По острию каната

Глава 1

Пролог

После дождя сгустился небольшой туман и сумрак; они проникали даже в мою серую разбросанную комнату, делая её еще неуютнее. Через приоткрытое окно послышались первые удары колокола, вечерня. С некоторых пор я стал ненавидеть этот звук до скрипа в зубах; этот звук сделался мучительным для меня, как звук пытки.

Я подорвался с кровати, где корчился, пытаясь заглушить ломоту в костях и бросился к окну. Тяжело дыша, будто от кровати до окна был не метр, а несколько километров, захлопнул со злостью фрамугу.

В этот момент экранчик телефона пискнул и загорелся жёлтым, пришло сообщение. Я, словно дикий зверь, впивающийся в долгожданную добычу, дрожащей рукой подхватил его, прочитал. Незнакомый номер сообщал: третья клумба у дороги. И координаты.

Потом этот номер больше нигде и никогда не появится, и, если писать или звонить на него, то ни за что не ответит. Он канет в неизвестность. Так у Ярика было заведено. А мне и не нужны были никакие дополнения, и так всё прозрачно. Непонятно с откуда взявшейся прытью, я вскочил, запихнул ноги в уличные боты и, перескакивая через две, а то и три ступеньки, спустился вниз по лестнице.

У подъезда неприятный холодок позднего августа обхватил мои руки, грудь под расстегнутой рубашкой, но мне было все равно. Быстрее туда; я обогнул угол дома со двора и отсчитал третью клумбу. Подумаешь: счёт до трех - один, два, три... Но я, уподобившись первокласснику, высунув указательный палец, дотошно-пристально просчитал:

- Один, два, три.

Чтобы не дай Бог, не ошибиться. Ошибка - это на минуту длиннее до заветного мгновения, это вытягивания терпения, это невозможность. Нет, ошибиться нельзя:

- Один, два, три...

Вот она, третья клумба от дороги; обычная автомобильная шина, заваленная на половину землей, в центре вымахали несколько кустов высоченных мальв, я помнил из детства, такие росли у бабули вокруг дома. Но сейчас было просто пофиг и на мальвы, и на бабулю; я бросился, как подкошенный, на колени около клумбы и провёл рукой по кругу за ободком шины, там где по краям качались маленькие невзрачные цветочки ноготков.

Пальцы нащупали спичечный коробок. На моём лице растеклась довольная улыбка и облегчение ударило в руки и ноги, лишая их прочности, тело размякло от предвкушения. Спичечный коробок в клумбе - какая малость и ненужность для тех, кто проходил мимо, спеша по своим важным делам и непонимающе взглядывая на меня. И какая жизненная важность для меня, заменяющая целый мир.

Я шёл по канату, натянутому по краю бездны, и не понимал этого. Я мог сделать лишь шаг вправо и оказаться на твердой каменной поверхности скалы и с ее вершины созерцать мир. А мог шагнуть влево и ухнуть в бездну, что зияла снизу своей пастью.

Что я безвольно и сделал - быстро зажал коробок в руке и, поднявшись, направился в квартиру, торопя каждый шаг, приближающий меня, как мне казалось, к блаженству, а на самом деле - толкающем в ту самую отвратительную безысходность пропасти, что простиралась внизу.

Глава 1. "Детство, отрочество, юность" не по Толстому прошедшие...

Утро было пасмурное; дождя ещё не было, но в серых тяжелых облаках, в шумно раскачивающихся деревьях, в самом воздухе таилась и нарастала огромная грозовая сила. И от этого было тревожно и неуютно. Как и у нас дома. Накануне мой физрук "лично пригласил" родителей на беседу к директору школы. И они, конечно зная вчерашнее происшествие, догадывались, о чём пойдёт речь.

Во время завтрака мама неестественно суетилась, лишь бы не затронуть тему моей первой выпивки с друзьями, отец молчал, стараясь не смотреть на меня. В нём боролась злость и чувство облегчения, что по-настоящему чего-то чудовищного не произошло.

А мне было до жути плохо. Еле -еле проведя ночь, ворочаясь и проваливаясь иногда в полудрёму, я наконец дождался рассвета. Но и он не принес облегчения. Сильно болела голова, неистово хотелось воды, хотелось вот просто подойти к полному тазику с водой, засунуть туда голову и пить воду взахлёб. Но броситься на кухне к воде, это означало - признаться перед родителями, что мне плохо, такое признание было постыдным; хотелось показать им, наоборот, что всё нормально и ничего неестественного не произошло. Но не получалось: есть я совсем не мог, жажда просто разрывала.

В школе меня оставили у дверей кабинета , а родители направились к директору. Если честно, мне было абсолютно всё равно, что они там обо мне будут говорить; так меня мутило и раскалывалась голова, что подобные мелочи, как вызов родителей на беседу, даже меня не волновали. Так плохо мне не было даже во время болезни, когда я прошлый год осенью почти неделю валялся с температурой под сорок, думая, что умираю. Я уселся на стул и прислонился спиной к стене, закрыл глаза.

Это сегодня всё моё нутро выворачивалось наружу, а вчера я чувствовал себя королём. После уроков Толька, долговязый прыщавый парень, мой одноклассник, любитель втаскивать нас в разные ситуации, за которыми неизменно следовали беседы у директора школы, махнул нам с Димкой, мол: идите, чего покажу. Он повёл нас за школьную котельную, где ещё не начались отопительные работы в этом году, поэтому там никого не было и висел замок. Рядом несколько лавок повидавших виды, и за одной была приставлена бутылка водки, припрятанная в осенней поникшей траве. То ли кто-то забыл, то ли затаил на будущее. И как только Толька набрёл на неё здесь. Он хитро сощурился, дойдя до места, и торжествующе ткнул пальцем:

- О!

Мы с Димкой переглянулись, немного растерявшись и ещё не предугадывая, на что он нам намекает. Толян же, уже подхватив бутылку, умело скрутил с неё блестящую крышку, прихватив рукавом застиранной олимпийки. На мой немой вопрос, как так ловко можно справиться с крышкой, довольно буркнул, давая нам понять, что в своих познаниях питейного дела он намного круче нас сопляков:

- Не первый раз.

Сейчас, с высоты своего возраста, мне хочется крикнуть себе тогдашнему: слушай, малой, уметь открывать бутылки это совсем не круто. И не прикольно. Это вообще никак.

Но тогда, стоя посреди пустыря у котельной, мне казалось , всё, что делал Толька, действительно значимым; а он сам невольно приобретал в моих глазах маску кумира, поскольку других кумиров на примете не было.

Он отхлебнул прямо из горлышка бутылки и протяжно взвизгнул:

- Эх.

Видно было, что ему совершенно некомфортно и горько, но ударить перед нами в грязь лицом было никак не возможно, поэтому Толька не смел наморщиться, стараясь изо всех сил сохранить довольное выражение лица. Потом передал бутылку Димке, вытер лицо рукавом. Димка принял её стойко, но без особого энтузиазма. И, видимо, решил не рассусоливать и не оттягивать момент, пивнул и сразу сунул бутылку мне. Сам закашлялся, отвернулся.

Я стоял, держал бутылку двумя руками, и наверное вид у меня был настолько растерянный и напуганный, что Толян заржал. Надо было пить, я это понимал. Если отказаться, то потом издевок и даже подзатыльников не избежать.

Это мне сейчас, пройдя уже половину своего земного пути, понятно, что издевка Толяна в моей жизни ничего бы не стоила, но в тот миг это мне казалось самым страшным, что со мной может произойти. Я по неопытности поднес бутылку и, обхватив горлышко губами, наклонил ее. Жидкость струей ударила мне в горло, переполнила рот. Я от растерянности не додумался сразу же ее убрать, сделал два огромных глотка и лишь потом, проливая и захлебываясь, отстранил бутылку. Парни ржали на весь пустырь.

Действительность поплыла мимо меня; ощущение было словно внутрь бросили из топки лопату пылающих огнем углей. Из глаз брызнули слёзы, слёзы отчаяния и жалости к себе.

Толян, веселясь, похлопал меня по плечу, обнадёживая:

- Не дрейф, салагон, привыкнешь, легче будет. Давайте по второму кругу пробежимся...

После "забега" по третьему или четвертому, уже и не помню, кругу, мне стало невообразимо весело; так весело и легко не было ни в праздники, когда я получал подарки, ни после контрольных, когда объявляли хорошую оценку. Это было совершенно иное веселье: безудержное и бесцельное.

Когда бутылка опустела, мы, кое-как сгребя свои портфели, пошатываясь отправились в школу. Кто знает, какой чёрный демон нас туда понёс, но нам захотелось ещё пущего веселья. Ни о каких последствиях, наказаниях, да вообще ни о чем мыслей не было.

На школьном крыльце нам попался Лёха-заучка с параллели; видимо, заприметив нашу неестественную походку, остановился и, выпучив глаза, смотрел на нас через свои толстенные очки.

Я не могу подобрать слова, чтобы описать то состояние, тот приступ желания унизить другого и почувствовать себя всемогущим, и не могу, даже сейчас, вразумительно сказать, что на меня нашло. Но мне до боли захотелось растоптать эти его очки. Я подскочил и сдернул их.

- Чё ты пялишься, ботаник, - крикнул ему с ухмылкой.

Димон подлил масла в огонь:

- Наверное, он думает, что он самый умный.

- Кто самый умный? - Возопил Толян, на минуту вырубившись из действительности и потом вновь вернувшись.

- Да есть тут некоторые, - зло прокричал я голосом совершенно мне неподдающимся и шмякнул о каменное школьное крыльцо очки.

Лёха растерянно моргал и смотрел на нас, кажется, совершенно не понимая, что творится. Мы загоготали дружным хором и с улюлюканьем направились в школу.

В школе уже было пустынно и тихо. Гардеробщица, опершись на стойку, дремала. Две девчушки, по виду из начальных классов, у лавочки натягивали ветровки и о чем то переговаривались. Толян, проходя у раздевалки, махнул своей ручищей, отстраняя их с пути:

- Мелюзга...

Девчушек Толькин замах снес на пол; они упали и взревели в голос. Гардеробщица тут же открыла глаза, заголосила, подняла крик:

- Охламоны! Это че же творится? А ну топайте отсюда...

Ни о каких охранниках тогда еще в школах не слышали, поэтому останавливать нас особо было некому. А вопли старухи казались просто смешными. Мы ещё пуще загорланили:

- Ну догони нас, Яга?

- Слабо, носатая?

- Ути мы сердитые...

Гардеробщица смекнула обстановку и заорала уже о помощи на всю школу:

- Помогите!

Остановил нас физрук Виталий Николаевич, крепкий, еще не старый, бывший военный; неспешно вышел из спортзала нам на встречу и совершенно без жалости врубив кулачищем Толяну в лоб. Мы с Димоном, не дожидаясь очереди, отчего-то присели, закрывая голову руками.

Потом Виталий Николаевич сгреб нас за шиворот и развел по домам. Я жил дальше всех и уже идти не мог, ноги просто волочил. Он подталкивал меня и орал:

- Греби клешнями, чучело.

Портфель я потерял, он потом так и не нашёлся.

Дверь открыла мама. Виталий Николаевич как щенка закинул меня в коридор и без приветствий и объяснений сказал:

- Завтра с самого утра всем семейством к директору.

Мама даже закричать или испугаться не успела, так и присела с открытым ртом на стул у входной двери.

Отец высунулся, оценивая ситуацию, кивнул матери:

- Что?

- Вот, Виталий Николаевич из школы привёл.

Отец недовольно крякнул и поднял меня за ветровку, потащил в комнату; я почти по воздуху только и успевал семенить ногами. Он бросил меня прямо в одежде на кровать и матери приказал, не трогать и не жалеть.

А потом была самая чудовищная в моей жизни ночь. И такое же утро. Сидя у кабинета директора, хотелось провалиться в неизвестность или раствориться, стать невидимым. Той брутальности и признания, уважения среди пацанов, что так хотелось, почему-то после всего случившегося не прибавилось. Напротив, малолетки, проходя мимо меня, испуганно сжимались и старались побыстрее проскочить дальше, а старшие ребята кто откровенно ухмылялся, явно считая нас дебилами, а кто и пальцем у виска показывал. Заслужили мы своим поступком славу, только в обратном понимании.

Родители вышли из кабинета директора красные, как свекла. Отец тут же отвесил мне подзатыльник, это было больно и обидно - прямо на глазах всех, кто был в коридоре. Мама заступнически повисла у него на руке, шёпотом:

- Не надо, пожалуйста. Раньше надо было воспитывать.

Отец еще больше налился краской злобы; урча, пошел прочь.

- Иди к Тамаре Ивановне, - кивнула мне мама, - после уроков домой как штык...

И засеменила за отцом.

Я понял, что в кабинете родителям стали известны все подробности моего вчерашнего разгула. Позже я узнал, что родителей обязали выплатить ущерб Лёхиной семье, его большущие окуляры стоили довольно дорого.

Я вошёл. За большим лакированным столом сидели Тамара Ивановна и Виталий Николаевич. Директриса смотрела исподлобья зло; оно и понятно - такое происшествие в школе, достанется и ей. А физрук глядел мне прямо в глаза с брезгливостью и каким-то уничижением. От его взгляда я чувствовал себя дураком, маленьким и неказистым, как комарёнок, которого не за что уважать и любить и не жалко прихлопнуть тапкам. Неприятно, я вам скажу, чувствовать себя комарёнком.

- Ну, молодой человек, - громыхнула Тамара Ивановна, - слушаем вас. Какие будут объяснения сиим великим поступкам?

Я молчал.

- Когда извиняться пойдем, - продолжала она сурово.

- Это не я, - писк вырвался из моей груди едва слышно, я не узнал собственного голоса.

- Чего? - Тамара Ивановна наигранно приподняла очки, будто усиленно вслушивалось в сказанное.

- Это Толька их толкнул, - так же нерешительно шептал я.

Директриса не выдержала. Два кулака опустились на стол, заставив задрожать всё содержимое на нём. Она, тряхнув головой, вернула очки на прежнее место на переносице и разразилась:

- Их "не я", - передразнила она, нарочито кривляясь, - ты хоть понимаешь, что вы детей напугали? Анатолий получит своё, но и с тебя вина не снимается. Дурья твоя башка, ты понимаешь, что прямо со школьной скамьи в алкаши метишь? Ещё две - три таких бутылочки и всё! Спился наш мальчик, и поминай, как Максимку звали, иди искать его на теплотрассу! Зубы выпали, опух... Этого ты добиваешься, туда сразу после школы метишь?

Тамара Ивановна, остановилась, переводя дух, и громыхнулась в кресло.

- Отвечай, - утираясь платком, продолжила она кричать, - отвечай: в алкаши намылился?

Я стоял, оглушенный и раздавленный намеченной перспективой моей дальнейшей жизни. Мне не хотелось становиться ни опухшим, ни беззубым. Я почувствовал, что слезы сейчас хлынут из меня волной. Валерий Николаевич, приподнялся, собираясь что-то мне сказать, вернее всего - продолжить мысль директрисы, но сил у меня уже не было сдерживать наворачивающиеся потоки слез, и я опрометью бросился из кабинета.

Как раз прозвенел звонок и из всех дверей повылазили школьники, естественно, пуча на меня свои любопытные глазенки. Среди них была и Светка Сашина. Она училась в девятом, на год старше, и я считал ее самой красивой девчонкой в школе, замирал почему-то при ее появлении. А она всегда улыбалась и, видя мое смущение, махала мне рукой. Сейчас она не улыбалась, оторопела от моего бега и смотрела серьезно и даже кажется напугано. Ее взгляд ещё больше вывел меня из равновесия, я уже не мог сдерживаться, и слезы хлынули из глаз. Молниеносно я выскочил из школы и, не соблюдая никаких правил, я рванул вниз по улице прямо по дороге. Благо машин совсем не было, а то могла бы и здесь закончиться моя никчёмная только начавшаяся жизнь.

Я добежал до автобусной остановки и юркнул за неё. Прижался спиной к холодной каменной стене, переводя дыхание. Слезы лились сами собой, я ничего не мог с ними поделать. Плечи дрожали от всхлипываний. Я стоял и рыдал от несправедливости всего этого мира, от позора, который пережил сейчас, от того, что ничего нельзя уже изменить. Оттого, что невозможно вернуться в вчерашний вечер и просто уйти с этого проклятого пустыря у котельной, не поддаваться Тольке, не нюнить, как ко мне потом пацаны отнесутся, а просто уйти и жить свою жизнь, и думать своё мнение. Но вчерашний день не вернёшь, и от этого такая горесть свертывала душу, что невозможно выразить.

Мне хотелось высунуться из-за остановки и крикнуть им всем: и родителям, и учителям, и Светке, и всем-всем, крикнуть, что я никогда больше в жизни не стану пить. Больше никакого алкоголя не будет в моей жизни; слышите, кричала им моя душа, никогда, никогда никакого алкоголя в моей жизни больше не будет. Никогда. Я съехал по стенке остановки в осеннюю пожухшую траву... Никогда, никогда никогда...

Глава 2. Годы, вычеркнутые из судьбы

Шло время, история с моей неудачной выпивкой стала потихонечку забываться. Звенел май, близились выпускные экзамены. Я учился ни хорошо, ни плохо, просто учился с двойками и пятерками, прогулами и увлеченностью темами, когда становилось интересно.

С Толяном я почти с тех пор не общался, а потом он попросту исчез, так и не окончив школу; после мы узнали, что он окончательно скатился и был определен в интернат для наркозависимы.

Мы часто собирались у одноклассника Серёги; он был вроде и заучка, но и в то же время знатный тусовщик. У него мы частенько зависали вечерами, приносили гитару. Родители Серёги нас не шугали, терпели, считая, что пусть мы будем лучше на глазах, чем где-то шататься по городу. Гитару приносил Юрка рыжий, старше нас на два класса, но щуплый и тощий, что казался малолеткой. Мы пели песни, точнее орали их, Юрка отчаянно выбивал рок до тряски и озверения.

Как появился в нашей кампании Ярик, я не помню, но его появление враз добавило нашим сборам веселья и лёгкой беззаботности. Ярик травил анекдоты, ржал, заражая нас всех этим смехом, и мы отрывались, как будто в мире не существовало забот и обязанностей. Со временем только я стал замечать, что радость и позитив Ярика немного другие, чем у большинства из нас; без привязки к событию что ли. Он мог громко заливаться просто так, когда ничего смешного-то и не произошло, мог сам с собой натанцовывать, нас не замечая. Ребята шутили по этому поводу, он хихикал и ужимался. Скоро подобное стало замечаться и за другими пацанами, и даже за тощаком Юркой, он то с выкриками бряцал на гитаре, то сидел, уставившись в одну точку, и его невозможно было расшевелить.

Мои терзания на этот счёт и домыслы не продлились долго; вскоре Ярик и мне предложил покурить, мотивируя это тем, что хватит уже болтаться соплячиться, пора становиться и мужиком.

Курить я раньше пробовал; многие пацаны из класса давненько пристрастились к этому. А я не то чтобы отрицал и не хотел, и не сказать, что сильно втянулся, просто мог за компанию сходить покурить, а мог и неделями не притрагиваться. Большой тяги у меня к этому как-то не наблюдалось. И поэтому сейчас, когда Ярик протянул мне самокрутку, я особо не придал этому значения:

- Валяй-ка, дружище, затянись, разгони тоску серую по кругу...

Я ухмыльнулся и, приняв самодельную сигаретку, удобненько устроился на подоконнике. Никаких ощущений особенных у меня не возникло. Наскоро покурив, я захлопнул форточку и заел прогорклый вкус во рту бутербродом с колбасой. В комнате уже веселуха шла полным ходом. Юрка до одури орал рок песню, но у него скорее получался писк, чем песня. Серёга ему как умел помогал, выкрикивая отдельные слова. Ярик под всё это пытался двигаться. Остальные тупо ржал. Меня тоже от увиденного обуял безудержный смех, я ринулся поддерживать Ярика, неумело вскидывая вверх руки и притопывая ногами совершенно не в такт. Танцевать я никогда не умел и не пытался, но сейчас мне это было всё равно, танец из меня просто лез сам.

Как потом выяснилось, во время моего танца начали приходить возмущённые соседи; поэтому Серегин отец с багровым лицом цыкнул на нас и самолично выставил за дверь подъезда. Самого же Серёгу сгрёб за шиворот и потащил на диван спать.

Мы куролесили по улицам нашего городка всю ночь, пугая собак. Курили. Под утро меня начало тошнить, я еле добрёл до дома и рухнул в своей комнате под страшные гневные взгляды родителей.

Утром отец взял ремень и прямо пряжкой больно несколько раз врезал мне по спине. Это было впервые, когда отец так бил меня. Но, как оказалось, порка не помогла. Я уходил к друзьям и продолжал курить, потому что отказаться было никак нельзя. Отказаться - значит, включить слабака. Это я сейчас понимаю, что слабак тот, кто плывёт по течению и соглашается на всё, что ему суют. А вот чтобы отвернуться и отойти, имея своё мнение - на это нужна воля и внутренняя сила.

Курить я стал много, раза по четыре или пять за день. Мне нравилось ощущение беззаботности, которое потом накрывало всё сознание. Приближающиеся выпускные экзамены враз не пугали, исчезала неловкость и совестливость перед родителями, настроение улучшалось. Хотелось задержать эти мгновения, и я вновь и вновь бежал в компанию, туда, где собирались.

Всё это ненадолго, говорил я себе, просто расслабиться и немного погулять, пока молодой, а когда нужно будет, то легко откажусь и буду жить дальше. Наивная и глупая мысль, как показала жизнь.

Тусовка затягивала. И в очередной раз, когда я прибежал к Сергею, где уже все собрались, и хотел затянуться, то Ярик просто и так обыденно сказал, что травки сегодня нет, но можно уколоться, эффект ещё лучше даже. Юрка, уже перед этим выпив, тут же согласился. Остальные тоже долго не ломались. У меня от такой новости сначала по спине пробежал липкий холодок и разум возмутился: зачем тебе это, друг. Но юношеская самоуверенность, что я смогу, когда будет нужно, остановиться, взяла верх, и решился попробовать.

Я почувствовал, как по венке в руке неспешно потекла тёплая струйка, и мир вдруг тут же взорвался ярким пучком красок. Стало невероятно хорошо и я до безумства полюбил этот мир, хотелось взлететь и встречных заобнимать. Мы выдвинулись гулять всей компанией. Родителей у Серёги дома не было. В подъезде нам встретились две соседки и шарахнулись в удивлении и страхе в сторону от нашего гогота. Нас это ещё больше развеселило, и мы зашагали по улице, резвясь и задирая прохожих. У парка на тропинке попался дед; он вжался в забор, пропуская нас и смотрел вслед долго и странно-любопытно, высокомерно. От этого взгляда сделалось неуютно, я шепнул:

- Он следит за нами. Замочит нас...

Мы кинулись вниз по улице, замелькали кусты, машины, лица. Я помню испуг; мы бежали, и отчего-то делалось невообразимо страшно, казалось, что из каждого окна на нас смотрят с желанием убить. Помню, что падал, помню траву, помню ощущение бессилия...

Очнулся за городом на пустыре у заброшенной стройки. Сильная утренняя прохлада и роса. Одежда неприятная, влажная; тело ломит.

С этого утра началась моя черная жизненная полоса. По дороге домой я встретил Ярика ( странное совпадение), он предложил мне полечиться:

- Давай немного, легче станет, а то в таком виде домой зарулишь, родоки припухнут. Давай погнали.

Мы пошли к нему, Ярик обитал в частном секторе в неказистом доме, скорее похожем на избу, чем на дом. Жили ли с ним родители, было непонятно, да я и не задавался таким вопросом. В комнате, куда мы вошли, стоял резкий запах резины и растворителя, вокруг буйствовал беспорядок. Ярик меня подлечил, стало приятно, весело побрёл домой.

Через день он подлечил меня снова, потом ещё и ещё. Но наступил момент, когда Ярик наотрез отказался.

Стоял теплый, один из последних майских дней; мы с Юркой, почувствовав, что скоро нам станет плоховастенько, пошли к Ярику. По дороге к нам присоседился ещё и Серёга. Мы шли в приподнятом настроении, ожидая, что сейчас будет кайф. Но Ярик огорошил:

- Нет ничего, бабло тащите, тогда будет. Я вам не бездонный сундук, на халяву все горазды.

Тогда мы нашкуляли в кого сколько было. А потом уже стали намеренно добывать: кто у родителей, друзей, кто из карманов в школе у кого вытянет. Даже из сумки у училки тягали. Я у матери сережки спёр. Очень радрвался, что она не заметила. Их подарили ей на свадьбу, мама берегла такой подарок и носила только по особым случаям.

Но пришло и такое время, когда неоткуда стало стащить и не у кого выпросить. Выручил снова Ярик:

- Ларёк знаете на Советской?

Мы дружно закивали.

- Там бухлом ночами торгуют. Значит, выручка есть. Возьметесь? - продолжал Ярик, вупор глядя на нас, - а я подсоблю, курнуть есть.

Сначала мы пошли в отказ, но Ярик умел уговаривать. Решили, что зайдем около одиннадцать вечера, припугнём продавца и заберем деньги. Больше ничего. Вроде просто.

Предвкушая предстоящую дозу, попёрлись на Советскую. Маленький магазинчик-ларёк стоял чуть наискосок от остановки, людей не было. Мы зашли внутрь. Места мало - не развернуться. Прилавок как игрушечный, витрина, на ней соки, шоколадки.

Серёга, нагло перегнувшись через прилавок, спросил:

- Водка есть?

Добротная, в три обхвата, тетка, сидевшая на стуле и разглядывавшая нас, поднялась, явно не почувствовав и доли испуга:

- Нету.

- А если найду? - Развязно парировал Серёга.

- А если не найдешь? - Поддерживая его тон, отвечала она.

- Да что ты мусолишь? - Заерзал Юрка, - давай уже...

Тетка перевела на него взгляд:

- Чё тебе давать- то, сморчок?

- Деньги давай, - не выдержал я.

- Деньги? - Заржала она, - а ещё че вам дать? Губёхи-то не слипнутся?

- А это уже, бабка, не твое дело, - буркнул я недовольно, меня начало бесить то, что она нас совсем не боялась. Не задрожала, не закрыла лицо, как в кино, а стояла руки в боки и ухмылялась. Внутри меня от этой ухмылки поднялась волна злости, я совершенно забыл, кто я, где нахожусь, забыл всё. Только злость растеклась по моему сознанию, заволакивая весь мир. И я кулаком ударил по стеклянной витрине. Стекло звякнуло, но не разбилось. Агрессия взлетела вверх с новой силой.

- Вот малолетняя козлина, - заорала бабка-продавщица и выставила вперёд ручищи, чтобы ухватить меня за грудки. Но я отпрыгнул, изловчился, и с новой силой уже ногами пнул в прилавок.

- Деньги! - Крикнул Юрка, перегибаясь через прилавок к кассе, пока бабка была занята мной.

Серега кулаками рушил витрину.

Сколько я буянил ещё - не помню. Помню, что Юрка схватил меня за руку:

- Тикаем. Всё норм.

Мы бросились к дому Ярика. Бабка орала вслед.

Ярик сказал, что у него ничего нет и послал нас к Сникерсу. Он был в цепочке распространяющих зелье на ранг выше Ярика, обитал на окраине города у автомойки в коттедже. Там была его земля. Городская шпана без надобности туда не совалась. Но у нас не было выбора, поплелись.

Город уже накрыла ночь. Мигали редкие фонари. У автомойки было относительно светло, включили иллюминацию. Клиентов не было.

Сникерс сидел в драном кресле у стены здания. Он был грузный, явно больше ста килограммов веса, лицо маленькое и пухлое, но невероятно подвижное эмоционально; на нём отражалась наверное каждая мысль Пробежало смутное ощущение, что будто он нас ждал.

- Чмори нарисовались, - буркнул он, увидав наши тощие пошатывающиеся фигурки.

- Мы от Ярика, - пропищал Серега и протянул горсть скомканных бумажек, добытых в жестокой схватке в ларьке.

Сникерс не шелохнулся, пристально разглядывая нас. Серега помялся с вытянутой рукой и положил деньги у кресла. Мы продолжали стоять в ожидании.

- Нам бы... - начал Юрка и затих, не зная, как сказать, зачем мы пришли.

Наконец Сникерс поднялся и подошёл к нам, спросил, прищурившись:

- Вам бы, что? По соплям?

И вмиг выражение его лица, тон - всё изменилось, он как гора навис над нами:

- Кто вам, чморям, дал право громить мои точки? А потом еще мои деньги мне и совать?

У меня внутри всё ухнуло в бездну, как кипятком ошпарили: ларёк то был его. Есть выражение "вся жизнь пронеслась перед глазами"; так вот в эту минуту со мной такое и случилось. Я взглянул Сникерсу в лицо и понял: он нас порвёт.

Сникерс круто развернулся и махнул. Два мощных бугая тут же выплыли из сумрака прямо к нам. Первый удар я получил в челюсть, потом в живот. Рядом истошно закричал Юрка и тут же затих. Я уже лежал, пытаясь вдохнуть воздух, но новый в бок вырубил меня, я отключился.

Судя по всему, после того, как мы были избиты то полуживого состояния, нас скидали в багажник и увезли. Потом мы узнали, что выбросили нас за мостом. Там когда-то в добрые времена была лодочная станция. Остались стены огромного крытого ангара и едва заметный, поросший травой причал. Там нас в бессознательном состоянии полиция и нашла. Увезли в больницу.

Очнулся я уже в палате. Сначала ничего не понимал, ничего не помнил, только непреодолимая жажда мучила. Я ежесекундно твердил:

- Пить, пить.

К вечеру память понемногу начала прорываться, и я осознал, что произошло. На следующий день пришли двое из полиции, опрашивали. Я отвечал еле-еле, ничего толкового не сказал.

В таком состоянии провалялся я целых полгода, учась сидеть и ходить заново, и заново жить. За эти полгода я прошел настоящий ад: боль, ломку, слезы и страх - всё было ежедневно. Мама дежурила рядом, то плача, я это слышал сквозь сон, то поглаживая меня по голове. Жалко ее было, так жалко, что я не мог открыть глаза, чтобы взглянуть на неё. Отец же не пришёл ко мне ни разу, ну или просто не зашёл в палату. Когда же мы с матерью вернулись из больницы домой, то он встретил нас, положив на стол конверт - вызов в военкомат.

Мама рухнула на стул. В стране у всех на слуху было только одно сейчас - Чечня. Отец, поняв ее мысли, ответил:

- Лучше там, чем здесь вот так...

Ничему сопротивляться я уже не смел...

Глава 3. Мой ориентир на долгие года.

Я въезжал в новую жизнь на противно скрипящем пазике. Позади меня осталось заплаканное лицо матери и похлопывание отца по моему плечу со словами:

- Не просри свою жизнь, сын.

Да, думал я, поглядывая в пыльное окошко на мелькающую дорогу, легко сказать, а как это сделать: прожить жизнь, как надо. К тому же, первые месяцы здесь мне дались настолько тяжело, что хотелось выть и просрать всё, что только можно. Не имея привычки ни к дисциплине, ни к режиму, я словно попал в другое измерение. И по началу даже пытался бунтовать; например, при наступлении отбоя или в столовой - пища мне определённо не нравилась, и вставать, как и ложиться по приказу, я никак не мог привыкнуть.

Шесть утра для меня было запредельное время, самая настоящая ночь. Раньше я даже и не подумал бы, что в такое время люди могут просыпаться. И при оглашении, что пора подниматься я продолжал мирно похрапывать, поэтому каждый раз меня поджидал жуткий сюрприз по пробуждению. Сначала дневальный вопил мне в ухо:

- Подъём!

Я нехотя открыл глаза и пробурчал:

- Чего так орать?

Дежурный ошалел и проговорил:

- Он чё у вас борзянки наелся?

Потом методы пошли жестче, по типу обливания холодной водой и ором. По итогу припёрся ротный и в очередной раз, когда я забунтовал, а он как оглашенный заорал, я выдал:

- Да пошли вы...

И он тогда вывел методы воспитания на новый уровень - когда я еле-еле двигаясь, стал подниматься, просто вмазал мне в челюсть. От неожиданности я снова рухнул в постель, хлопая непонимающими выпученными глазами.

Наш ротный Максим Александрович был вообще-то мужик положительный со всех сторон, такой всезнающий батя; и его не столько боялись, сколько уважали за и принципиальность и надёжность, потому что, в какие бы передряги с ним не попасть, всегда знали, что он выведет из любой ситуации. Но я готов был его в этот момент растерзать. Я весь превратился в комок злобы и уже рванулся с кровати, занося руку для ответного удара, но он ловко одним движением без напряга вжал меня обратно. В его лице не было злобы или агрессии ко мне, только какое-то странное болезненное сочувствие и сожаление. Меня так поразил этот взгляд, что я даже не стал больше рыпаться, и моя злость куда-то просто провалилась. Не отводя от него взгляд, я стал шарить рукой в поисках одежды, но натянуть на себя ничего не успел - воспитательный маневр, видимо, ещё не был окончен. Он схватил и приподнял меня за грудки, свободной рукой хлопнув мне чуть выше локтя:

- Запомни, - взревел он, - у тебя всегда здесь должен быть платок и расческа, а здесь, - и он влепил прямо в лоб мне целчок, всегда должны быть мозги. Это первая заповедь солдата.

Разжал пальцы и я ухнул вниз. Все пацаны уже собранные стояли по стойке. Он посмотрел оценивающе на них, потом на меня, жалкого и испуганного, и уже более спокойно приказал:

- Тридцать секунд тебе на сборы и шагом марш за нами.

И, повернувшись к пацанам, протрубил как слон:

- Кругом!

Никто даже не пискнул.

Я был настолько напуган этим мизерным происшествием, что с этого момента моя борзость и наглость поутихли. Причём, подействовал так на меня не страх и испуг, а та сила духа, которая открылась мне в нем, внутренняя сталь нашего ротного. Я видел человека настолько сильного и мощного внутри, что любая физическая сила проигрывала перед этим. И это превосходство выражалось во всем: в голосе, которому невозможно не подчиниться, во взгляде, от которого невозможно отвернуться.

Так понемногу я стал привыкать к армейскому быту. И день за днём по крупицам менялось и моё мышление. Именно здесь я первый раз подумал о том, что какой был дурак, подсев в школе на эту гадость. И, честно, стал ошеломлён таким простым открытием и удивлён: а как самые простые вещи раньше не приходили мне в голову?

Встав же, как я себе определил, на путь исправления, я четче стал замечать изъяны других. И в скором времени столкнулся с собственным отражением в зеркале в прошлом. Случилось это так. Был среди нас, новобранцев, Васька. Нам всем с первой минуты знакомства было потешно: Васька! Давным-давно уже никаких Васек не было, ну не называют ведь уже так, и тут бац - настоящий Васька! К тому же был он белобрысый, даже чуток рыжий и улыбчивый. Я, как человек в этом вопросе опытный, сразу заподозрил, что улыбчивость эта Васькина не простая. Стал к Ваське присматриваться. Так и есть, оказался Василий любителем употребления гадости, или курил, или уже кололся - не знаю.

Сейчас, по прошествии многих лет, думаю, что к черту отбросить надо было условности и подойти к парню или сказать о его увлечении ротному. Но тогда это сразу воспринялось бы Васькой как предательство. Но, с другой стороны, это могло бы сохранить ему жизнь. Теперь-то приоритеты понятны и точки махом расставляются, а тогда... тогда всё было по-другому.

Нас отпускали в увольнение в город, и мы с удовольствием бегали до магазинов и ларьков, шныряли по парку и улочкам. После очередной Васькиной прогулочки в город я обратил внимание, что вернулся он сам не свой. Еле-еле продержался вечернее построение и, еще не услыхав отбоя, рухнул в кровать. Я сразу догадался, что с ним: передоз. От этой мысли холодок пробежал у меня по спине. Где-то издалека мой мозг так расслабленно застучал и по телу разлилась мелкая волна предвкушения; почти позабытые ощущения. Но тут же я со всей силы дал себе кулаком по затылку: очнись, мол, не прыгай уже в знакомую ловушку.

За ночь Васька чуть отохтался, малость полегчало. На построении взбодрила морозность последних октябрьских дней, холодок уже немного сжимал уши, но снега ещё не было. Кругом унылость и серость. Есть Васька не стал, отпивался ещё горячим чаем. Я, помня о собственных пережитых подобных днях, пододвинул ему локтем свою кружку:

- Лакай давай. Приходи в себя, пока не спалили.

Он глянул на меня без удивления и благодарности, загрёб чай. Какая тут к чёрту благодарность, хмыкнул я про себя, когда только и думается, как у тебя внутри и перед глазами крутится всё как в аду.

Нам предстоял марш-бросок. Это такая фигня, когда нескольким пацанам дают карту, минимум хавчика и машут рукой: прите туда. И ты тащишься, не взирая на погоду, на то, что на пути леса или болота. А потом ещё орут, что долго, мол, ребятушки вы шли. И поэтому штраф вам - бегом отрабатывать дыхалку на снарядах.

Мы выдвинулись; сначала все мрачные, потом понемногу разговорились, даже стали шутить.

День разгорался, но колкий ветер не переставал хлестать. После длинного пути по полю, мы миновали небольшой лесок. Скомандовали: привал. Мы рухнули на землю, чтобы отдышаться. Подтянулись отстающие. Я взглянул на Ваську; он был никакой: весь белый и пот с него лил градом; он шел как зомби. Бугор, по которому мы шли, резко слева скатывался в обрыв и внизу расстилалась река, на вид небольшая, но жутко коварная, с воронками и порогами, и кучей мрачных историй. Надо сказать, красотища кругом была обалденная, даже сейчас, в октябре; а летом, наверное, и совсем рай.

Васька швырнул рюкзак на землю около нас и неосознанно побрёл вперёд. Никто особо не обратил на это внимание, все отпыхивались от быстрой ходьбы. Васька доковылял до края, и тут его глаза ожили. Он увидел воду. Стянул перчатки и балаклаву и, отступив несколько шагов назад, крикнул:

- Эх, вот искупаться бы...

Кто-то хихикнул, кто-то и вовсе не повернул головы, только наш ротный,, не оборачиваясь, через плечо предупредил:

- Не бултыхнись, Василий. А то я вас, сопляков, ещё не выяснил, кто умеет плавать...

К Ваське подошёл Илья, парень веселый, задиристый, но беззлобный. Он сморозил очередную чушь и залился смехом:

- Слышь, - по-свойски боднул он Василия рукой, - а коты хорошо плавают?

Илья ржал. Ветер хлестал нам по лицам, посвистывал. И вдруг среди всего этого завывания все четко услышали простое и оглушительное: плюх. Сначала оцепенение и непонимание, и через секунду дикое сознание произошедшего. Все подорвались, как по боевой команде, к краю обрыва.

Я метнулся вперёд и увидел, как Васька беспомощно машет руками в воде, то неестественно хаотично вытягивая их вверх, то опуская на воду, словно пытаясь за нее зацепиться. Его голова, как поплавок, качалась на волне. И ледяные, непонимающие глаза, бешенные от испуга кажется смотрели на нас. Или мне это просто так казалось.

Я рухнул в мерзлую жухлую траву и трясущимися руками принялся стаскивать берцы. Максим Александрович, увидав это, заорал:

- Держите этого дебила!

Несколько парней крепкими хватами вцепились в меня. Я еле сбросил один ботинок; парни вжимая меня в землю, заломили руки.

- Васька, - орал я, - держись...

Изо всех сил пытался я вырваться, но ничего не получалось; меня держали крепко.

- Только посмейте отпустить, - вопил он на парней, - урою всех...

Васька отчаянно пытался махать руками, но взмахи становились медленнее и реже. Голова чаще уходила под воду.

- Он под наркотой, - метался я, до хрипоты пытаясь доказать всем, что Ваське нужна помощь; я разрывался внутри, почему никто не бежит его спасать.

- Гады, - продолжал я вырываться, - он не сможет сам выбраться. Вы слышите? Под наркотой он...

Я как в агонии сбросил с себя двух парней.

Ротный взревел:

- Олухи!

И тут же на меня навалились, казалось, сотни рук и колен, вдавили меня в землю так, что я ни орать, ни барахтаться не мог. Даже дыхание наверное остановилось.

А когда все подняли головы и посмотрели на реку, Васьки уже не было, а ротный с отчаяньем бил кулаками холодную землю, так что вокруг него летели комья грязи:

- Чёрт, чёрт, черт...

Впереди его ждали выяснения обстоятельств и проверки.

Меня отпустили. Все понемногу начали осознавать реальность. Нам скомандовали двигаться обратно.

Максим Александрович высморкался в кулак, а по факту размазал по лицу грязь, и подошёл ко мне, положил руку на плечо:

- Если бы ты полез, было бы два трупа. Гиблая река...

Меня передёрнуло. Перед глазами поплыло усталое лицо отца:

- Не просри свою жизнь, сынок...

А ведь мог я продолжать вливать в себя дрянь, мог я теперь лежать на дне этой холодной реки или где угодно в другом месте, мог я...

Жгучий холод сковал всё внутри меня, словно мир перевернулся, встав опять с головы на ноги... Я не хотел себе подобной участи...

Эпилог

Завершилась армия, дальше началась учёба и новая жизнь. Оглядываясь назад, единственно, что я хочу сказать: не надейся на себя во мнении, что брошу, когда захочу.

Не получится. Вот есть ты, а есть некая сила, например, скажем температура Солнца. Ты можешь быть сильным мужиком, можешь париться в бане безумно, но скажи: каким бы ты не был силачом, устоишь ты перед температурой в тысячи градусов? Естественно, нет. Это природа, это выше и сильнее тебя.

Так и здесь. Наркотики - это некая сверхсила; соревноваться с ней бесполезно, она однозначно затянет тебя, насколько стойким ты бы не был.

Поэтому, как только увидишь их приближение, не тяни своих рук, ты однозначно обожжёшься. Лучше беги, не взирая на мнение и улюлюканье за спиной. Беги. Так есть шанс остаться живым и свободным.

Никогда не влезай тягаться с силой, которая выше человеческих возможностей: не прыгай в огненный шар - сгоришь, даже близко не прикасайся к наркотикам - погаснешь...