Почему мы не встретились

Глава 1

Началась эта история в ресторане La’Taverna. Ужин был включён в программу обучения, а значит, никто из присутствующих не платил. Это было ещё одной маленькой причиной дружелюбной и непринуждённой обстановки. Жоэль и Жерар — инструкторы учебного центра Эрбас и организаторы застолья сразу же попали под очарование единственной присутствующей дамы, жены капитана ливанской авиакомпании Пьера. Они с мужем излучали обаяние, которого могло хватить на население небольшой страны.

Жена Пьера была красива, как может быть красива женщина, прожив двадцать девять лет в счастливом браке и любви. Иногда люди удивляются тому, как некоторым женщинам удаётся с возрастом становятся краше. Я достоверно знаю, что счастливая женщина всегда хорошеет с годами: молодость и природа могут сделать женщину привлекательной, красивой же её делает только любовь.

Мы сразу же простили организаторов, за то, что кампания распределилась по языковому принципу. Франкоговорящие: хозяева и ливанцы оказались за одним столом. А русско- и немного англоговорящая часть за другим. Поэтому общение разделилось, и только общие темы, периодически связывали всех.

Ресторанная беседа большой кампании — это как хорошее блюдо. Щепотка юмора при умеренной дозировке шуток и правильной на них реакции улучшат вкус. Не повредит короткая информация о своих странах, если кампания интернациональная. Тщательно дозируем политические темы, добавляем спорт в количестве, не заставляющем никого скучать, и, наконец приправляем комплиментами женщинам и получаем замечательное блюдо. Которое стоит периодически подогревать общей темой, чаще всего профессиональной. И обязательно постоянно и ненавязчиво, хвалим хозяев. Лучше не прямо, а опосредовано через местную кухню, хороший климат, достопримечательности. При соблюдении пропорций блюдо понравится всем присутствующим. И украсит любой стол.

Когда тема коснулась исторических мест Тулузы, я спросил про Экзюпери.

— Он ведь бывал здесь? — очевидный факт я смягчил вопросом на случай, если наши гости, что невероятно, не в курсе.

Жерар посмотрел на меня немного удивлённо. Я порадовался вопросительной интонации и уточнил:

— Антуан де Сент-Экзюпери.

Коллега объяснил свою реакцию:

— Вы читали Экзюпери?

Вопрос застал меня врасплох. Но потом я понял, что здесь, в Тулузе ещё живут люди, общавшиеся с непосредственными участниками событий, описанных в его романах. А географические названия, будившие моё воображение — это просто конкретные адреса, и по ним могут проживать наши собеседники или их друзья. И здесь, скорее всего, трудно понять величину и значимость этого человека, бывшего, по счастью, нашим коллегой.

— Странно быть авиатором и не читать Экзюпери, — ответил я.

Моя реакция понравилась Жерару, и он рассказал, что в правом углу площади у Капитолия есть гостиница Grand Balcon, где в 32-м номере останавливался Экзюпери, а в 20-м Мермоз. И туда служащие отеля могут пустить, когда эти комнаты не заняты.

Да, я оказался прав. Жерар перечислял знакомые мне с детства имена, так как он называл бы друзей или приятелей.

Наше обучение инструкторскому ремеслу шло своим чередом, но попасть в желаемый 32-й номер я так и не смог. Не скажу, что я расстроился по этому поводу, но вопрос остался.

Почему мы не встретились?

Как-то мы вернулись из учебного центра в двенадцатом часу ночи. Желание спать заглушалось чувством голода. У коллеги верх взял сон, я же ещё не отошёл от напряжения учебного процесса и понимал, что сразу не засну. А потом придётся бороться с голодом до утра. Поэтому решил перекусить. Благо буквально в двух шагах, находилась площадь Сент-Жорж. Очень уютное место со множеством кафе и ресторанов. Правда, в столь поздний час почти все они уже были закрыты или закрывались.

Я устроился за столиком прямо у входа в небольшой ресторанчик на углу с улицей Бульбон. Улыбчивая официантка, подавая меню, предупредила, что кухня уже закрыта, но, очевидно, мои глаза поведали о моём голоде, и она пообещала поговорить с поваром. Сегодняшний день складывался замечательно, и я был уверен — повар не подведёт. И официантка это подтвердила, спросив, какой стейк я предпочитаю, и извинилась, что на аперитив остался только красный гайяк.

Бокал хорошего вина с ароматным твёрдым сыром поздним осенним, но тёплым, вечером в одном из самых уютных мест в мире: что ещё нужно, дабы не отнестись к временному пребыванию на этой планете, также именуемому жизнью, с теплотой и радостью?

За столиком напротив мило болтали две француженки лет тридцати. Явно подруги. Явно одна замужем, а другая нет. Явно обе завидовали друг другу.

О чём могут разговаривать две школьные подружки в двенадцатом часу ночи за бокалом вина через десять лет после выпуска?

«Жаль, что не знаю французского», — подумал я, но обстановка и настроение этого вечера не исключали любые, даже самые невероятные, повороты сюжета.

— Та, что курит, Николь. Она замужем. А Мари нет. Они вместе учились.

— Я знаю. Николь не любит мужа. Но не знакомит его с подругой, боится потерять, — ответил я внезапному собеседнику, — Странные они, эти женщины.

— Женщина не может быть странной. Женщина и есть суть этого мира. Мы же, мужчины, испорчены логическим мышлением. А разве в этом мире есть что-то существенное, что можно объяснить логикой? — из больших, чуть навыкате глаз струилось обаяние, — Вот возьми хотя бы себя. Ты хочешь задать мне вопросы, на которые уже давно нашёл ответы. Это логично?

— Но это мои ответы!

— Каждому нужны только его ответы.

— Но в чём тогда суть общения, без которого немыслимо человеческое существование?

— В том, чтобы найти свои ответы.

— А как получилось, что твои ответы очень многие считают своими?

— Всё просто. Нужно быть абсолютно честным с самим собой.

— Разве это просто?

— А если врать себе? Это проще? Ну, сумел ты себя обмануть!

Он покрутил в руках бокал вина, но не пригубил. Я также поднял свой. Огни ночной площади растворились в нём. Несколько глотков прохладного напитка немного согрели. Удивительное настоящее становилось всё более реальным.

Собеседник любовался янтарными огнями ночной площади в бокале. Не отводя взгляда, он продолжил:

— Возьми это вино. Какие этикеты ни прикрепи на бутылку, но достаточно одного глотка, чтобы понять, что оно из себя представляет. Так и человек, в общении он всегда только тот, кто он есть на самом деле. Но я с тобой согласен, быть честным — это непросто. Быть честным с самим собой — сложнее вдвойне. Но если ты имеешь такую наглость считать свои слова и мысли интересными ещё кому-то, ты просто обязан быть предельно честным. Слово, сказанное, а тем более написанное тобой, как глоток вина всё равно покажет, кто ты есть на самом деле.

Собеседник молчал недолго:

— Вот ты хотел спросить, зачем я убил Фабьена, не так ли?

— Этот вопрос у меня мучил много лет назад, когда читал «Ночной полёт» в первый раз, — начал я, оправдываясь, — но с тех пор я много пожил, много летал.

Неподдельный интерес моего визави, хорошее вино, уютная площадь располагали к искренности. Я не знал, сумею ли переложить на слова те эмоции и мысли, которые давным-давно породило во мне творчество этого человека, рассказать о своих суждениях, рождённых в полёте и на земле. Но нисколько не сомневался, что обязан попытаться.

И попытался.

— Я очень долго летал на одномоторном самолёте. Это важно, — начал я осторожно, будто проверяя каждое слово перед тем, как его произнести. Мой собеседник утвердительно кивнул и сделал это медленно, будто боясь сбить меня с мысли. — Когда читаешь твои произведения, то явственно слышишь за текстом звук одного, именно одного, мотора, который есть твоя единственная опора в небе, а значит, и в жизни. И наличие очевидного условия существования, в нашем случае исправного мотора самолёта, привносит в обыденность лётного труда постоянную тревожную нотку. Именно обыденность опасности заставляет пилота всегда анализировать любые события, происходящие в небе с профессиональной точки зрения. Поэтому и вопрос мой с тех давних пор изменился. Я хочу спросить, не зачем ты убил Фабьена, а почему ты сделал это так?

— Хорошо, когда не нужно объяснять, что рассказывать о жизни, не говоря, о смерти невозможно. Тем более, если разговор об авиации, когда сама авиация моложе тебя. В наше время не вернуться из полёта было так же обычно, как, допустим, сейчас попасть в дорожное происшествие. Когда серьёзная опасность становится обыденной, возникает другое отношение к жизни. Больше её ценишь. Нет, не дорожишь ею, а пытаешься наполнить содержанием. Бережней относишься к коллегам, поскольку понимаешь, что любая встреча может оказаться последней, а каждое расставание может быть прощанием. Хотя, по мне, это самый лучший вид прощания.

Собеседник не отвёл глаз. Пауза затягивалась, превращаясь в приглашение к общению. Я принял его:

— Это я прекрасно понимаю. Даже если бы я никогда не держал в руках штурвал самолёта, то я бы всё равно понял, о чём ты говоришь. Поскольку ты писал не про лётное дело, а про жизнь. Просто в твоё время именно авиация была самым концентрированным проявлением жизни, — я едва запнулся о пристальный взгляд, но он был ещё и ободрительным и продолжил, — Но всё-таки, как профессионал хотел тебя спросить, зачем ты убил Фабьена так? Мы же расстаёмся с ним, когда ещё не всё предопределено. Ну, выше облаков, ну потерял ориентировку и не знает, что под ним. Но мотор-то работает! Самолёт хоть и потрёпан бурей, но летит! Бери направление в сторону моря и, когда будешь уверен, что под тобою уже не горы снижайся по одному метру в секунду…

Собеседник вскинул брови, и мне пришлось вернуться к понятной ему системе мер:

— … по двести футов в минуту. Как только увидел волны, курс в сторону берега. Я понимаю — это не гарантирует безопасного исхода, но есть шанс. А пока у пилота есть шанс, он для нас жив.

Глаза собеседника показывали, что разговор шёл по его сценарию и ему, как шахматисту в отличной ситуации приходится выбирать лучшее продолжение из очень хороших вариантов.

— Тот, кто не вернулся из полёта, для нас всегда жив. А кроме того, мы должны расстаться с Фабьеном именно тогда, когда он ещё жив. Если ты хочешь, чтобы читатель был участником событий, о которых ты рассказываешь, не должен оказаться в стороне от твоих героев. Тем более быть выше их. Что же получается? Читатель, уже достоверно знает о смерти героя, а в других персонажах живёт надежда. Может ли он сопереживать вместе с ними? Будет ли в этом случае соучаствовать в описываемых событиях? Естественно, нет. Поэтому я просто поставил тебя в равное положение с моими персонажами. И это справедливо и по отношению к ним, и к тебе.

Он замолчал. Поставил бокал. Потом посмотрел мне в глаза:

— Надеюсь, ты, как профессионал, тоже знаешь, что делать, так не стоит. Вернее, не нужно попадать в ситуацию, когда тебе придётся поступать таким образом. Поверь мне, русская рулетка — это детское развлечение по сравнению со снижением по сто — двести футов в минуту в облаках над незнакомой местностью. И поверь мне, погибнуть в такой ситуации не самое страшное.

Льдинки в глазах сверкнули только на одно мгновение и растаяли. Собеседнику явно было приятнее находиться здесь в уюте тёплой осенней площади, чем, хоть и мысленно, оказаться над североафриканской пустыней в облаках, куда на мгновение переместили его мои рассуждения.

Паузы в разговоре случаются разные.

Бывают неловкие паузы, когда молчание, превращаясь в тишину, давит тоннами своего веса на собеседников. Такая пауза наваливается на них тяжестью и с каждым мгновением становится всё сложнее и продолжить разговор, и прервать его.

Паузы бывают вынужденные. Необходимость, ответить на телефонный звонок, сделать заказ, поприветствовать знакомого создаёт пространство, которое заполняется желанием не упустить смысл, настроение, атмосферу общения.

Паузы бывают естественными. Тишина, вызванная ритуалом раскуривания трубки. Или созерцанием бокала с растворённым в соке виноградной лозы солнцем. Протиранием абсолютно чистых стёкол очков. А то и просто любование объектом, достойным внимания собеседников: диковинным облаком, линией бедра стройной женщины, красивым авто или кусочком неба, плавающим в луже. Всё это ещё один неотъемлемый, наряду со словом, интонацией и смыслом, элемент великого действа, которое зовётся общением, разговором, беседой.

Но ещё паузы бывают органичными. Это происходит, когда общение получается и собеседники не просто делятся знаниями и мыслями, а новые идеи рождаются прямо в процессе беседы. И пауза в таком разговоре — наилучшее время для рождения великих замыслов, гениальных идей или откровений.

Эта пауза заполнялась тихим шумом ночной площади, янтарным светом фонарей, заблудившимся в изумруде крон старых платанов. Влажным ароматом тёплого осеннего воздуха, смешанного с запахом жареных каштанов. Вечерним бризом то ли Атлантики, то ли Средиземноморья, удалившимся от побережья на неприличное расстояние.

Это пауза наполнялась целесообразностью, как наполняются неотвратимостью ливня грозовые тучи. Как наполняются энергией будущей жизни почки деревьев весной. Как наполняются предощущением любви юные сердца, когда приходит время.

Но пауза отличается от тишины именно тем, что она заканчивается.

— Если всё так просто, то мы уже давно должны были бы знать ответы на все вопросы. Между тем это не так. Человечество несётся вслепую из одного тупика в другой. Но до того, как в очередной тупик упрётся, уверено в своём движении по пути прогресса.

— А почему ты решил, что всё просто? Это очень непросто — иметь смелость, задавать себе вопросы ответы, на которые могут не понравиться. Сложно игнорировать эмоции и желания, когда даёшь себе ответ. Человеческая натура и есть единство эмоций, желаний и интеллекта. Поэтому и тяжело, во-первых, отключить эмоции и желания, когда отвечаешь на важный вопрос, а, во-вторых, быть уверенным, что на ответ они не повлияли. Только подлинная жажда постижения истины способна дать смелость, и силу сделать это. Так что всё очень даже непросто.

— Тебе это удалось?

— Сложный вопрос. Думаю: иногда удавалось. Но очень трудно — отличить настоящее откровение от иллюзии. Тем более от иллюзии красивой или желанной. Но я верю, что иногда у меня получалось открывать людям глаза на самые простые вещи. Это происходило, когда хватало смелости задать себе вопросы, искренности, ответить на них и наглости считать, что это интересно кому-то кроме меня.

— А на какие вопросы ты не получил ответ?

— На те, что не сумел задать…

В этот момент я понял, что чувствует кладоискатель, открывающий, после долгих, томительных поисков, полных надежд и разочарований, сундук с несметными сокровищами.

Да, ничего он не чествует!

Он хватает самую блестящую вещь. И не для того, чтобы обладать ею, а исключительно убедиться в реальности сокровищ и просто прикоснуться к ним. И я как тот кладоискатель выпалил:

— А что есть любовь?

— В том смысле, что ты хотел спросить: любить означает уметь прощать недостатки.

— А что есть другие смыслы?

Собеседник улыбнулся той улыбкой, что часто адресованы детям. Искренней и немного снисходительной.

— Странные мы всё-таки. Охватить умом своим Вселенную, понять, что она бесконечна, — это для нас элементарно. А понять, что также бесконечны такие близкие нам вещи, как Любовь, Вера, Радость мы не можем.

— Вселенная столь велика, так далёк от нас её край, тем более несуществующий, что очень даже комфортно осознать её бесконечность. Тем более поверить в конечность Вселенной вообще невозможно. Когда же мы касаемся непреходящих для нас вещей, мы не можем быть от них на расстоянии. Ни в пространстве, ни во времени. Поэтому и оценивать их очень сложно. Но мне не нравится твой ответ.

— Продолжай, — подбодрил собеседник.

— О каких недостатках может идти речь, когда мы просто их не видим по определению. Какие могут быть недостатки у объекта любви, если сама любовь забирает разум в обмен на чувства?

— Ты спросил о Любви, а сам говоришь о Влюблённости.

— Даже, соглашаясь, что Любовь и Влюблённость не одно и то же, мы не можем отрицать Влюблённость как начало Любви.

— Любовь, бывает, рождается из Влюблённости, что, вообще-то, не обязательно. Поскольку Любовь может начинаться иначе. Например, Любовь может произрасти из уважения, восхищения, жалости, общности интересов, безысходности, в конце концов. А когда Любовь уже родилась, она немыслима без умения прощать. Умение прощать — это вообще единственная преграда на пути превращения человека в зверя. Когда ты прощаешь, мир становится лучше.

— Но есть вещи, которые не прощаются!

— Есть вещи, которые нельзя допускать. Но нет вещей, которые нельзя простить. Потому что прощают не «вещи», в смысле поступки или действия, а прощают человека.

— По-твоему, любой человек достоин прощения, какой бы поступок он ни совершил?

— Прощение нужно не грешнику. Прощение нужно тебе самому. Грешнику же нужно покаяние. И поверь мне покаяние, истинное раскаянье, есть самое большое наказание и прощение вины одновременно.

Голос собеседника, его тембр, его интонации наполняли смысл сказанного такой энергией, что мелкие вибрации пронзали всё моё существо, рождая понимание.

Очевидно, что этой энергии было слишком много для меня, поэтому и захотелось изменить тему разговора на более приземлённую. Если можно так назвать тему летания.

— А вот такой вопрос. Мы сейчас летаем на суперсовременных самолётах… — я вынужденно остановился, столь откровенно снисходительной и ироничной была улыбка ответом на мои слова.

— Во все времена мы летаем на самых современных самолётах. Просто им сопутствует разная современность. Поверь, твои внуки будут удивляться древности тех самолётов, что тебе приходилось пилотировать, — пояснил свои эмоции собеседник.

— Я о другом. Даже сейчас, когда самолёты надёжны, а их кабины достаточно комфортны, нашему брату приходится мириться со многими неудобствами и лишениями. График работы, зависимость от погоды, физические нагрузки... Впрочем, ты не хуже меня всё знаешь. А в твоё время к этому можно было добавить и колоссальные неудобства рабочих мест, серьёзнейшие опасности для жизни. На одном моторе летать через Атлантику?.. И тем не менее недостатка в желающих заняться этим ремеслом никогда не было. Я понимаю, что есть романтически-героический ореол лётной профессии, по большей части не имеющий ничего общего с действительностью. На него, конечно, клюют молодые люди, только решившие приобщиться к общности «человеков летающих». Но, даже хлебнув с лихвой реалий лётного труда, большинство остаётся. Как такое может быть?

— А ты себя спроси. Ведь это вопрос и к тебе. Поди, не первое десятилетие бороздишь воздушное пространство над разными частями света?

— Пробовал. Не могу ответить, что за магнит держит. Притом что и возможности сменить профессию были, и недостатки вижу. И сказать, что Богом дано летать, не могу. Всего добивался через труд. И тем не менее держит.

Улыбка на сей раз была доброй, как у человека, который не только получает удовольствие от своих щедрот, но и понимает, что его дары оценят:

— Каждый полёт — это переход в другое состояние, в другое измерение. В тот самый момент, когда на крыле появляется подъёмная сила и давление колёс на нашу планету становится меньше веса самолёта, происходит чудо. И несмотря на то что это случается при каждом взлёте в строгом соответствии законами аэродинамики, я не могу назвать это чудо маленьким. Это самое настоящее чудо, когда не только самолёт меняет среду обитания, но и ты сам переходишь в другое состояние. И этот процесс перехода больше всего привлекает людей. Именно поэтому любил летать Джонатан Ливингстон, хотя напрямую об этом и не сказал. Поверь мне, когда мы летим, мы становимся другими. И этими другими мы нравимся себе больше.

Затихали звуки ночной площади. Заблудившийся в предгорье Пиреней бриз то ли с Атлантического, то ли со Средиземноморского побережья, покинул узкие улочки розового города, осознав, что действительно далековато забрался. Листва старых платанов успокоилась, спрятав в кронах свет фонарей. Подружки, сидевшие за соседним столиком, прощались, чтобы уйти, каждой в своё одиночество. Ресторан заканчивал работу, но приветливая официантка только поинтересовалась, не принести ли мне ещё вина. Потом посмотрела на нетронутый второй бокал, спросила:

— А что же ваш приятель?

— К сожалению, мы с ним разминулись…