… Áлан, малыш, — начала Веро́ника, — я сейчас слишком слаба, чтобы жить так, как мы жили раньше. Я думаю, тебе будет лучше какое-то время пожить у Дельфины. Она не против, я узнала.

Кейт округлила глаза и открыла рот, чтобы возразить матери, но та наскоро попрощалась, сославшись на плохое самочувствие и положила трубку. Малышка медленно дошла до дивана и, не замечая Ларри, упала прямо в подушки.

— Ну, ничего, деточка. — сказала тетя Дельфина, сидя на кухне за чисткой моркови, — Мы придумаем тебе занятие. Тебе же у меня нравится?

Кейт кивнула и взяла со стола миску начищенной моркови, чтобы сполоснуть ее водой. Стоя у мойки, Кейт испытывала чувство, похожее на то, что было после слов Милли на выпускном. Ее отвергли. Отреклись. Забыли. В голове девочки крутились разные слова и, не найдя им выхода, она снова запустила вереницу нервных тиков то и дело отвлекаясь на выстукивание ритма пальцами по всем поверхностям тетиной кухни.

— Не сердись, — сказала ласково Дельфина, — Матери нужен отдых, а тебе занятие. Завтра же мы придумаем что тебе делать.

Наутро тетя Дельфина выдала две новости: в университет Кейт не примут, потому что учебный год уже начался, но вместо этого она поможет устроиться ей на работу.

— Дааа, гардероб у тебя не самый шикарный, — сказала тетя Дельфина, увидев в чем Кейт решила идти на собеседование. — А нет ли у тебя… а подожди-ка, у меня есть!

Тетя Дельфина мигом встала с дивана и быстрым шагом направилась в собственную спальню, откуда после долгого шуршания и хлопанья дверцами шкафа, вышла с платьем в руках. Горчичного цвета платье с коричневым поясом висело на вешалке, кажется, последние лет пятьдесят. И даже если бы Кейт носила женскую одежду, это платье явно ей бы не подошло. Не зная, как реагировать, Кейт сделала шаг назад и едва не наступив на бедного Ларри, присела на край дивана.

— Тетя… я не ношу платья. — только и смогла выдавить девочка.

— Ладно, — ответила Дельфина и кинула вешалку на кресло. — Оно и правда давно устарело. Купим тебе что-то в городе.

Старый голубой форд привез Кейт и ее тетю на главную улицу города. Витрины пестрили вывесками и красивыми нарядами, а Кейт, вжавшаяся в сидение автомобиля, чтобы миновать участь модели для тетиного замысла, всю дорогу сидела, не проронив ни слова. Но за пятнадцать минут поездки Дельфина напрочь забыла о том, что собиралась купить девочке платье и, припарковавшись на обочине, сказала Кейт подождать ее. Выйдя из машины, она поправила короткий пиджачок, одернула юбку и скрылась в двери шляпного магазина. Через витрину Кейт видела, что Дельфина разговаривает с продавцом – женщиной лет сорока, которая часто махала руками, будто объясняя дорогу. Закончив, тетя Дельфина вышла и с довольным выражением лица села за руль.

— Деточка, нам повезло. В магазин на заправке ищут продавца. Кажется, это твоя работа. — Она завела мотор и вырулила на дорогу.

— В твои обязанности будет входить обслуживание клиентов заправки, оплата чеков через кассу. — гнусавым голосом сказал худой мужчина в фартуке. Кажется, он был главным на этой заправке. — Напитки у нас тут, раз в два дня нужно проверять фильтр, чтобы он не засорился и лед был кристально чистым. Вот здесь еда.

Кейт озиралась по сторонам и пыталась запомнить все, что говорил мужчина. Но тетя Дельфина, постоянно вставляющая свои вопросы, сбивала ее с мысли и приводила в нервное состояние.

— Все понятно? — закончил гнусавый.

— Простите, а сколько вы будете платить моей деточке? — спросила тетя Дельфина.

— Доллар двадцать пять в час. Плюс чаевые. — ответил мужчина. — Выходить на работу можно сегодня. А если ваша деточка, — обвел взглядом Кейт сверху вниз хозяин заправки, — понимает в механике, то я готов прибавить еще доллар девяносто за мелкий ремонт по надобности.

Тетя Дельфина открыла рот, чтобы сказать свою очередную мысль, но Кейт успела перебить ее:

— Отлично. Я согласен.

20

В первый день на работе Кейт занималась изучением кассового аппарата. За день ей пришлось обслужить пару клиентов, а к вечеру произошло то, что навсегда изменило ее судьбу.

— Эй, парнишка, ты мне не поможешь? — обратился к Кейт пожилой мужчина, едва протиснув голову в двери. — Я не могу справиться с колонкой.

Кейт встала из-за кассы и широким шагом направилась к выходу. На ней была мужская клетчатая рубашка и джинсы. Грудь, которая выросла до первого размера, легко скрывалась под небольшой сутулостью, а коротко обрезанные волосы подчеркивали мужественные скулы. В таком виде ее даже вблизи легко было принять за мальчика.

Выйдя из магазина, Кейт вначале увидела старый кадиллак темно-зеленого цвета с пошарпанной водительской дверью, у которого суетился мужчина, попросивший помощи.

— Что-то я не понимаю, где я очутился, — вдруг сказал он. — Это не похоже на мой город, я ничего не узнаю!

«Черт!» — подумала Кейт и тут же стукнула себя ладонью по лбу. «Черт! Почему именно сегодня!» — стукнула она себя еще раз.

— Куда вы направляетесь, сэр?

— Домой, конечно, куда же еще, — ответил старик и залез наполовину в салон автомобиля.

Достав с заднего сидения клюку, он неожиданно начал ей размахивать, идя прямо на Кейт. Девочка в ужасе хотела убежать, но внезапно напавший на нее тик не дал ей сделать и шага. Она остановилась как вкопанная в метре от бушевавшего старика и стала колотить себя ладонью по лицу без остановки.

По счастливой случайности в эту же самую минуту мимо заправки проезжал дежурный полицейский. Увидев что-то неладное под светом заправочной станции, он остановился у обочины и, выйдя из машины, осторожно направился в сторону кадиллака.

— Что здесь происходит? — громко спросил полицейский и старик обернулся. — Положите предмет на пол, сэр, и поднимите ваши руки. — скомандовал он мужчине. — Немедленно.

Старик кинул палку себе под ноги и поднял руки вверх.

— Я ничего не сделал! Ничего не сделал! — прохрипел он.

Кейт, продолжавшая бить себя по лицу ладонью, понимала, что пора бы остановиться, но нервный тик никак не хотел прекращаться.

— Парнишка, что ты делаешь? Подними руки вверх, чтобы я видел, что ты безоружен! — строго сказал полицейский.

Руки Кейт не хотели останавливаться, а ноги будто парализовало. От нахлынувшего волнения Кейт начала колотить себя с удвоенной силой, да так, что шлепки раздавались по всей заправке.

— Парень, — снова обратился к Кейт полицейский, — Тебе плохо?

В машине скорой помощи было тесно. Кейт, сидящая на выносной кушетке, укутанная одеялом, мяла в руках бумажный пакет. Вокруг нее суетливо бегала тетя Дельфина, причитающая на всю округу:

— Бедная моя деточка! Надо же такому случиться!

Бушевавший пятнадцать минут назад старик мирно сидел в своем кадиллаке на заднем сидении. Кажется, он спал.

— Как такое могло произойти? — спросила полицейского тетя Дельфина. — Кто дал ему сесть за руль?

— Медсестры недосмотрели, мэм. Сожалею о случившемся.

— Но разве в пансионе их не пересчитывают каждые полчаса? Как же могли его упустить? Такого старого, да еще с проблемами памяти? — не унималась Дельфина.

— Всякое бывает, мэм, — сказал полицейский, — главное, что ваш сын в порядке.

— О… он мне не сын… — ответила тетя Дельфина и осеклась, ­— Это мой двоюродный племянник, погостить приехал.

— Мне придется записать ваши данные, сэр, — обратился к Кейт полицейский.

На следующий день весть о том, что в доме Дельфины Мюррей гостит девочка, которая считает себя мальчиком, облетела весь небольшой городок. Люди откладывали свежие газеты, чтобы обсудить это и делали свои предположения о каком-то психическом отклонении ребенка.

В напрочь зашторенной комнате тетя Дельфина лежала на своей кровати полностью одетая сверху на покрывале с мокрым полотенцем на лице.

— Кейт, — обратилась она к девочке, когда та проходила мимо, — подойди сюда, пожалуйста.

Малышка робко переступила через порог комнаты, но осталась стоять в дверном проходе.

— Деточка, — продолжила тетя Дельфина из-под полотенца, — Я уважаемая в этом городе женщина. Меня тут знает каждая дворняга. Сегодня обо мне говорит вся улица. Нет, весь город! Какой позор! — она громко вздохнула, и поднявшись, скинула полотенце с лица — Я так не могу, понимаешь? Мне теперь не отмыться от этого позора. Ты девочка, но ты мальчик. Люди не понимают этого. Я не понимаю этого! Кроме того, мне пришлось соврать полицейскому…, и ты помнишь, как он на меня посмотрел? Господь милостивый, за что мне такое? Какой позор! — тетя встала с кровати и направилась в кухню. Проходя мимо Кейт, она показательно шмыгнула носом, будто плакала.

— Вот как мы поступим, — продолжила тетя Дельфина уже в кухне, куда Кейт проследовала за ней, — Я сейчас же позвоню твоей матери и скажу, что ты возвращаешься. Затем я отвезу тебя на автостанцию и там наши пути с тобой разойдутся.

Солнце медленно катилось за горизонт, а Кейт уже сидела на заднем сидении тетиного Понтиака, упираясь ногами в небольшой чемодан. Откровенно говоря, Кейт давно хотела домой, но не была готова, что ее отъезд произойдет так внезапно. Не понимая тетиного возмущения по поводу всей произошедшей ситуации, Кейт даже не попыталась поговорить или остановить ее. Она послушно собрала свой скудный багаж, махнула на прощание Ларри рукой и села в машину, понимая, что больше сюда никогда не вернется.

Путь на автовокзал тетя выбрала по объездной дороге. В страхе ехать главными улицами, на которых ее могли узнать, она надела шляпу с вуалью и темные очки. И несмотря на то, что время близилось к закату, она проехала всю дорогу в таком виде, не проронив ни слова.

Нервный тик, обуявший Кейт накануне стих благодаря лекарству, которым ее напичкали в скорой. Но к утру его действие почти кончилось и теперь, в машине, Кейт выстукивала новый, особенно жесткий, ритм по костяшкам пальцев.

— Когда-нибудь ты поймешь меня, деточка, — сказала тетя Дельфина, когда они приехали на автостанцию. Затем она сунула Кейт две мятые двадцатки и посмотрелась в зеркало. — Скажи Веро́нике, я пришлю ей чек на всякие нужды. Пусть выздоравливает. — С этими словами тетя вырулила на шоссе и превратилась в удаляющуюся точку.

Кейт стояла у обочины дороги с деньгами в руках и чемоданом, который был выставлен ею на асфальт пятью минутами ранее. Солнце уже зашло и на станции включили фонари. Билетная касса была открыта, но девочка не пошла в ее сторону. Дойдя до бордюра, она села на него, запихав деньги в карман джинсов.

— Áлан! — окликнули Кейт сзади. — Что ты тут делаешь?

Парень на велосипеде казался знакомым, но в сложившейся ситуации мысли Кейт путались, и она просто прищурилась.

— Я Рик, помнишь меня? Супермаркет, яблоки.

Кейт тут же вспомнила своего знакомого и поздоровалась.

— Так что ты тут делаешь? Едешь куда-то? Путешествие? — не унимался парень.

— Пока просто сижу. — ответила Кейт, не зная, что еще добавить.

Планов куда-то ехать у нее не было, но и оставаться в малознакомом городе на ночь глядя тоже не хотелось. Пока не появился Рик, Кейт думала о том, как удивительным образом не складывается ее жизнь. И сейчас, когда судьба дала новый поворот, Кейт больше не хочет плыть по течению и мириться с обстоятельствами. Поэтому неожиданно появившемуся знакомому она ответила:

— Наверное, план убраться отсюда подальше.

— Отличный план, бро! — улыбнулся Рик, — Только вот касса уже закрылась. Следующий автобус в 7 утра.

Кейт обернулась в сторону автостанции и увидела потухший свет над окошком кассы. «И снова плыть по течению» — подумала она.

— Слушай, ну раз у тебя никаких планов до самого рассвета, может поедем со мной? — неожиданно спросил Рик.

Кейт, решившая, что это внеплановое мероприятие точно кончится чем-то хорошим, тут же согласилась и, усевшись на багажник велосипеда, они направились по дороге за автостанцию.

Всю дорогу невольно касаясь своего знакомого из-за тесного расположения на велосипеде, Кейт думала о том, что прикосновения не так уж страшны, если они, конечно, мимолетны. Возможно, она готова пересмотреть свои страхи и попробовать прикоснуться к кому-то. Но не сегодня.

Рик мчал по дороге, сбрасывая скорость на поворотах и постоянно оборачивался назад, чтобы спросить в порядке ли Кейт. Через минут двадцать пути они прибыли на пустырь, недалеко от которого виднелся заброшенный дом.

— Нам туда, — скомандовал Рик, спускаясь с велосипеда. — Давай чемодан.

Они спрятали велосипед в кустах и двинулись к дому. Заброшенное здание утопало в зелени леса и даже в свете луны было видно, что еще недавно здесь жили люди.

Рик по-хозяйски повернул дверную ручку и дверь открылась.

— Добро пожаловать, Áлан! — сказал он. — Это мое убежище.

Кейт вошла внутрь и увидела привычный интерьер американского дома: мягкая потертая мебель, старинный комод, книжный шкаф с остатками книг. На всех поверхностях от пола до полок стояли свечи. Рик ходил по периметру комнаты и зажигал их одну за другой.

— Ну вот теперь другое дело, да? — спросил он, но Кейт не ответила. — Я сейчас.

Рик удалился в другую комнату, резко чем-то хлопнул там и появился в гостиной с двумя бутылками холодного пива, одну из которых протянул Кейт.

— Ты здесь живешь? — спросила малышка.

— Почти. Когда к матери приезжает Фрэнк, я уезжаю сюда. Здесь есть все, кроме электричества. Хозяева дома уехали лет пять назад, все вот так бросили. То ли продать не смогли, то ли не знаю. Но здесь безопасно и довольно уютно, не так ли? — он вопросительно посмотрел на Кейт, и та кивнула.

Рик плюхнулся на диван, скинув обувь одним движением.

— Áлан, падай, — призывно похлопывая на место рядом сказал Рик.

Осторожно переступив его раскиданные ботинки, Кейт села на диван, соблюдая промежуток между новым знакомым.

— Компьютерных игр не предложу, телевизора нет, — смеясь заговорил Рик, — предлагаю выпить за нашу встречу и повеселиться. — он потянулся к Кейт горлышком бутылки чтобы чокнуться, и та протянула свою в ответ.

После второй бутылки пива Кейт осмелела и даже немного повеселела. Румянец на ее щеках выдавал в ней расслабленность, которой вовремя воспользовался парень.

— Поиграем? — спросил он заискивающим тоном.

Игра Рика состояла в том, чтобы говорить правду или выполнять действие. Однажды Кейт видела, как в подобное играют ее одноклассники, но никогда не была участницей. Загадывая правду, Рик постоянно задавал ей вопросы вроде «твой любимый цвет», «любимая тачка», «любимый напиток» — то есть ничего такого, что могло бы по-настоящему заинтересовать Кейт. Однако сама атмосфера и количество выпитого повлияли настолько, что она от души веселилась, загадывая дурацкие действия Рику, который всегда выбирал одно и то же.

— Давай теперь поменяемся, — сказал вдруг парень, — я выбираю правду, а ты действие.

Кейт, не понявшая намека, согласилась и первым же делом задала вопрос:

— Ты знал хозяев этого дома?

Рик наскоро ответил, что видел их лишь пару раз, когда был ребенком, но после их отъезда ничего никогда не слышал.

— Теперь твоя очередь, Áлан. Действие. — Рик потер ладони между собой и ехидно улыбнулся. — Поцелуй меня.

Кейт, не ожидавшая такого подвоха, на мгновение перестала дышать. Она напряглась всем телом и постучала пальцами по бутылке в руке. Она замерла, и постучала по бутылке еще раз, и еще. Мгновение длилось вечность и вдруг Рик сам приподнялся с места, чтобы подойти поближе. Внутренний ужас атаковал Кейт, она едва шевелила глазами и все еще была в оцепенении, когда парень нагнулся над ней и потянулся к ее лицу.

— Ну что за детские игры, Áлан, — без всяких шуток сказал Рик. — Нам же уже не по десять. Ты мне нравишься, и я хочу целоваться. — Он поставил бутылку с недопитым пивом на стол у дивана и потянул руки к Кейт.

Усилием мысли малышка прервала свое оцепенение и резко встала с дивана.

— Ты чего, Ал? Все в порядке?

— Мне нужно отлить, — сказала Кейт и направилась к входной двери.

— Ну пойдем вместе, там могут быть дикие кабаны или кто похуже, — сказал Рик, включая фонарик, который взял с комода.

Они вышли на улицу и в лицо ударил свежий прохладный ночной воздух. Кейт тут же пришла в себя и принялась наспех обдумывать план отступления.

— То есть, ты не любишь чужих прикосновений? — переспросил Рик, — Прости, это какое-то заболевание или просто я тебе не нравлюсь?

Кейт, решившая, что парень заслужил часть правды, впервые улыбнулась и продолжила:

— Нет, ты тут не причем совершенно. Я такой со всеми, даже с матерью.

— И что, даже поцеловаться нельзя? — округлил глаза Рик. — Один разочек.

— Не думаю, что я смогу. Прости. Ты правда не причем.

Парень пожал плечами, отвел взгляд в сторону — было видно, что он расстроен.

— Ладно. Давай тогда поедем в город и повеселимся там? — предложил вдруг он.

Достав из кустов велосипед, Кейт снова уселась на багажник, слегка придерживаясь рукой за низ сидения. Рик вырулил на большую дорогу и повез их в город.

Дорога до города оказалась вдвое короче, чем до автостанции. Магазины и бутики были закрыты, но кое-где слышался шум из пабов и баров. Рик остановился у тротуара напротив вывески «Булочная» и, хоть он этого не видел, но Кейт забавно округлила глаза ему в спину.

— Разве тут не закрыто? — спросила она.

— А мы не сюда. Идем! — Рик шел впереди уверенной походкой, засунув руки в карманы джинсовой куртки. Кейт впервые за последнее время почувствовала себя хорошо.

Прямо за булочной, во дворике вниз по лестнице оказался бар с красной неоновой вывеской «У Тони». Музыка из бара была слышна с улицы, а внутри было достаточно прилично неспящего народа. Рик прошел прямо к барной стойке, что-то сказал бармену и жестом показал идти за ним — к столику недалеко от сцены.

— Здесь очень шумно, но потом мы сможем пересесть, если ты захочешь. — крикнул он.

Приветливая девушка официантка в клетчатой юбке и красном фартуке на черную майку принесла к их столику две бутылки пива. На сцене играли какой-то рок, но Кейт не очень разбиралась в музыке. Рик сел поближе к ней так, чтобы между ними оставалось немного пространства.

— Áлан, ты в порядке? — спросил он Кейт.

— Да, все отлично, — подтвердила девочка, сложив пальцы в знак ОК.

Вечер в баре «У Тони» был единственным верным решением за все последнее время жизни Кейт. Здесь, среди людей и мерцания софитов она чувствовала себя более комфортно, чем когда находилась одна в своей комнате с пятном на потолке или у тети Дельфины, о которой теперь не хотелось даже вспоминать.

Просидев в баре до самого закрытия, Рик и Кейт вышли последними и сразу направились к месту, где оставили велосипед. Вырулив на главную улицу из подворотни, их вдруг окликнули сзади:

— Эй, педики!

21

— Голубки, вы куда? — крикнул голос сзади.

Кейт и Рик быстро переглянулись и не сговариваясь принялись бежать.

— А ну, за ними! — раздалось позади.

Вначале Кейт бежала ровно за Риком в сторону оставленного велосипеда, но на перекрестке парень рванул вправо, а Кейт, не успев сориентироваться, побежала вперед. Удивительно, но в момент стресса ноги обычно подводили ее: оцепенение могло случиться в любую секунду и обездвижить малышку, но сейчас она все еще бежала со всех сил. У начала набережной Кейт остановилась, чтобы перевести дух и посмотреть, насколько далеко ей удалось оторваться. Но как только она обернулась, кто-то сильно ударил ее по голове.

— Да это девчонка, смотрите, — насмешливо сказал силуэт, рассматривая девочку сверху.

Кейт лежала на спине прямо на тротуаре. Голова гулко шумела, а в глазах летали белые мошки. Рядом с ее лицом лежал булыжник размером с кулак, которым видимо ее и ударили. Не дав Кейт как следует опомниться, чьи-то руки схватили ее и потащили вниз по улице. Кейт закричала во весь голос, но кажется, ее никто не услышал. Сам факт того, что чужие руки прямо сейчас прикасались к ней — был противен. Но еще омерзительнее Кейт становилось от невозможности сопротивляться физически: два крупных мужчины тащили ее за ноги и за руки. В полном отчаянии, Кейт вспомнила все мамины молитвы и нараспев начала горланить их, думая, что напугает напавших.

— Давай, раздевай ее, Бобби. — сказал голос над головой.

Кейт начала брыкаться и у нее почти получилось освободить правую ногу, но в этот момент сзади кто-то стянул с нее джинсы и схватился за трусы.

— Отче наш, сущий на небесах, — что есть сил закричала Кейт, — ибо Твое есть Царство, и сила, и… — на словах «слава вовеки» руки и ноги девочки стали каменными. Нервный тик, пришедший так невовремя, парализовал ее, лишив возможности управлять своим телом. Глазами она все еще видела силуэты и примерно понимала, что происходит. Тонкая холодная слеза выкатилась из ее левого глаза, обогнула переносицу и хлюпнулась прямо на асфальт. Кейт была обездвижена.

— Смотри, она какая-то больная, даже не сопротивляется, — сказал голос, стоявший у ее ног. — Может, ну ее!

— Дай я закончу, а ты уже как хочешь, — сказал голос почти у уха.

Когда все кончилось Кейт лежала еще какое-то время лежала без сознания. К ней подбежала уличная собака и, понюхав стопу, убежала прочь. Девочка открыла глаза и сразу же ощутила дикую пронизывающую боль по всему телу. Голова шумела так сильно, будто ее засунули в казанок и сильно ударили чем-то тяжелым, руки и ноги ныли в местах запястий и щиколоток как от средневековых кандалов, а между ног щипало и горело, будто туда поставили зажженную свечу.

Последнее, что она помнила — два звериных лица, которые все время орали: «Девка-педик», «хватай ее», «давай живее, я тоже хочу». Они держали ее руки и ноги, пока кто-то невидимый издевался сзади. Не имея возможности оказать сопротивление, она всеми силами пыталась отключить чувства. Ей уже не было страшно — все самое худшее происходило сейчас. Все, чего ей хотелось – отключиться. И в какой-то момент, парализованная собственным бессильем и напавшим нервным тиком, она просто потеряла сознание.

Пролежав на дороге у набережной около часа, в порванной одежде, наполовину раздетая и в крови, Кейт медленно попыталась подняться. Она перевернулась на колени, чтобы встать, но тик, снова появившийся из ниоткуда заставил ее плечи резко сжиматься то вверх, то вниз. Ее рука сжалась в кулак и принялась одновременно выстукивать костяшками пальцев по асфальту такт. Спустя минут десять нервное напряжение утихло и она, изнеможденная и продрогшая насквозь, смогла наконец подняться, встав на дрожащие ноги.

Мимо пронесся утренний почтальон: он заинтересованно повернул голову в ее сторону и молча уехал по своим делам. Кейт натянула порванные трусы и джинсы, закуталась в остатки рубашки и стала искать кроссовку, которая должна была быть где-то рядом. Найдя ее в траве и подобрав пару пуговиц от рубашки, Кейт вдруг вспомнила о Рике. Его не было рядом, когда ее ударили, не было, когда поймали и когда раздевали. Его нет рядом сейчас. «Значит, он просто бросил меня» — подумала Кейт и всунула ногу в обувь.

— У вас не будет двадцать пять центов? Мне позвонить… — обратилась Кейт к прохожему. Тот лишь расставил руки, спрятанные в карманах, в стороны, показывая, что не готов помочь.

Кажется, это был уже восьмой прохожий, не имеющий мелочи эти ранним утром. Первой на углу засветилась вывеска аптеки и Кейт двинулась в ее сторону. Зайдя, она вынула смятые доллары, которые, к счастью, остались в кармане джинсов, и купила пару лейкопластырей, мазь для ссадин и бутылку воды. На сдачу ей как раз дали две двадцати пятицентовые монетки и купюры. Дойдя до лавочки в небольшом сквере напротив аптеки, она обработала видимые раны, жадно глотнула воды и направилась к телефонной будке.

— Алло, — ответил сонный голос Верóники. На часах было чуть больше шести утра. — Кто это?

— Мама, это А́лан.

— А́лан? Кто это? — переспросила Верóника.

— Кейт, мама. Я Кейт. Твоя дочь. — безысходно ответила девочка. — Мама, можно я приеду домой?

— Господь Всемогущий, Кейт! — обрадовался голос Верóники, — детка, ты в порядке?

— Мама, я хочу домой. — едва не плача сказала девочка.

В трубке послышались странные хрипы, а затем долгие гудки как бывает, когда положили трубку. Кейт оставалась неподвижной какое-то время, а затем на секунду вышла из автомата, чтобы снова вернуться. Она засунула в телефон еще двадцать пять центов и набрала номер.

— Алло, тетя Дельфина? — на том конце провода прокашлялись и тонким нежным голосом ответили:

— Кейт, деточка, никогда не звони сюда больше. — и снова положили трубку.

Сев на тротуар, Кейт выгребла на ладонь из карманов все что у нее было: двадцать три доллара и две пуговицы, и фантик от конфеты.

«Искать Рика нет никакого смысла. Он предатель, черт бы его побрал» — думала Кейт, хромая вдоль обочины. На самом деле она даже не знала правильно ли идет в сторону автостанции и хватит ли у нее на билет, но желание немедленно покинуть этот чертов город было сильнее всего на свете.

— Вас подвести? — спросила милая старушка из остановившегося форда. — Вам куда?

— На автовокзал. — не замедляя шага ответила Кейт.

— Я как раз еду в ту сторону. Кейт села на заднее сидение, боясь испачкать светлую обивку. Дама за рулем это заметила и мило улыбнувшись сказала:

— Не беспокойтесь, у моего сына мойка машин. Он отмоет любую грязь.

Грязью себя почувствовала Кейт: никому не нужная, извалявшаяся на земле и использованная какими-то подонками. Мысли внезапно прервал голос женщины:

— А вы встречаете или уезжаете?

— Уезжаю. — ответила Кейт и тут же прикоснулась к дверной ручке три раза подряд. — Если получится. — добавила она и снова потрогала ручку трижды.

— А почему же, позвольте узнать, у вас может не получиться?

— У меня вообще мало что в жизни получается, — ответила Кейт и попыталась утихомирить свой тик.

— Простите за навязчивость, но мы приехали. — сказала дама за рулем, когда машина остановилась. — Вот наша автостанция.

В дороге Кейт задремала и проснувшись, снова ощутила всю физическую и душевную боль реальности. За окном автомобиля она увидела знакомую станцию, на которой была буквально шесть часов назад.

— Спасибо большое вам. — сказала она женщине. — Вы мне очень помогли.

— Погодите, — неожиданно сказала та и протянула Кейт пятьдесят долларов, — Это не решит всех ваших проблем, но поможет с чего-то начать. — Кейт взяла купюру, и дама исчезла в неизвестном для девочки направлении.

Автобус мчался по дороге с бешенной скоростью с каждой секундой приближая Кейт к ее дому. Прислонившись лбом к стеклу, она проигрывала в мыслях не только сегодняшнее утро, но и все события своей жизни начиная с самого детства.

Будучи послушным и ненавязчивым ребенком, она всегда умела найти себе занятие. Основными играми у нее были конструкторы и книги. Несмотря на то, что Кейт поздно научилась читать и едва могла аккуратно перелистывать страницы из-за плохой моторики рук, она любила рассматривать картинки и фантазировать. Представляя себя в главных ролях «Питера Пена» и «Хроник Нарнии», она часто воображала, что ложка за обедом или карандаш на рисовании нечто иное как сабля или меч. Соседские мальчишки охотно брали ее в команду пиратов, и даже когда у нее случались тики, делали паузу на «рюмку рома».

В десять, когда Кейт поняла, что действительность ей нравится меньше фантазий, она начала считать себя мальчиком. Ей нравилось писать стоя, отжиматься, играть в футбол и ходить в брюках. Ее желание быть похожей на мальчика было обусловлено не только одеждой: в платьях потели ноги и постоянно задирался подол во время бега, но и тем, что сама Кейт не могла объяснить. Внутри нее жил другой человек, физические желания которого сильно отличались от ее данных.

Наивная Верóника потратила уйму сил, чтобы приобщить дочь к девчачьей одежде: она сама шила ей платья на старой бабушкиной машинке и научилась плести несколько видов косичек. Кейт все это претило и вырывалось наружу нервными тиками: хаотичными возгласами, пожиманием плечами, выстукиваниями ритма. Раз за разом Верóника пыталась помочь дочери обрести свое «я»: она водила ее в церковь, общалась с пастором и молилась Господу Богу. Но ее молитвы не были услышаны.

В школе Кейт тоже приходилось бороться за свое самовыражение. Одноклассники дразнили ее за образ мальчика и старую заношенную одежду, унижая самыми подлыми способами вроде вылитого в рюкзак сока или плевков в обеденный суп. Обрезав волосы кривыми ножницами, Кейт вызвала новую волну издевок среди сверстников. Ее заперли в мужском туалете с криками: «пацану место в мужском толчке», где она просидела почти три урока, пока учитель физики не убрал швабру, сдерживающую дверь.

Ее дразнили и кидались колкостями не только в школе, но и на улице. По пути с уроков она не раз слышала обидные ругательства в свой адрес: «припадочная», «больная», «тормознутая», «парень без письки» и другие, о которых никому никогда не было рассказано.

За окном показались знакомые пейзажи и внутри Кейт все сжалось. Дом для нее давно не был пристанищем безопасности и подобием крепости. Мать, променявшая нормальную жизнь на церковь, вечный беспорядок и эти издевки в городе при встрече знакомых не давали девочке дышать полной грудью. Потеряв лето после школы, она уже не успевала поступить в колледж, а о работе где-то в магазине после недавнего происшествия уже не могло быть и речи.

Кейт ехала в автобусе, выстукивая костяшками пальцев ритм по коленке, и думала о том, что скажет матери.

С одной стороны, Верóника всегда заботилась о ней, стараясь изо всех своих сил дать дочери все, что было в ее возможностях: она водила ее к пастору и даже, дважды за всю жизнь, к доктору, когда ситуация казалась опасной; она сидела у постели Кейт, когда та болела. В конце концов, мать даже называла ее А́ланом, хотя не понимала смысла этой затеи. У Кейт не было на нее ни злости, ни обиды, ни каких-либо претензий — только желание, чтобы ее приняли, приняли таким человеком, каким она себя представляла.

Кейт шла знакомыми улицами от автостанции и в ее груди разливалось то чувство, когда вот-вот случится что-то особенное. В предвкушении увидеть Верóнику, девочка дошла до родного дома и постучала в дверь. Внутри послышались голоса, и незнакомая женщина с седыми волосами вдруг появилась на пороге.

Кейт поздоровалась и заглянув внутрь дома, не узнала его. За четыре месяца ее отсутствия все сильно изменилось: в гостиной вместо мебели на полу лежали матрасы, на которых сидели или спали какие-то люди. В коридорах было тесно от наставленных коробок и сумок, буквально подпирающих потолок. В доме плохо пахло и запах этот доносился с кухни.

— А вы… кто? — спросила Кейт трех женщин и мужчину, стоявших на кухне.

— Вы новенький? — оживилась одна из женщин. — Вас Виктор прислал к нам?

Кейт вмиг почувствовала себя дурно и огляделась в поисках места, где можно присесть. Кровь ударила в голову, а ноги буквально затряслись — подкатывал новый нервный тик. Сумев совладать с эмоциями, она медленно вышла в коридор и прошла до двери своей комнаты. Осторожно открыв ее, она увидела четырех спящих на полу людей.

— Простите, а где найти Верóнику? — вернувшись на кухню, спросила побледневшая Кейт.

— Она в церкви, готовит еду. — ответил мужчина. — Я провожу тебя.

Мужчина довел Кейт до пищеблока на задворках церкви и, открыв дверь в помещение, придержал ее ненадолго, чтобы девочка успела войти. Затем он подошел к столам для раздачи еды, нашел Верóнику и, шепнув ей что-то на ухо, показал пальцем на Кейт. Верóника отложила половник, и поправляя волосы направилась к дочери.

— Вы новенький? — спросила она, обращаясь к Кейт. — Вам нужно к Виктору, он занимается распределением.

— Мам, что происходит? — Кейт чувствовала себя все хуже и хуже. — Что с нашим домом?

Верóника смотрела на Кейт абсолютно прозрачным взглядом, не понимая, о чем спрашивают.

— Простите, но у меня нет детей, — ответила она и добавила: — Мне нужно идти. Вам Виктор все покажет!

Очнувшись, Кейт не сразу поняла, где находится. Отдаленно знакомый интерьер напоминал ей о детстве, но не успев удариться в воспоминания, она услышала голос:

— О, Кейт, ты очнулась. Как ты? — сказал пастор, сидящий напротив нее в вертящемся кресле. — Ты нас всех напугала.

Кейт привстала и оглянулась по сторонам: в комнате кроме пастора был еще один мужчина.

— А, это Виктор, — пастор привстал со своего места и направился к двери, затем открыл ее и сказал уже Виктору: — Ты можешь идти, мы с Кейт немного поговорим как старые знакомые.

Когда Кейт полностью пришла в себя, она обратилась к пастору: — Что произошло?

— Ты потеряла сознание прямо в пищеблоке. — ответил мужчина. — Стояла, стояла, а потом упала. Мы с Виктором принесли тебя сюда и дали тебе отлежаться. Что случилось с тобой, Кейт? — спросил он, посмотрев на рваную одежду и ссадины на теле Кейт.

Кейт быстро прикрылась, как могла и спустила ноги на пол.

— Кто те люди в нашем доме? И почему мама со мной не говорит?

— Верóника приняла решение служить нашему Господу, Кейт. — сказал пастор. — Она отдала свой дом церкви, но мы найдем и тебе место, если ты решишь остаться.

Кейт снова почувствовала себя дурно и незаметно вдавила ногтем себе в ладонь. Боль, как и все услышанное от пастора, было настоящим. Девочка встала на ноги, обошла пастора и молча вышла из комнаты.

Проходя мимо раздаточного стола, она снова увидела мать и, остановившись прямо напротив нее, попыталась привлечь ее внимание. Верóника разливала суп, улыбаясь людям, и не смотрела по сторонам. Не дождавшись реакции, Кейт вышла из пищеблока и покинула территорию церкви.

Ноги сами вели Кейт вверх по улице. Руки, сжатые в кулаки, стучали попеременно друг по другу с большой силой. В голове крутилась сотня мыслей, но будто нарочно, Кейт не могла уловить ни одну из них.

Проходя мимо одного из домов, из двора выбежали дети и стали кидать в Кейт камнями, крича ей вслед: «бродяга!», «убирайся из нашего города!». Один удар пришелся на ногу, но Кейт не подала вида. Она подняла несколько камней, положила их в карман джинсов и пошла по улице дальше, впервые не отреагировав нервным тиком.

Через несколько часов Кейт дошла до окраины города: впереди виднелся лес, но она не думала останавливаться. Тропинка вела ее в мир неизвестности и новых жизненных препятствий.

В секунду из-за поворота дороги появился старый подержанный пикап и чуть нес бил ее, когда она переходила дорогу. Сумасшедший водитель, пытавшийся спасти Кейт, увел автомобиль в сторону и съехал в кювет, на бешенной скорости врезавшись в дерево. Услышав шум, девушка даже не обернулась. Ее мысли были заняты собой.

Она больше не верила в Питера Пена и отважных пиратов, она не хотела плыть по течению или против него. Дойдя до озера, она подошла к воде, взяла самый большой камень, который только смогла поднять, и зашла с ним в воду.

0

Кейт очнулась в больничной палате, пролежав без сознания два с половиной дня. Яркий свет из окна отражался на белых стенах и постельном белье и сильно бил в глаза. Первое, что она увидела, сумев сфокусироваться, — свои ноги, укрытые простыней, и руки, лежащие сверху, к которым были подсоединены разные шнуры и трубочки. Она попыталась подвигать пальцем правой руки, но не смогла: бессилье и раздражающий свет не давали ей сосредоточиться. Последнее, что она помнила до больницы — была холодная темнота на дне озера и сотни пузырей воздуха, которые вырывались из ее рта и носа, с бешенной скоростью поднимаясь кверху.

— Очнулась, — сказал голос и Кейт бросила взгляд в его сторону.

В метре от нее сидела пожилая женщина с белыми, как простыня, волосами. Ее лицо не было знакомо малышке, но казалось достаточно добрым. Множество морщин, украшающих ее кожу, выдавали в женщине старого человека, о котором обычно говорят «она многое повидала в своей жизни».

— Я тебя ждала все два дня. — снова заговорила женщина. — И вот мы встретились.

Кейт напряглась и в ее голове тут же промелькнула мысль, что перед ней сидит Смерть, однако старушка явно не была похожа на ту, с косой, которой все так боятся.

— У меня к тебе важное дело, — женщина говорила медленно, отрывисто, проговаривая каждое слово так, будто оно имело большое значение. — Выслушай меня внимательно.

Кейт снова попыталась двинуть рукой, чтобы впиться ногтем в ладонь и проверить не сон ли это, но сил в ее теле все еще не было. Старушка, будто прочитав мысли, сказала:

— Я настоящая, как и ты. И живая. Но разговор будет не об этом. Всю свою жизнь ты считала себя мужчиной и отрицала в себе женское. Ты запутывала людей своим внешним видом, но и это не приносило тебе удовлетворения. Ни твоя мать, ни друзья, ни окружающий мир не приняли тебя в женском обличье. Ты уверена, что все твои проблемы и препятствия на жизненном пути — часть чьего-то замысла, кто не хочет видеть в тебе мужского. Я дам тебе возможность все изменить, Кейт. Но это будет только одна возможность. И у нее есть правила. — Кейт моргнула в знак понимания и согласия слушать дальше. — Ты проживешь жизнь сначала. В мужском обличье. У твоего тела будут те же возможности и данные, что были у тебя с рождения. Ты не будешь помнить жизнь Кейт, а потому все пути, по которым тебе предстоит пройти — будут для тебя впервые. Однажды эта и та жизни пересекутся: Áлан и Кейт встретятся. Какой будет эта встреча, какой будет твоя новая жизнь — решаешь только ты, Áлан. Но помни: во время встречи тебе придется сделать выбор и будет он непростым. Остаться сможет только один. — старушка замолчала и больше не проронила ни слова.

Спустя несколько минут Кейт почувствовала, как тяжелеют ее веки, ее тело и голова. Она медленно закрыла глаза и оказалась в полной темноте глубокой обволакивающей воды.

0-21

В тот день в роддоме на свет появилось всего двое: черноглазый здоровяк Джейсон и семимесячный малыш Áлан.

Матери малыша сообщили сразу: у ребенка есть отклонения. Проявиться они могут как в первые годы жизни, так и спустя много лет. Но вместо медицинского наблюдения глубоко верующая католичка Веро́ника решила вымаливать здоровье для сына у Господа и отправилась в церковь утром следующего же дня.

Мальчик рос на удивление быстро, показывая неплохие успехи в ползании, хождении и простых развивающих играх. Тем не менее, проблемы с мелкой моторикой и концентрацией внимания все же огорчали мать Áлана, и она обратилась за помощью к пастору. Тот, глядя на мальчика, сказал, что следует провести ритуал очищения, после чего малыш заживет лучшей жизнью.

В четыре Áлан сказал свое первое слово, а в восемь впервые попал к настоящему доктору в больницу. Дело было несерьезное, всего лишь небольшая автомобильная авария, но Веро́ника, испугавшись шишки на голове сына, не смогла спокойно заснуть и к утру уже привезла его в приемную.

В тот же день, после осмотра мальчика доктор сообщил матери, что у ее ребенка наблюдается начальная стадия синдрома Туретта – нервные тики, которые могут проявиться сильнее и сопровождать его всю жизнь или прекратиться в любом возрасте. «На его физические или умственные данные это никак не повлияет» — добавил он.

В десять Áлан вовсю носился по двору с соседскими пацанами, периодически вытаптывая мамин газон с цветами. Нервные тики, как и говорил доктор, проявлялись нечасто и, начавшись, достаточно быстро проходили безо всяких лекарств: то ли церковный ритуал помог, то ли молитвы матери, то ли все вместе.

В школе мальчик не блистал в науках, но по крайней мере не имел жалоб на поведение. Среди одноклассников Áлан не пользовался популярностью, — скорее многие считали его местным дурачком, который во время контрольных громко выкрикивал хаотичные слова и вызывал смех у всего класса включая учителя.

В четырнадцатый день рождения соседская собака сорвалась с цепи и прокусила Áлану коленку, после чего он месяц лежал в больнице, а затем еще полгода прихрамывал. С тех пор он стал обходить стороной соседские лужайки и реже выходить играть с ребятами.

В семнадцать мальчик впервые влюбился. Ее звали Николь: рыжие, как кирпичная стружка, волосы, веснушки на все лицо и очень тонкое хрупкое тело. Николь училась в школе вместе со своим братом — местным хулиганом из класса на два года старше. По утрам на большом сером пикапе, их привозил отец, и высаживая на парковке, кричал из окна на весь школьный двор: «Учитесь, дети, будете умными!».

Однажды после футбола Áлан задержался в раздевалке дольше всех и вышел последним. Идя через стадион, он увидел, что посреди футбольного поля лежит девочка. И не просто какая-то девочка, а именно Николь: ее рыжие волосы на зеленой траве так и светились на солнце. Намеренно свернув с дорожки, Áлан пошел по траве.

— Ты мне свет загораживаешь, — сказала Николь, — Либо отойди, либо ложись рядом.

Áлан меньше всего думал, что встретит Николь вот так – после игры, без подруг и прямо на поле. Он осторожно поставил спортивную сумку на траву и лег рядом, но не слишком близко.

— А на что ты смотришь? — робко спросил он ее.

— Жду, когда папин самолет пролетит. Он сегодня первый день в рейсе. — ответила Николь. — На прошлой неделе устроился в новые авиалинии.

— Поздравляю! — только и смог сказать Áлан, приподнявшись на локте, а затем снова вернувшись в положение лежа.

— Смотри, летит! — девочка указала на небо в сторону небольшой двигающейся точки. — Это точно он! — На ее лице засияла улыбка и она невольно захлопала в ладоши.

Áлан улыбнулся вместе с Николь и поймал себя на мысли, что ему приятно радоваться чужому счастью.

— Ну все, теперь можно идти домой. — сказала девочка. — Ты идешь?

Мгновенно поднявшись с травы, Áлан отряхнулся, взял сумку и пошел вслед за Николь — она уже на два шага была впереди. По пути они разговорились.

— А ты кем хочешь стать после школы? — спросила она.

Áлан задумчиво замычал: — Если честно, пока не думал об этом.

— А я мечтаю летать. Как папа. Только не пилотом, а стюардессой. Ты вообще когда-нибудь летал?

— Нет, а ты? — спросил Áлан.

— Конечно. Мы уже трижды летали в Мексику и по штатам много раз. Это удивительные ощущения! — Áлан увидел, что Николь на секунду даже зажмурилась от воспоминаний. — Не понимаю, как можно не любить небо!

Он шел рядом и рассматривал девочку со всех ракурсов, которые были ему доступны. Проносящийся мимо легкий ветер донес до него сладкий запах цветов, которыми пахла Николь. Ее кожа, несмотря на веснушки, была чистой и почти прозрачной. Тонкие руки постоянно жестикулировали в воздухе, особенно когда она говорила о чем-то, что ей нравилось.

— Ну, мне туда. — сказала девочка, остановившись на перекрестке. — Пока! — она махнула рукой и перешла через дорогу.

Еще с минуту Áлан стоял как вкопанный на углу улицы, будто вспоминая, где он живет, а затем повернул направо в сторону своего дома.

— С кем ты пойдешь на выпускной, милый? — спросила Веро́ника сына ранним утром, наливая кофе в кружку. — Как насчет той девочки, с которой мы виделись в городе недавно? — конечно, Áлан понял, что речь шла о Николь и случайной встрече на городской ярмарке, но ничего не ответил.

В тот день Áлан вообще не хотел никуда идти, но мама попросила его надеть светло-зеленую рубашку, которая «так подходит к твоим глазам» и помочь ей с продуктами на обратном пути. Всю дорогу он ерзал на пассажирском сидении, ощущая, что вот-вот начнется очередной нервный тик, которых не было уже восемь недель. Сдерживая в себе порыв выкрикнуть что-то ругательное, Áлан несколько раз открыл бардачок и хлопнул его крышкой со всей силы.

— Сынок, успокойся. — сказала ласково Веро́ника, — Это всего лишь городская ярмарка. Будет весело, вот увидишь.

Весело Áлану бывало лишь несколько раз в жизни: в пятый день рождения, когда ему удалось разбить пиньяту с любимыми сладостями; в день, когда после первого и самого сложного года в школе начались каникулы; и недавно — когда они с соседскими парнями нашли заброшенную вышку в лесу и они предложили ему первому спрыгнуть с ее крыши. Было очень страшно, опасно, но весело, а от мамы потом влетело и Áлан три недели просидел под домашним арестом. В остальные моменты своей жизни он предпочитал носить маску сурового лица и не тратить силы даже на улыбку.

Уже на парковке он заметил скопление людей вокруг бело-красных палаток в честь ярмарки. Ему явно не хотелось идти в толпу, но он не смог придумать предлога чтобы отказать матери, которая так сильно жаждала праздника.

В палатках продавали свежие овощи, фрукты, сосиски на палочке, горячую кукурузу и печеные яблоки. Люди сидели прямо на траве семьями, а кто-то даже раскинул походную палатку, чтобы скрыться от солнца. Áлан шел вслед за матерью и глазел по сторонам. Веро́ника встречала знакомых, останавливалась и говорила с ними, представляя всем своего сына, который явно был против новых знакомств. Он лишь кивал каждому встреченному человеку, вытягивая руки в карманах джинсов книзу. В какой-то момент он даже почувствовал, что не справляется с потоком новых лиц, и вскинув правую руку вверх, неожиданно для всех заорал: «Черт побери!».

Люди, стоявшие вокруг, резко обернулись на крик и посмотрели на Веро́нику и ее сына. Кто-то сделал несколько шагов назад, с опаской глядя на парня. Остальные медленно продолжили заниматься своими делами. «Черт, черт» — пронеслось в голове у Áлана, и он быстро пробежал глазами в поиске укрытия.

— Сынок, ничего страшного, — Веро́ника взяла его за локоть и попыталась успокоить. — Никто даже не заметил. Пойдем купим холодного чая и спрячемся в тени вон того дерева. — она указала на большой раскидистый платан, под которым никого не было.

Пробираясь к палатке с напитками, Áлан готов был сорваться с места и убежать прямо сейчас, но неожиданно лицом к лицу столкнулся с Николь.

— Привет, Áлан! — поприветствовала она его, — Ты тоже здесь! Чудесная ярмарка, не так ли?

Áлан кивнул головой и выдавил из себя единственное слово: — Привет.

— Мы здесь с братом и мамой, папа скоро тоже приедет. А ты один? — спросила девушка.

— С мамой, — буркнул Áлан и засунул руки в карманы джинсов поглубже.

— Хорошего вам дня, Áлан! — улыбаясь сказала Николь и пошла к брату и маме. — Приятно было увидеться!

Как только Николь ушла, тут же подошла Веро́ника:

— Кто это был, милый? Твоя знакомая?

— Одноклассница, — снова буркнул Áлан, взял из маминой руки стакан с холодным чаем и направился под дерево.

— Симпатичная, — будто в никуда ответила Веро́ника и пошла вслед за сыном.

— Так, что? Ты пригласишь ту милую девочку с ярмарки? — снова спросила Веро́ника. — Вы будете красивой парой.

Áлан не думал идти на выпускной и уж тем более никогда не осмелился бы пригласить Николь. Да и, наверное, ее уже давно пригласил кто-то другой. Поэтому он сказал: «Да» в ответ маме ради ее же спокойствия и поспешил удалиться из кухни.

На следующий день в школе все обсуждали предстоящий бал. Девчонки хвастались друг другу приглашениями и фантазировали о нарядах, парни, у которых еще не было пары, дружно мялись на спортплощадке в раздумьях кого пригласить.

— Филлип, ты уже пригласил?

— Да, Милли Салливан. — ответил парень, натягивая гольфы.

— А ты, Бен?

— Я иду с Люси Хендриксон. — ответил тот.

— Ууууу! — зашумели парни. — Вот это ты отхватил!

— Ну а ты, Картер, кого пригласил?

— Еще никого, но думаю…

— Думает он! Уже всех девчонок разобрали. — сказал Бен. — Остались только толстуха Уоллес и Франческа, с которой никто не хочет идти.

Так Áлан понял, что Николь уже пригласили и он как обычно прошляпил свой хотя бы минимальный шанс стать к ней ближе.

— А вы знаете кого Юджин пригласил? — спросил Филлип. — Николь Стивенс! Оторвал красотку!

Вечер выпускного был ожидаемо праздничным. В каждом пятом доме города родители собирали своих детей на праздник прощания со школой, после которого начиналась новая взрослая жизнь.

Так и не проявив интерес к наукам, Áлан никуда не поступил и даже не отправлял документы. «Ну, годик погуляешь, поработаешь, а там поймешь и поступишь» — успокаивала его, но больше себя, мать.

На школьный бал Áлан пришел вместе с Сарой Уоллес — пухлой девчонкой, носившей размер 2XL, над которой в школе все издевались. Он знал, что его засмеют ребята из команды, но пока он собирался с мыслями, кто-то его опередил и пригласил даже Франческу — девчонку из семьи иммигрантов, от которой всегда дурно пахло. «Сара, так Сара» — решил Áлан и сделал ей предложение пойти вместе на бал по телефону.

Он подошел к дому Сары ровно в шестнадцать тридцать — за полчаса до начала торжественной части. Девушка уже сидела на веранде в ослепительно ярком оранжевом платье, напоминая издалека круглый перезрелый апельсин.

— Привет! — сказал Áлан, подходя к дому. — Давно ждешь?

— Нет, только вышла, — ответила Сара и слезла с кресла. Стоя она казалась еще бо́льших размеров.

От дома Сары до школы было три минуты пешком, поэтому Áлану не пришлось брать ничей автомобиль в аренду, тем более что он до сих пор не умел водить.

— Ты ведь тоже не идешь в колледж? — спросила его Сара, и Áлан кивнул, — Я не пошла, потому что устала от школы, издевок и всего этого. Хочу за год-два привести себя в форму и уехать подальше отсюда, куда-нибудь на запад. Что думаешь?

— Отличная идея, — поддержал Áлан и задумался, почему бы ему тоже так не сделать.

Сара оказалась интересным и веселым человеком, и дойдя до здания школы, они еще немного посидели на лавочке разговаривая.

— Может, все-таки зайдем внутрь? Посмотрим, как там все плохо и сбежим? — предложил Áлан, желавший увидеться с Николь.

Спортзал, где проходил выпускной, был украшен множеством воздушных шаров белого, зеленого и желтого цветов, а пол усеян блестками. Выпускники ходили в красивых костюмах-тройках и платьях, с прическами, вкусно пахнущие и счастливые.

В толпе Áлан заметил Николь: она была в нежно-голубом платье и с забранными волосами. Переминаясь с ноги на ногу, Áлан не знал, что ему делать: то ли пройти сквозь толпу и поздороваться — но хватит ли у него на это духу? То ли стоять на месте и наблюдать со стороны. Заметившая его волнение Сара, вдруг сказала:

— Она же с Юджином, я бы на твоем месте не совалась.

Áлан быстро прикинул перед глазами возможные события и решил, что Сара права, после чего он повернулся к ней и предложил налить пунша в стаканы, а затем смыться с ними прямо на улицу.

— Давай сядем вон там, подальше от света, — предложила Сара. — Не люблю все эти сборища и толпы народу.

— О чем ты мечтаешь? — спросила она Áлана, когда села на траву под огромным деревом. — Вот когда ты остаешься один, о чем чаще всего ты думаешь?

Áлан слегка напрягся, а затем, сделав большой глоток пунша, ответил:

— Да в целом, ни о чем таком, о чем бы хотелось рассказать. — Он на секунду замолчал, посмотрел на Сару и продолжил: — Чтобы у мамы все было хорошо, чтобы у меня нервные тики прекратились. Может быть, если бы их не было, у меня были бы друзья.

— Тебе одиноко? — спросила девушка.

— Я с детства привык быть один. В школе меня с малолетства дразнят, никто общаться не хочет. Я только на футболе что-то значу, и то в качестве запасного игрока…

— Да, понимаю, — участливо ответила Сара. — Я тоже порой мечтаю о друзьях, которые будут принимать меня такой, какая я есть. Со всеми этими лишними килограммами. — Сара обвела взглядом себя и нарочно показала в воздухе рукой свои необъятные размеры. — Это ведь все от стресса, понимаешь. Вначале у меня нашли нарушения щитовидки, а потом переходный возраст и все такое… И вот сейчас я здесь, в этой точке. — Она ненадолго замолчала, отпила из стакана и продолжила: — Но ничего, теперь школе конец и новые люди узнают меня другой. Я имею ввиду, узнают о моем внутреннем мире, перестав судить о внешнем.

— Как ты это сделаешь? — заинтересованно спросил Áлан.

— Я уже начала. — ответила довольная Сара, — Если я перестану есть, мама начнет волноваться, а папа разозлится. Поэтому я ем, но потом все вызываю наружу. Понимаешь, о чем я? — Áлан кивнул.

Все лето Áлан и Сара провели вместе.

С раннего утра до обеда Áлан подрабатывал в магазине продуктов: фасовал заказы на доставку, загружал их в тележки и передавал курьерам. Работа была непыльная и в целом нравилась Áлану: никаких новых знакомств, коллектива и травли. А вечером они встречались с Сарой или созванивались по телефону и говорили обо всем, что приходило им в голову.

В конце лета город заметно опустел: выпускники уехали в колледжи, а Сара хвасталась Áлану сколько фунтов она скинула.

— Нужно еще столько же. — упрямо говорила она, — Еще столько же и можно отправляться на Запад.

Пришла осень, и Веро́ника заболела. Чтобы не обременять сына заботой о себе, а также развеяться и сменить обстановку, она отправила Áлана к своей кузине Дельфине в другой город другого штата. Приехав к тете на автобусе, Áлан на следующий же день устроился в магазин при заправке и практически все время проводил там. Долговязый хозяин заправки пообещал приплачивать за мелкие механические починки для клиентов и Áлан с удовольствием возился после работы в двигателях и шинах.

— Если ты сдашь на права, то я возьму тебя с собой на Запад, — говорила ему Сара по телефону, хвастаясь своими успехами в похудении.

Áлан улыбался в трубку и откладывал с каждой зарплаты по несколько долларов в банку с надписью:

«САРА»

— Я возвращаюсь и сдам на права, — сказал голос Áлана в трубке.

Сара улыбнулась, и закатила глаза в предвкушении чего-то очень желанного:

— Ты не представляешь, что это для меня значит. Моя мечта свалить приобретает очертания реальности.

По возвращении домой Áлан и вправду записался на курсы вождения, поставив себе цель как можно скорее получить автомобильные права. «Когда я их получу, мы с Сарой сразу же уедем» — думал он, и впервые так загоревшись идеей, старался изо всех сил угодить не только другому человеку, но и сделать что-то для себя. Это чувство было приятным и согревало даже в самые плохие дни.

Теперь в супермаркете на доставке Áлан брал две смены сразу. Получение прав открывало перед ним новые возможности не только в путешествиях, но и в работе: он мог бы получать в два раза больше + чаевые, развозя заказы по домам, — а значит, накопить на их общую мечту гораздо раньше следующего лета.

Двадцать третьего февраля Áлан, получивший удостоверение водителя, решил вначале зайти к Саре, чтобы обрадовать ее и заодно предложить вместе выбрать машину. Дойдя до ее дома, он как обычно позвонил в дверь, но никто не открыл. Мимо проходящая соседка, женщина лет шестидесяти гуляющая с рыжей болонкой, остановилась, посмотрела на Áлана и сообщила, что около двух часов назад у дома стояла скорая, после чего хозяева сели в свои машины и уехали вслед за медиками. Сердце Áлана на секунду перестало биться, а затем заработало с бешенной скоростью, сбиваясь в ритме. Он резко поднял правую руку вверх и заорал на всю улицу: «Черт побери! Черт!». Женщина тут же взяла болонку на руки и поспешила удалиться с улицы.

Сара лежала на больничной койке без единых признаков жизни. Подключенные к ней аппараты выдавали низкое давление и плохие показатели жизнеспособности организма. Доктор в голубом халате, заходивший час назад, велел семье проститься с девочкой, не давая никаких утешительных прогнозов.

— Она приняла слишком много этих таблеток для похудения за раз. Там кислота. От ее желудка ничего не осталось. Я сожалею. — сказал он и вышел в коридор.

Áлан стоял в углу палаты и едва сдерживал позывы нервного тика, чтобы не нарушить прощание. Мать и старшая сестра Сары сидели у ее постели, держа руки умирающей девочки в своих, и обливались слезами. Отец Сары не находил себе места и казалось, что он вот-вот пройдет сквозь стену, — с такой скоростью он метался по палате.

— Я подам на них в суд! — кричал он, от чего тело Áлана буквально содрогалось, — Подам на тех, кто делает эти чертовы таблетки и тех, кто продал их моей девочке! Мерзкие ублюдки, убийцы. Ненавижу!

От каждого его слова становилось гадко на душе, а женщины все больше обливались слезами. Издалека Áлан увидел, что простыня со стороны матери уже насквозь промокла, но женщина не собиралась останавливать слезы.

Вечером того же дня Сары не стало.

Áлан сидел на полу в своей комнате, поджав колени. Его руки тряслись, а лицо опухло от криков, соплей и слез. Он уже не понимал, где реальность, а где выдуманный им и Сарой мир. Единственный человек, который его понимал — умер.

Глядя на желтое пятно на потолке, Áлан рисовал в воображении карту Соединенных Штатов и мысленно проводил поперек нее дорогу на Запад. Сары больше нет. Мечты больше нет. Смысла больше нет. Он резко встал и начал колотить себя по лицу костяшками пальцев. Он колотил так сильно и так долго, что на лице выступила кровь. Не чувствуя физической боли, не чувствуя сейчас ничего, кроме ошеломляющей пустоты внутри, Áлан со злости пнул банку с надписью «Сара»: монеты и купюры тут же разлетелись по всей комнате.

— Сынок, — влетела в комнату Веро́ника, испугавшаяся шума, — Что ты с собой сделал? Ты весь в крови. — она принялась вытирать лицо Áлана рукавом домашнего халата, но кровь была повсюду: на щеках, глазах, лбу, шее, даже на руках. — Бедный мой малыш, — прижала она к себе сына и погладила по голове, — Мне очень больно за тебя сейчас. Мне очень жаль, милый.

Áлан резко вырвался из объятий матери и принялся кричать, закидывая руки вверх: «Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт Черт». Он произносил каждое слово так отчетливо, что оно звоном надолго оставалось в ушах Веро́ники. Она закрыла ладонями лицо и громко зарыдала.

Следующие семь месяцев Áлан провел дома. Участившиеся нервные тики не могли остановить ни молитвы матери, ни ритуалы церковного пастора, ни даже медикаменты. День за днем Áлану становилось хуже.

После похорон Сары он держался куда лучше, чем сейчас: ездил на работу на подержанном форде, который Веро́ника нашла через церковь; доставлял покупки клиентам и даже пару раз появился на воскресной мессе.

Однажды, возвращаясь после второй смены в супермаркете, Áлан идя по парковке к своему пикапу, неожиданно почувствовал удар чем-то тяжелым по голове сзади. Двое прохожих напали на него с битами и украли все деньги, что были у него в карманах. Травмы, полученные в тот вечер: сотрясение мозга и сильные ушибы были сняты в качестве показаний в полиции. Кроме физических увечий, Áлан начал бояться выходить на улицу после захода солнца и с того дня больше ни разу не сел за руль.

В любом случае, концентрация работы и память Áлана после полученного сотрясения значительно ухудшились. Хозяин супермаркета стал получать все больше жалоб от клиентов и в итоге выплатил парню увольнительное пособие, пожелав ему скорейшего выздоровления.

Его приступы вернулись с большей силой и теперь настигали вне зависимости от мыслей или обстоятельств. Знакомый доктор из церкви осмотрел Áлана на дому и выразил мнение, что идет сильное ухудшение синдрома Туретта, вдобавок наложенная на него сверху депрессия и невозможность полного контроля своих действий делают из парня буквально инвалида. «Такому пациенту необходимо лечение и регулярный присмотр» — сказал он.

Определить Áлана в клинику для лечения было Веро́нике не по карману. «Даже если продать его пикап, и весь наш дом, все равно не хватит» — думала она и пошла за помощью в церковь. Пастор вновь предложил святой ритуал для парня и в качестве исключения провел его прямо в комнате Áлана, после чего тот три дня молчал, а затем разбудил мать нецензурными криками.

Лежа на своей кровати и рассматривая пятно на потолке, Áлан снова увидел в нем карту Америки и решил, что вот он — тот самый момент, когда нужно ехать на Запад. Он собрал в кучу купюры, валявшиеся по всей комнате, в пакет. Открепил с разбитой банки листок с надписью «САРА» и положил его к купюрам. Затем оделся, нашел в маминой комнате ключи от пикапа и вышел на улицу.

Садясь в пикап, он осмотрелся по сторонам: улица была пуста. Никто не гулял с собакой, не поливал газон, и даже дети не играли в тот день на траве. «Идеальное время для путешествия» — подумал он и вырулил на дорогу.

Казалось, самое сложное — выехать незаметным из дома, позади. Однако в пути Áлан столкнулся с тем, что его руки и голова не совсем понимали друг друга. Правая нога вцепилась в педаль газа как голодная волчица, левая изредка жала на тормоз, но вот руки, — они были самыми непослушными. Левая постоянно выскакивала вверх, вызывая за собой желание заорать что-то вроде: «Подонки, ублюдки!». Правая же не хотела одновременно переключать коробку передач и рулить, а потому безмятежно съезжала на коленку и оставалась лежать там почти неподвижно. Удержать руль в таком положении рук, а карту в голове, которая постоянно отвлекалась на крики, было весьма сложно. Но желание Áлана сбежать именно сейчас было намного сильнее.

Он так увлекся сопоставлением рук и действий, что чуть не пропустил поворот на выезд из города. Попав наконец на объездную, он уже без труда управлял рулем и со всей внимательностью смотрел впереди себя. На очередном повороте на дорогу выбежала девчонка, но не успев ее разглядеть как следует, он резко повернул руль вправо и пикап повело на скорости через встречную полосу. Он понимал, что можно остановить машину буквально одним движением прямо сейчас. Или закончить все это путешествие навсегда.

Не думая, он выжал газ на максимум и отпустил руль. Пикап вынесло в кювет, и машина врезалась в дерево. От удара о ствол огромной вековой ели капот превратился в гармошку, а лобовое стекло вылетело напрочь.