По ту сторону

Глава 1

Наверное, я был слишком взволнован с утра, поэтому и получил болезненный укол в плечо. Только в этот раз после него меня почему-то потащили не в палату, чтобы привязать желтовато-коричневыми обрывками простыней к панцирной кровати, при малейшем моем движении издающей душераздирающий скрип, а бросили в маленькую комнатушку, которую, как они знали, я ненавидел до глубины души. Уж очень тяжко было мне оставаться наедине с собственными мыслями, а она - размером полтора на два метра (видимо, для того, чтобы пленник не мог хорошенько разбежаться) с обитыми белой с желтыми разводами клеенкой, под которую было напихано что-то мягкое, стенами и одинокой тусклой лампочкой под потолком, спрятанной в мутном плафоне, защищенном металлической клетью, - прекрасно ограждала от всего того, что могло помешать моей встрече с внутренними демонами.

Особой боли при падении на застеленный рыжим линолеумом пол я не почувствовал, что было одним из побочных эффектов укола. Думаю, я пока не со всеми из них ознакомился, поскольку они проявляются лишь в определенных ситуациях. Да и не ради них его изобрели, а исключительно для того, чтобы возбужденный человек, превращался в апатичную амебу - в мешок картошки, который легко было перетащить с места на место. И ведь никто и никогда не интересовался, переживал ли что-нибудь этот несчастный в период действия лекарства.

А он ведь переживал…

Я переживал…

Как описать то страшное ощущение, когда тебе кажется, что разум твой, представляющий собой органичное переплетение миллиардов мыслей и идей, за несколько мгновений превращается в тяжелую вязкую гомогенную массу, словно восковая фигура в объятом пламенем помещении. «Головной мед» - как по мне, это наилучшее определение. Мысли, чувства, желания, эмоции, надежды, страхи, идеи - все становится единым. Густота начинает медленно растекаться внутри черепа, заполняя твой мир каким-то одним ведущим тоном, в пестрой обертке полутонов. И вот здесь уже как повезет: если тебя укололи на мажорном аккорде эмоций, то будет светло, на минорном - хоть вой. А уж если ты испытывал боль, то будь готов погрузиться в нее по самое темя без возможности побега. Биться головой о стену не получится, потому что тело придавливается к прохладному полу невидимой глыбой весом всего в несколько миллиграмм синтетического вещества. Еще один шаг к безумию, от которого, казалось бы, здесь нас должны спасать.

Я лежал на спине скрюченным кадавром и, полусомкнув веки, невидящим взором смотрел в одну точку на белесоватой стене, просто потому, что физически не мог отвести взгляд. Через некоторое у меня появилась резь в глазах, а затем что-то коснулось моих щек, словно кто-то провел по ним пальцами. Это были слезы. Нет, я не страдал. В этот раз меня заполняла привычная безразличная пустота, которая и побудила меня добровольно запереть себя в этой душегубной богадельне.

Не помню точно, сколько я так пролежал. Когда организму все же удалось частично переработать ту дрянь, что текла по венам, я начал постепенно осознавать себя. Я наконец-то смог закрыть глаза, почувствовал при этом неимоверное облегчение. Мягкая темнота окутала меня. А еще ко мне вернулись приглушенные стенами комнатушки звуки окружающего мира. «Головной мед» переставал быть таким вязким, а мое тело оттаивало.

Я возвращался к жизни, как лягушка по весне, высвобождающаяся из ледяного плена.

Глава 2

Острая боль пронзала затекшие мышцы. Притупленная сначала действием лекарства, теперь же она впивалась в каждую клеточку моей плоти раскаленными иглами. Я прикусил губу, чтобы не застонать. Я не хотел, чтобы те, кто был снаружи, услышали меня. Чем дольше они думали, что я пребываю в состоянии овоща, тем больше было у меня времени.

С большим трудом мне удалось сесть, и я сразу принялся тереть слипшиеся веки, стряхивая с них соль высохших слез. Отпечатавшееся перед глазами яркое пятно потолочного светильника медленно растворялось. Окружающая действительность начинала обретать четкие границы.

Чувствуя себя этаким медикаментозным Лазарем (только вот «вставать и идти» мне было совершенно некуда), я, не отрывая задницы от пола, начал двигать свое тело к стене, словно кот с глистами, изящно скользящий по ковру. Приблизившись на необходимое расстояние, я остановился и полез пальцами в носок. Хорошо, что они не обыскивали меня, а то бы нашли припрятанный там обломок синего воскового мелка, стащенного из общей комнаты. Ощутив еще не до конца послушными пальцами его теплоту и твердость, я слегка успокоился. Я собирался творить, а творцу нужен инструмент. Создавать же без инструмента мог лишь один бог, да и тот, как показывает история, в конце совсем обленился и стал все делать руками своих созданий.

В начале была идея…

Я протянул руку с мелком к стене и начал проводить горизонтальную линию. В какой-то момент моя кисть дрогнула, и линия оборвалась. Я собрался и все-таки продолжил ее. Теперь мир на стене места моего вынужденного заточения получил опору и ориентир! Впредь там будут низ и верх. Три простых движения - я поместил на основу прямоугольный короб, вытянутый в высоту. Еще две линии - короб обзавелся двухскатной крышей. У меня получился одинокий дом, стоящий в мире, погруженном в белый мрак ночи. Дом спал. Никто там меня не ждал. От этой мысли мне стало так грустно, что я нарисовал прямоугольник окна. Нет, все же там была жизнь!

«Интересно, - подумал я, - кто же там обитает?»

Мне ужасно захотелось познакомиться с этим новым человеком, поэтому я решился и нарисовал прямоугольник входной двери. Она вышла у меня небольшой и расположенной ниже окна, словно дом был двухэтажным.

А почему бы, собственно, и нет?

Я улыбнулся, взялся за дверную ручку и потянул ее на себя. Тихо и как-то жалостно скрипнули старые петли. В лицо ударил теплый воздух, пропитанный ароматами прелой древесины и жареной картошки с курицей. Древность и уют.

Я переступил порог и очутился на темной площадке, освещаемой лишь светом моего потолочного светильника. По левую руку от меня уходила вверх деревянная лестница, а прямо передо мной зиял белой пустотой коридор первого этажа. Мне не было необходимости идти вперед, поэтому я направился к лестнице. Гладкие деревянные перила, отполированные тысячами ладоней местных жильцов, слегка прогибающиеся под тяжестью моего тела ступени, ровная поверхность неровных стен, не тронутая маркерами вандалов с уровнем интеллекта ночного горшка, - все было слишком хорошо и слишком стерильно, чтобы иметь хоть какое-нибудь отношение к той реальности, из которой я явился сюда.

Но ведь на то я и был творцом, чтобы вносить правки в созданное мной.

Глава 3

Девственно-чистая стена никогда не внушала мне доверия. Невинность хороша лишь для сопливых юнцов, не испорченных духом времени девиц да религиозных содомитов, хотя и по-своему для каждого.

Девственность - пустой лист, открытый для всего нового, но такой скучный по причине отсутствия деталей, из которых и складывается уникальность. Нет, ничто не терпит пустоты. И если я не мог заполнить свою, то здесь же все было в моих силах. Я взял мелок и несколькими штрихами изобразил сердце, опоясанное терновым венцом. Этот рисунок не был оригинальным, а являлся осколком моего прошлого, застрявшим в памяти. Лет двадцать назад это было. Мы со знакомым искали одну девушку, путешествуя по залитым вязкой массой августа улицам моего родного района среди кирпичных пятиэтажек, скромно ютившихся в кольце девятиэтажных «панелек».

В конце концов, мы добрались до нужного нам дома и вошли в подъезд, стены которого до уровня моих глаз были выкрашены в гнетущий зеленый цвет, сменявшийся слоем желтовато-белой побелки, похожей на пудру на старческом лице. Там, разумеется, никто не стеснялся самовыражаться (благо не превратили это место также и в общественный туалет). И вот среди хаоса каракулей и надписей сомнительного смысла и художественного содержания я увидел этот рисунок, на какое-то время даже забыв, зачем, собственно, мы сюда заявились. Каким же ярким был его символизм, выраженный с помощью нескольких простых линий! Сердце - символ любви, терновый венок с шипами - олицетворение страдания. Одного же без другого не бывает, если, конечно, у тебя нет какого-нибудь психического заболевания, раскрашивающего окружающую действительность во все возможные оттенки одного эмоционального цвета. Кнут и пряник, ловко придуманные природой для стимуляции репродуктивной функции человека. Противоборство двух диаметрально противоположных сил, способствующих биологическому прогрессу на уровне популяции. Интересно, а откуда тому, у чего нет даже конкретного облика, не говоря уже о сознании, было известно, что следовало делать именно так? Может, и правда там кто-то есть?

Хотя, нет. Тогда я об этом совершенно не задумывался. Просто любовался умело нарисованной неизвестной мне рукой картинкой, как оказалось, запоминая ее на всю оставшуюся жизнь.

А девушку в итоге мы нашли. Когда она открыла нам дверь, то очень удивилась, хотя сама назвала моему знакомому адрес. Милое почти стертое из памяти лицо с волшебными серыми газами, пышная копна волос цыплячьего цвета. На турбазе, где мы познакомились, многие, видя нас рядом, интересовались, не являемся ли мы родственниками. Нет, к сожалению, мы были чужими людьми, для которых встреча в подъезде и последующая короткая прогулка втроем по району были последними. Она стояла в дверном проеме в простой белой футболке, едва-едва прикрывающей трусики, и я прекрасно видел ее очаровательные босые ножки. Мой организм, не спросив разрешения, выбросил в кровь такую порцию гормонов, что ими, наверное, можно было бы убить лошадь. Но я выжил…

Теперь же это все стало пустым прошлым, о котором не следовало сожалеть, наверное. Я с грустной улыбкой посмотрел на результат своего небольшого акта вандализма и продолжил подъем.

Глава 4

Второй этаж убегал от меня бесконечным белым коридором, по обе стороны которого вырисовывались черные контуры дверей без ручек и номеров, по этой причине у меня создалось впечатление, что из квартир этого дома только выходят. Обратного же пути не было ни для кого. Я попытался толкнуть несколько дверей, но они предсказуемо оказались запертыми.

«Не возвращаться же мне на улицу», - подумал я и двинулся вперед, сопровождая каждый свой шаг деревянным скрипом половиц, наполненным такой необъяснимой тоской, что он походил на болезненные всхлипывания раненного человека.

Двери, двери, двери… Я будто бы шел мимо выстроившихся в строгом на посвященном какому-то важному событию параде порядке линейных, все ожидая, что одна из них внезапно откроется и предо мной предстанет таинственный жилец. Я ждал этой встречи, и не ждал. Ведь никогда не знаешь, как поведет себя незнакомец. Может быть, он придержит дверь, позволяя тебе проникнуть в его опустевшее жилище, а возможно, он набросится на тебя, повинуясь каким-то внутренним мотивам, чтобы убить. Не исключено, что этот человек (да и человек ли?) просто не заметит тебя и пройдет мимо, растворяясь в желтоватой белизне сего мира.

Нет уж, на мой взгляд, лучше запертая неизвестность, дарующая крылья буйной фантазии, чем скучная определенность развязки.

Когда-то в период относительной юности я видел странный сон, как и многое из ненужного, отпечатавшийся в памяти. В этом сне я спускался по бетонной лестнице в неизвестном мне подъезде, стены которого были выкрашены… Странно, почему-то коммунальные службы предпочитали использовать масляную краску одного и того же гнетущего зеленого цвета. Это позже я уже начал встречать дома с голубыми подъездными стенами, а тогда все было одинаковым, словно являлось реинкарнацией коммунизма в деталях отделки. Хотя, возможно, причина была до боли проста и заключалась в наличии некоего нормативного документа, предписывающего красить стены конкретной краской. Но в тот момент я не задумывался об этом, занимаясь бесконечным спуском. Да, я преодолевал один лестничный пролет за другим, так и не приближаясь к выходу. Самое интересно, что улицу-то было видно через подъездные окна, расположенным таким образом, что верхняя их половина находилась на уровне пола одного этажа, а нижняя - под потолком другого. И ведь кто-то это придумал. Не исключено, что для того, чтобы через них нельзя было проникнуть в закрытый подъезд, или для того, чтобы из него было невозможно выбраться.

Как я позже узнал, подобные спуски по лестницам обычно снятся к каким-то неприятностям в личной жизни. Однако на фоне окружающей меня тогда серости они прошли как-то незаметно.

Делай, что должен, и будь, что будет… Что ты можешь изменить? Да ничего. Ты всего лишь одна из шестеренок в сложном мельничном механизме жизни, перемалывающим все без исключения.

Так, позволив потоку сознании беспрепятственно литься в голове, я бодро углублялся в чрево второго этажа загадочного дома, оставляя за спиной нечеткие контуры запертых дверей и собственное прошлое, поскольку монотонность окружающего мира идеально способствует подобному времяпрепровождению.

Я вернулся к тому, от чего убегал.

Стоп! Что-то привлекло мое внимание. Как это обычно бывает? Сначала твой взгляд цепляется за нечто, и лишь спустя какое-то время приходит осознание того, что случилось с тобой. Когда ты наконец начинаешь понимать, что именно тебя заинтересовало, во Вселенной успевают погибнуть несколько безымянных галактик.

Я стоял.

Стоял и смотрел.

Смотрел на одну из дверей.

Контур этой двери был четче, чем у остальных.

Контур был четче потому, что через щели по ее периметру из квартиры, располагавшейся по ту сторону, сочился черный свет.

Глава 5

Черный свет, проникающий в коридор. Что может быть интереснее посреди унылого однообразия?

Я подошел к двери и постучал. Изнутри мне ответили. Однако я не понял ни того, что мне сказали, ни того, кому именно принадлежал голос - мужчине или женщине, - хотя было в нем что-то неуловимо знакомое. То, что развеяло мои сомнения.

Я толкнул дверь, и она открылась.

Ослепляющий мрак хлынул на меня из проема, словно волна во время цунами. На несколько секунд я потерял ориентацию во времени и пространстве. Чернота резала глаза. Мне даже пришлось зажмуриться, чтобы было не так больно. Поэтому, делая шаг вперед, я совершенно не представлял, куда вхожу.

- Вот и ты, - сказала она.

- Вот и я, - улыбнулся я в ответ, все еще жмурясь.

Так непривычно было улыбаться после стольких лет борьбы с собственной пустотой, что я ощутил легкий мышечный дискомфорт в области скул.

- Можешь открыть глаза, - ее голос стал отчетливым и хорошо узнаваемым, все также пропитанным неуемной энергией, которая притягивала меня когда-то.

- Белка… - прошептал я.

- Белка, - подтвердила она. - А ты, смотрю, до сих пор не любишь имен.

- Нет, - согласился я, потирая глаза.

У меня нет любви к именам, потому что они обезличивают человека. Имена, по сути, нужны лишь для того, чтобы отличать одного от другого, как овец в стаде, да для подчеркивания статуса, хотя, ведь если таракана назвать Игорем, он же от этого не станет нам собратом.

Я давно избавился от данного клейма, предпочтя ему краткую характеристику, выраженную в псевдониме, подчеркивающим мою уникальность.

После белого и черного глаза непозволительно медленно привыкали к светло-бежевому цвету комнаты. Я не сразу увидел ее, стоявшую возле окна, по ту сторону которого растекался омерзительной яркостью солнечный день неизвестного мне времени года. Одетая в белоснежную рубашку, едва прикрывавшую верхнюю треть бедер и скрывающую большую грудь, она демонстрировала мне свои милые босые ноги, прямо как та девушка из воспоминаний, к нежной коже которых мне всегда хотелось припадать и припадать губами. Выкрашенные в светлый цвет волнистые волосы спадали на ее плечи и лицо, и ей периодически приходилось откидывать их назад, чтобы не мешались.

А вот на лице я все никак не мог сфокусироваться. Поначалу мне казалось, что это из-за того, что мои глаза еще не привыкли к переходу от одного освещения к другому, а затем вдруг осознал, что все дело в нем самом. Оно не имело четких черт, постоянно меняясь, словно на видео, созданном с помощью искусственного интеллекта. И лишь большие зеленые глаза лукаво смотрели на меня, завораживая постоянством формы. Этот адский калейдоскоп был неприятен и сразу же начал раздражать.

- У меня от тебя кружится голова, - честно признался я.

Она рассмеялась, а затем громко скомандовала:

- Идем!

- Куда?

- Я хочу «Прагу» с чаем.

- Как и тогда?

- Когда тогда?

- Ты знаешь.

- Знаю, - хихикнула Белка.

Я протянул руку, возводя темный диван в углу комнаты, и усадил ее за стол. Наши осенние куртки уже висели на вешалке, где им и положено было быть. Я сел рядом. Пространство перед нами расширилось до размеров кафе. Яркость невидимой улицы сменилась серым видом на проспект, что лежал за высоким окном, возле которого за таким же, как и у нас, столиком сидели мужчина с девочкой.

На какой-то миг они вдруг исчезли, а по проспекту с воем сирен промчались шестиколесные «автозаки». Но ведь это было после… Я тряхнул головой, возвращая осень.

- Ты чего? - удивилась она.

- Так, - пожал я плечами, - лишние мысли.

Глава 6

- Не бывает лишних мыслей, - произнесла Белка не свои слова, - бывают несвоевременные.

Она взяла чайную ложечку, сковырнула небольшой темно-коричневый кусочек «Праги» и медленно отправила его в постоянно меняющийся рот, обрамленный манящей пухлостью как бы пульсирующих губ. Некоторые женщины едят так вкусно, что порой сложно оторваться от наблюдения за ними во время совместной трапезы. Белка была из их числа. Однако в этот раз мне было тяжело на нее смотреть.

Я добавил себе в чашку горячего чая из стеклянного чайника, принесенного услужливо растворившимся в вечности юным официантом. Его я не видел, но знал, что он находился где-то там, вне поля моего зрения, словно суслик, в существование которого можно было только верить. Он и потом там будет, когда ее не станет, и также принесет мне кусок «Праги» и чай, которые вызовут у меня только грусть. Поэтому этому «потом», решил я, силясь отогнать тяжелые мысли, не место здесь.

Если бы только я мог сдерживать эти потоки в голове. Если бы я только мог…

- Я хочу, чтобы ты пошептал мне, - улыбнулась Белка.

- Вот прям здесь?

- Угу, - кивнула она.

- А что именно?

- То, что ты мне писал.

- Кхм! - слегка смутился я.

- Я хочу.

- Ладно, - после небольшой паузы все же согласился я и подвинулся к ней поближе.

Белка позволила мне убрать волосы, чтобы я мог приблизиться губами к ее уху. Я обнял ее, чувствуя, как сердце превращается в адский барабан, запертый в грудной клетке, дабы истязать своего хозяина, и начал шептать.

Не помню, что именно я говорил. Да и какое это имеет значение? Думаю, Белка тоже не особо вдавалась в подробности произносимого, наслаждаясь ощущением горячего дыхания на коже и мурлыкающего тембра. Мужчина ничего не может поделать со своим голосом, если он желает женщину, поэтому, слушая, она с точностью морского барометра может определить степень его вовлеченности в игру, чтобы с легкостью им манипулировать. Но, к сожалению, так мало тех, кто умеет слышать, и уж тем более - слушать.

Находясь слишком близко к ее телу, я ощущал, как изменялся ее аромат, когда искусственные нотки духов уходили на задний план, уступая место более сильным природным оттенкам, как растет температура ее кожи, от прилившей крови, как ее тело слегка дрожит от волнения. В этом не было ничего необычного, и в тоже время то, что происходило между нами, являлось настолько интимным, что мужик, который пришел в кафе с девочкой, явно занервничал, как я успел заметить, когда на него случайно упал мой взгляд.

- Мне кажется, - прошептал я, - в этом зале кто-то взволнован больше нас с тобой.

Белка засмеялась. В ее зеленых глазах заиграли веселые огоньки. Вернее, они заиграли в моей памяти, и я вновь сделал то, что и тогда: подался вперед и поцеловал ее улыбку.

И не было тогда ничего вкуснее губ желанной женщины с нотками «Праги» и черного чая с жасмином.

Глава 7

Я стоял возле входа в метро, сжимая в левой ладони кругляшок подаренного ею бронзового амулета, и вглядывался во мрак, что ждал меня с другой стороны массивных дверей из стекла и алюминия. Над головой бледной голубизной растеклось чуждое мне небо не родного города. Я чувствовал его неприятную тяжесть, от которой меня могло спасти лишь прохладное подземелье, забитое равнодушными телами разнообразных людей.

- Ты чего застыл? - спросила Белка, устремляясь вперед.

Я встрепенулся и нырнул вслед за ней под бетонный свод.

- Хочу доехать с тобой до твоей станции.

- Приятно, - она улыбнулась.

Из-за оглушительного грохота в вагоне метро невозможно было разговаривать, поэтому я просто обнимал ее, стоя рядом. Белка прижималась ко мне, и я чувствовал, что возбуждение, рожденное в кафе, все еще тлеет внутри нее.

Через несколько станций мы расстались.

Я стоял на платформе, с тоской глядя ей вслед, а она с каждым биением моего сердца становилась все дальше. Вскоре Белка скрылась из вида. Смотреть в пустоту, рожденную ее уходом, не было сил, поэтому, прошептав: «Если бы я только мог…», я перешел на противоположную сторону станции.

Вскоре подъехал поезд. С громким шипением закрылись двери. Перед моими глазами оказалась надпись «Не прислоняться».

- Да я и не собирался, - усмехнулся я, отворачиваясь, и тут же мой взгляд поймал знаменитое «Выхода нет».

Я закрыл глаза, с силой сжал амулет и неожиданно почувствовал, что в моей руке вовсе не он. Действительно, пальцы левой руки надежно обхватывали пластиковую ручку носилок, на которых лежал завернутый в простыню свежий труп. Я неспешно катил их по подземному переходу, громыхая маленькими колесами по неровному бетонному полу. Спешить не имело смысла. Все равно дежурной медсестре еще надо было дойти до приемного покоя, чтобы сделать запись в журнале и взять ключ от массивной черной двери, за которой находился четырехуровневый холодильник. Если данная поездка в смену была первой, то она чем-то напоминала лотерею, поскольку ты никогда не знал заранее, какие из уровней окажутся свободными. А поднимать тело под потолок было тем еще развлечением.

Я добрался до двери и приставил каталку с носилками к стене, чтобы она не мешалась в проходе, хотя в это время вряд ли кто-нибудь мог проехать здесь: буфетчицы уже развезли тележки с ужином по отделениям под пристальным взором местных котов. Я посмотрел наверх. Действительно, подвальные жители были на своих постах: в тени под потолком над обмотанными облезлой тканью трубами блестели две пары зеленых глаз.

- Кис-кис! - просто так позвал я. Но хитрые животные и не думали реагировать на мой призыв, явно ощущая себя на голову выше какого-то там санитара.

- Кис-кис-кис! - повторил я попытку пробить стену игнора между мной и представителями семейства кошачьих. Те же даже не смотрели на меня. Их взор почему-то был прикован к каталке с носилками.

По светлой ткани простыни начало расползаться алое пятно.

- Твою же мать! - сквозь зубы процедил я, совершенно не представляя, что там могло кровить. Даже случайно выдернутый подключичный катетер не привел бы к подобному.

Я откинул простыню и застыл в изумлении: в левой половине груди покойника зияла округлая дыра с рваными краями, которой там не должно было быть в принципе, поскольку он умер в терапевтической реанимации, а не в хирургии. И хрен его, соответственно, знает, откуда взялась эта рана, которой, разумеется, сразу же заинтересуются менты, когда патологоанатом из соседней больницы им сообщит о находке. Этого геморроя еще не хватало…

Вдруг где-то рядом раздался громкий удар, заставивший меня буквально подскочить на месте.

- Что за черт? - выругался я.

Удар повторился, и у меня мгновенно пересохло во рту, поскольку я осознал, что бьют по черной двери комнаты с холодильником, причем с другой стороны. Насмотревшись за год работы санитаром на трупы, в случаи воскрешения, как и во всяких там зомби, я не верил, но мне все равно стало как-то не по себе.

В дверь вновь ударили. Там, определенно, кто-то был.

- Эй! - громко позвал я. - Кто там?

Удар.

- Сейчас принесут ключ, и мы вас выпустим.

Удар.

Кошки зашипели под потолком.

- Вы-то еще чего тут? - раздраженно буркнул я на них, ловя краем глаза какое-то движение на носилках.

Кадавр, которого я несколько минут назад привез сюда, начал медленно подниматься.

Глава 8

Я никогда не являлся особым любителем употребления ненормативной лексики в повседневной жизни, но в тот момент находился в такой ситуации, когда все известные и неизвестные мне бранные слова как-то сами выплывали из глубин подсознания и вырвались наружу под аккомпанемент настойчивых громких ударов в черную дверь. С огромным удивлением и все нарастающим страхом наблюдал я за тем, как человек с кровавой дырой в груди, скончавшийся менее часа назад, медленно садился на носилках, на которые мною же вместе с дежурной медсестрой был переложен с койки.

Разум отчаянно сопротивлялся всякой попытке поверить в реальность происходящего, и, видимо, по этой причине не мог определиться с тем, каким именно образом ему на это реагировать. В результате я матерился и наблюдал за трупом, не в силах сдвинуться с места.

Но самым диким оказалось то, что, когда с кадавра сползла кровавая простыня, я разглядел его лицо и узнал в нем самого себя, только гораздо более молодого. У него не было моих морщин, голову еще не тронула седина, да и волосы на теле особо не кустились.

Мертвый я наконец сел и повернул голову в мою сторону, словно бы хотел посмотреть на меня своими серыми безучастными глазами с расширенными зрачками.

- Как? - просипел я.

Он не ответил. Затем покойник начал спускать с носилок ноги.

Разум, отошедший от первичного потрясения, все же принял решение не дожидаться того, когда моя молодая копия подойдет ко мне, и дал телу команду бежать.

И я побежал. Побежал, что было сил, даже сначала не задумываясь о том, что устремился не в нужную сторону. По уму, мне бы следовало спешить к лестнице, выход на которую находился рядом лифтом, чтобы покинуть подвал и скрыться в недрах больницы, однако ноги уносили меня прочь от спасительного выхода туда, где располагался запертый пищеблок. Я бежал к тупику.

Мимо меня проносились электрические щитки, запертые двери в технические помещения, темно-коричневые плитки, которыми были облицованы стены, слились в бурую массу керамического потока. Вскоре стали появляться прямоугольники темных окон с закругленными углами, поручни, лица людей, с удивлением смотрящих на пробегающего мимо них человека. Грохот выбиваемой двери за спиной сменился монотонным металлическим постукиванием по стыкам рельс колес. Я вновь оказался в вагоне электропоезда.

Не в силах больше бежать, я вцепился в вертикальный поручень возле выхода и согнулся пополам, жадно ловя ртом пропитанный ароматом креозота теплый воздух метро. О, этот пьянящий аромат! Мы, ищущие радости в химии, совершенно не думаем о том, что с самого детства являемся наркоманами подземки. Этот запах проникал в мои легкие, впитывался в кровь и растекался по телу, возвращая ему былую бодрость. Я постепенно приходил в себя, и вскоре начал ощущать боль в левой ладони. Она была сжата в кулак. Когда я расслабил пальцы, то увидел кружок подаренного Белкой амулета с выступающими на нем символами двенадцати созвездий.

Хмыкнув, я положил подарок во внутренний карман куртки, а в следующий миг в вагон хлынул поток яркого слепящего света. Состав вынырнул из-под земли и теперь несся по мосту над белоснежной пустотой, в которой мифическим Левиафаном высилось мужское лицо циклопических размеров.

Я хотел было закричать от дикого ужаса, однако спазм сдавил мое горло. Внезапно я осознал, что передо мной высилось мое же собственное лицо. И этот титанических размеров я с внимательной грустью смотрел на меня, смотрящего на него, смотрящего на меня…

Мое сознание словно бы расщепилось, одновременно существуя в бесчисленном количестве мест, как свеча, поставленная между двумя зеркалами. Меня закрутило в этой болезненной бесконечности так, что я почувствовал острое желание желудка извергнуть свое содержимое в сияющее ничто этого безжалостного мира.

Чтобы хоть как-то сдержать физиологический порыв, я сделал глубокий вдох и зажмурился.

Глава 9

Свет померк. Наверное, состав нырнул под землю. Тошнота отступила. Я c облегчением хотел было сделать вдох, но вместо воздуха в мое горло хлынула холодная вода.

Полностью утратив ориентацию в пространстве и, соответственно, не понимая до конца, где находятся верх и низ, я ощутил острый приступ паники и начал отчаянно барахтаться, в надежде хоть где-нибудь всплыть. Вскоре легкие начали гореть от недостатка кислорода, и мысль о смерти предательски запульсировала в голове.

«Не хочу», - подумал я и с удвоенной силой заработал руками и ногами.

Мои хаотичные потуги все же увенчались успехом: вода расступилась, опуская меня, и моего лица коснулись холодные пальцы свежего воздуха. Я сделал шумный вдох, раскашлялся и наконец-то открыл глаза, чтобы понять, где оказался. Неведомая сила перенесла меня прямо из вагона метро на самую середину не очень широкой реки. Ее течение куда-то увлекало мое тело. Я повернулся и увидел, что меня несло к дамбе, из которой остриями трезубца торчали невысокие строения из красного кирпича. У меня совершенно не было желания испытывать судьбу прохождением рукотворного порога, поэтому я поплыл к берегу. Мокрая одежда тянула меня на дно, однако мне все же удалось добраться до пологого берега, густо заросшего травой.

Выбравшись на сушу, я упал навзничь и, не в силах больше пошевелиться от усталости, тупо уставился в серое небо. Черными галками по нему скользили тела каких-то птиц, вычерчивающих причудливый, но непостижимый моему разуму узор. Наверное, если бы они могли оставлять за собою чернильный след, мы бы давно узнали, что эти пернатые твари думают о нас. И сдается мне, ничего бы хорошего в их словах не было.

Рядом раздался громкий лай. Я с трудом повернул голову на звук. По траве несся бежевый лабрадор. Собака пробежала мимо меня, даже не заметив.

«Ну и хрен с тобой, - подумал я, грустно улыбнувшись. - Всегда хотел быть малозаметным. Вот и добился некоторых успехов в мире животных…»

Вслед за собакой на берегу показалась Белка. Да, ошибки быть не могло - в мою сторону двигалась именно она, одетая в белые кроссовки, черные джинсы и коричневую кожаную куртку. Как я узнал ее? Не знаю. Наверное, сердцем. За время нашей разлуки волосы ее немного потемнели. Лицо же все также было расплывчато, и лишь глаза были четкими, зелеными и грустно глубокими.

Нет, они же должны были быть живее.

Я не понимал…

- Моя, - улыбнулся я.

Однако, как и собака до этого, Белка не видела меня, что было несколько странным. Я словно и не существовал там и тогда.

Вдруг незнакомый мужской голос окликнул ее. Она остановилась и обернулась. Рядом с ней, будто материализовавшись из воздуха, возник мужчина. Он обнял ее и поцеловал.

Боль тупым копьем пронзила мою грудь. Я смотрел на них и не мог сделать и вздоха, ощущая резь в глазах из-за внезапно выступивших слез.

Как же это все было банально, предсказуемо и чудовищно невыносимо…

А чего еще я хотел добиться, исчезнув?

- Прости меня, - только и смог выдавить я из себя. - Прости!

В следующее мгновение что-то схватило меня за ноги и с силой потащило к воде.

- Нет! - закричал я. - Пустите! Дайте мне побыть рядом с ней!

- Говорил же, что надо было его спеленать, - раздался грубый мужской голос. - Проблем бы не было. А ты все: «Укола хватит - он же не слишком буйный».

- Да вижу, - отозвался второй, чуть более высокий.

- Всю стену, мать его, умудрился загадить, а отмывать нам. Втащил бы тебе, гад, да нельзя.

- Ладно, чего теперь?

- Тащим в палату, а там разберемся.

Глава 10

С моей стороны было бы большой ошибкой просить лечащего врача вернуть меня в изолятор после того, как я умудрился создать на его стене целый мир. Кирилл Васильевич, конечно, так прямо мне об этом не сказал, но те паузы, что он делал, когда по-отечески отчитывал меня за устроенный беспорядок, были красноречивее неоновой вывески одного из стриптиз-баров, мимо которого мне не раз доводилось проезжать по пути с работы. Он не поверил в реальность существования моего мира, назвав то, что случилось со мной всего лишь аудиовизуальными галлюцинациями на фоне психического перенапряжения. Идиот, даже не обративший внимания на круглую отметину на моей левой ладони, в которой я сжимал амулет. Это было единственным, кроме боли, что мне удалось забрать оттуда…

Определенно, мое буйство, которое могло послужить поводом для помещения меня в изолятор, наверняка привело бы к тому, что вместе с обездвиживающим уколом в плечо я получил бы надежные объятья смирительной рубашки, что меня никак не устраивало, ведь для того, чтобы рисовать, требовались свободные руки. Проникнуть внутрь самостоятельно также не было возможности, поскольку помещение всегда запиралось на ключ, хранившийся на посту у дежурной медсестры.

Но я должен был вернуться туда, чтобы попытаться все исправить.

Разумеется, я искал иные пути, ведущие в мир по ту сторону стены. Для начала я пробовал нарисовать вход на альбомном листе, однако кривой рисунок так и остался кривым рисунком. Забрать же восковой мелок с собой в палату не получалось, поскольку медицинский персонал, как мне показалось, почему-то стал пристальнее следить за моей персоной. Каждый день я подвергался неприятному обыску на предмет наличия у меня письменных принадлежностей.

Ну что за бред? Как можно было навредить кому-то восковым мелком? Разве только заставить кого-то его проглотить, чтобы затем он встал у бедолаги поперек горла. Мне-то это зачем? Я никогда не наблюдал за собой подобных наклонностей. Я ведь всего лишь хотел заново нарисовать дверцу, ведущую в маленький двухэтажный домик с уходящими в бесконечность коридорами и единственной незапертой квартирой…

Решение я нашел на удивление быстро. Обломок мелка мне принес, спрятав в ноздре, мой сосед, периодически обращающийся в пса. Правда, за это пришлось почесать брюхо тридцатипятилетнему амбалу да позволить ему погрызть мой левый тапок.

Обтерев мелок от слизи о край простыни, я притаился за панцирной койкой и повторил ритуал, проделанный мной в изоляторе. Основа. Прямоугольник дома. Двухскатная крыша. Дверь. Окно. Сосед попросил меня еще нарисовать сторожевого пса, но был мягко послан на охоту за дикими котами в непролазных джунглях Берберии. Радостно тявкнув, он выбежал из палаты.

Я сделал глубокий вдох и потянулся к двери…

Но, как говорится, хер там плавал. Кривой домик на голубоватой стене так и остался всего лишь свидетельством акта моего вандализма по отношению к казенному имуществу.

От досады у меня опустились руки. Я повалился на кровать. Она жалобно лязгнула подо мной металлом сетки. И острое желание умереть навалилось на меня неподъемной глыбой.

Уж лучше бы это было глубокое безразличие или душевная тошнота, вызванная действием всепоглощающего вакуума моей внутренней пустоты, чем отчаяние от постепенно растекающегося по кровеносным сосудам чувства безнадежной беспомощности, в котором я бы растворился, словно в чане с сильной кислотой.

«Думай! Думай! Думай! - долбил я свой разум. - Должно быть решение. Должно… Ключ на посту. За постом следят. Надо увести их оттуда…»

Усилием воли я кое-как заставил свой мозг работать. Со скрипом из-под шестерней сознания начали выскакивать нужные мне мысли - кирпичики плана. Я принялся выстраивать из них лестницу к своей ослепительно сияющей цели…

Глава 11

Как-то в одной и моих прошлых жизней меня назвали манипулятором. Я возразил, что это глупости, потому что людьми надо управлять осознанно. Я же всего лишь добивался рождения в них тех или иных эмоций. Наверное, для меня бы больше подошло определение «эмоциональный вампир», прекрасно подходящее для псевдопсихологической колонки какого-нибудь дешевого журнала для бедных на ум представительниц противоположного пола, впихнутой между разделами «Кулинария» и «Брак и семья». Надо же мне было чем-то кормить пустоту внутри. Да и все происходило как-то само собой, на добровольной основе, без использования каких-либо специально разработанных для этого методик... Нет, с тем определением тогда я был категорически не согласен. Тогда…

Что есть сумасшедший? Это человек с повреждением разума. Он не может воспринимать окружающую его реальность такой, какой требует от него общество, за что и подвергается лечению. Однако же сумасшедший может чувствовать, ведь эмоции сидят в нас гораздо глубже когнитивных функций. Таким образом, у меня в руках был замечательный инструмент, с помощью которого я мог реализовать задуманное. Оставалось только подобрать нужное время для того, чтобы обратить вялый хаос, царящий в коридоре в могучую движущую силу, сметающую все на своем пути.

И я принялся за работу, тонко и методично выстраивая из страхов моих соседей своеобразную цепочку костяшек домино, чтобы в определенный момент, подтолкнув одного, запустить необратимый момент обвала мнимого порядка, создаваемого персоналом отделения.

Я ходил между ними, я слушал каждого, с легкостью определяя страхи, и буквально несколькими словами закладывал в их души семена сомнений. Коля-Шахматист боялся собак - я намекнул ему, что в отделении завелся бешеный пес, который умело скрывается от людей, ожидая момента, когда можно будет вцепиться кому-нибудь в горло. Витя-ФБР ужасно переживал по поводу того, что зарубежное государство постоянно следит за ним. Кто мог мне помешать намекнуть ему, что в медсестры закладывают специальные жучки в капсулы, которые дают нам под видом лекарств. Толя-Пришелец искренне верил в то, что его регулярно похищают представители иных миров ради загадочных экспериментов. Я всего лишь намекнул ему, что по всем признакам за ним скоро вновь прилетят, только на этот раз сотворят с его телом нечто ужасное…

Наверное, на подготовку у меня ушло порядка двух недель. Точно сказать не могу, потому что время в нашей богадельне текло по каким-то своим законам, то ускоряясь настолько, что солнце, казалось, мелькало за окном, то, наоборот, застывало мучительным мгновением, и мир вокруг меня словно бы оказывался запертым внутри эпоксидной смолы. Однако в конечном итоге я закончил работу, и мне оставалось лишь нарушить равновесие первой костяшки…

Сквозь покрытые слоем пыли матовые стекла окон, расчерченных тенями установленной по ту сторону решетки, в рекреацию отделения вливался медово-желтый свет начавшего свой спуск к краю земли солнца. До приема вечерней порции препаратов оставалось несколько часов. Мои соседи, каждый внутри тюрьмы собственного сознания, хаотично распределились в пространстве, совершенно не мешая санитарами и медсестре пребывать в дурманящей дреме усталости конца еще одного монотонного рабочего дня. Кстати, а мне ведь иногда казалось, что и их тоже за какие-то грехи заперли здесь вместе с нами. Эта мысль вновь встрепенулась в моей голове, но я подавил ее, потому что наступила пора действовать.

Я подошел к своему соседу-амбалу и предложил поиграть в «Апорт». Он с неописуемым восторгом согласился и бросился за мной. Я улыбнулся, снял левый тапок и швырнул его ровно под столик, за которым в буддийской задумчивости сидел над своими фигурками Коля-Шахматист.

Глава 12

Опрокинутый стол. Разлетевшееся по полу черно-белое картонное воинство. Истошный визг Коли-Шахматиста. Радостный пес с тапком в зубах несется ко мне, сбивая с ног Толю-Пришельца. Тот, думая, что начался очередной процесс его похищения с криком: «Они вновь явились за мной!» заползает под койку на глазах у взволнованного Вити. Вой Коли из коридора и странное поведение соседа приводят его к мысли о том, что агенты чужого правительства включили специальный источник излучения, резонирующий с чипом, находящимся где-то в теле. Витя выскакивает из палаты, где скулит перепуганный Толя, и старается обкусанными ногтями разодрать свою грудь, чтобы извлечь из глубин своего тела инородный предмет. Санитары бросаются к нему, чтобы не дать покалечить себя. Медсестра бежит в процедурный кабинет - набирать в шприц лекарство, не дожидаясь прихода врача.

Из палат высыпают остальные пациенты. Некоторые, видя кровь и двух детин, держащих одного из их соседей, впадают в странное возбуждение, ведь, выходит, и правда, под видом животного мяса им частенько приносят человечину.

Хитрый Паук рвет на тонкие полосы простыню, чтобы поймать случайную жертву и высосать из нее соки. На эту роль прекрасно подходит Тихий скрипач, застывший в углу в соответствующей музыкальной позе.

Мой Пес, радостно лая, носится вокруг и дружелюбно бросается на людей, требуя внимания и ласки. Он уже забыл про мой тапок.

Шум. Суета. Организованный хаос…

Я осторожно обхожу возбужденные тела, приближаясь к посту. Никто не обращает на меня никакого внимания. В отделение забегают санитары с других этажей. Следом за ними торопятся медсестры со шприцами и врачи. Нескольких из них сбивают с ног и пытаются утащить внутрь палат. Женщины кричат.

Паника нарастает. Так и должно быть.

Роюсь в ящиках стола. Наконец-то нахожу ключ. В плечо мне впивается что-то острое. Черт! Отталкиваю медсестру. Она падает на пол. Дальнейшая ее судьба мне не интересна. В плече торчит одноразовая игла. Успела ли она ввести препарат? Не знаю. Мне надо торопиться - иначе все было зря.

Бросаюсь к изолятору. Включаю свет - выключатель снаружи. Отпираю дверь. Захожу внутрь. Притворяю дверь за собой, чтобы никто меня не видел. Запереть ее изнутри все равно нет возможности.

Та стена! Нет! Эти скоты уничтожили мой мир, превратив в смазанное серое пятно. Они убили всех! Но я не должен сдаваться. Я должен все вернуть.

Где? Блядство! Мелок! Я забыл. Забыл! Как можно быть таким тупым?

Думай… Думай…

Игла! Вырываю ее из плеча и начинаю методично царапать запястье, чтобы добраться до сосудов. Из рваной раны сочится густая алая кровь. Бросаю иглу на пол. Макаю палец в кровь и начинаю рисовать алый мир.

Земля.

Дом.

Крыша.

Окно.

Дверь.

Вбегаю в подъезд. Все залито кровью. Она сочится через щели запертых дверей, через замочные скважины. Повсюду царит алый мрак.

Несусь на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Окровавленное сердце в терновом венце, пульсирует на стене там, где я его и оставил.

Лестничная клетка. Коридор. Вперед!

Где дверь? Где она?

Вижу. Вижу!

Уже не стучусь. Хватаюсь за дверную ручку и распахиваю дверь.

Алая комната. Посреди нее на полу лежит Белка. Пропитанная кровью некогда белая рубашка распахнута, обнажая рваную рану в которую от шеи и до края трусиков превратилось ее тело. Ее внутренности пульсируют. Я вижу, как едва-едва бьется сердце, чуть раздуваются еще не до конца спавшиеся легкие…

Неужели это я сотворил с ней такое?

«Сейчас, - шепчу. - Сейчас, моя хорошая!»

Я подношу к ней израненную левую руку. Моя кровь капает на ее тело. Только так я могу ее спасти. Только так я могу восстановить ее целостность.

«Ты пришел», - шепчет она.

«Да. Молчи…»

Ее лицо больше не меняется. Она целое, четкое. Оно бледное в кровавых разводах.

И лишь глубокие зеленые глаза с невыносимой тоской смотрят на меня.

«Ты был для меня всем. Я ждала тебя. Слишком долго ждала. А потом появился он. Я же не могла вечно оставаться одна. Знаешь, мы с ним похожи, поэтому часто мне с ним бывало очень сложно. Но он все-таки был, а ты - нет...»

Я знаю. Я все это знаю.

Как же медленно затягиваются ее раны. Я уже начинаю чувствовать легкое головокружение. Не знаю, от кровопотери ли или от лекарства. Я должен поторопиться. Но как же медленно идет моя кровь.

Где-то на полу должна быть игла. Поднимаю ее. С трудом раздираю правое запястье. Как же жжет! Но теперь, по крайней мере, кровь идет лучше.

Она почти восстановилась. Я спасаю ее.

«Ты становишься прозрачным».

«Я отдаю тебе свои цвета, чтобы ты жила. Только так я могу…»

Она что-то еще говорит мне, но я уже не слышу. У меня звенит в ушах. Мир плывет перед глазами, его края уже поглощает темнота.

«Ты любила меня, а я не смог быть с тобой», - говорю ли я это или это только моя мысль? Безразличие заполняет меня.

Я больше не могу думать...

Я больше ничего не могу…

Я больше…