По дороге в Тартарово

Глава 1

ПО ДОРОГЕ В ТАРТАРОВО

На автостанцию свой тигрино-шмелиный Пазик Леха Горгулин пригнал ровно в 11. Встал, где и положено, возле мертвой неспиленной осины, на краю автобусной толкучки. Двери-шторки Леха открывать не стал. Просто махнул рукой тут же образовавшейся перед автобусом потревоженной стайке пассажиров. « Душ 15» - оценил про себя Леха – « Нормально так» Егомаршрут: Фабрика № 7 – Тартарово, чего греха таить, особой популярностью не пользовался. Ни ежедневные битковые Звизжи или Полотняный Завод. Тем более ни Калуга с ее 20-ю рейсами в день. В разброс ходил на Тартарово Леха Горбулин. Когда и если подберется соответствующая клиентура. Один-единый раз на целых 10 дней. Или около. Скрипнуло тощее кресло, Леха протащил колени под рулевым, в бахромистой оплетке, колесом и выбрался наружу. Денек образовывался так себе. Пусть летний, но жиденько-ой. Чего-то там бродило не слишком кучерявое вокруг белой солнечной дыры. А в целом…Пыль. Жара. Жара. Пыль. Слов немного. Зато доходчиво. Горгулин направился прямиком к автостанции. К чудному в этих краях зданию с высокой карпатской крышей, выложенной желто-коричневой глиняной черепицей.

- Алексей! Можно вас, Алексей!

За тонким, веселым до безумия, голосом из-за пивного шатра показался взлохмаченный, совсем перепутанный человечек.

-Не, не, Кокушонок.

Прямо в несложно сочиненную дебильную ухмылку сунул Леха папку вишневого спелого цвета.

- Нет здесь твоей фамилии.

- А вы посмотрите, посмотрите – настаивал Кокушонок. - Это какая-то ошибка. То есть не может быть никакой ошибки. Гарантия. Талий. Вы же знаете Айлюлюшкина? С Цыганского поселка? – в белесых глазках Кокушонка появились сомнения. – Позвольте. Конкретный же человек, не интригант. Он так сказал.

Кокушонок начал плавиться. Синим пламенем горели его сомнения.

- Я всю зарплату… Мамину.- Кокушонок перестал улыбаться.

- За Айлюлюшкина не знаю. – сказал Леха Горгулин. – А талий, это тебе любой скажет. Штемп порядочный. Ладно.

Горгулин зажал папку подмышкой и вытянул вперед руку.

- Давай.

Кокушонок полез в карман и совсем потерялся.

- Нету? – спросил Леха.

- Нету. – жалобно подтвердил Кокушонок.

- Поэтому и здесь тебя нет. – помахал Горгулин папкой. – Иди домой, Кокушонок. Айлюлющкин твой чепуха и талий его бадяженый. А тебе рано еще. И вообще… Ты, Игорек, не обижайся, но ей-богу, ты совсем формальдегидный…

- Не знаю, что это…- захлюпал носом Кокушонок.

- Вот и я тоже. – ответил Леха.

Леха Горгулин прошел мимо бело-синих Пазиков и сквозь железные двери. Внутри автостанции было прохладно. Сумерки здесь были шероховатыми, но уютными и вечными. Как на даче на майские праздники. У голубых стен стояли откидные лакированные стулья. У залепленного бумажной информацией окошечка кассы клубилились два-три человека. Никто на Леху внимания не обратил, а он особенно не расстроился и сразу прошел в комнату, где сидели кассиры. Встал между платяным зеркальным шкафом и голой рукастой вешалкой. По платяному расцарапанному боку расползлись темно-зеленые нити с мелкими лиловыми цветами. Их концы пропадали в грузном цветочном горшке, стоявшем на краю шкафа. Нужды прятаться не было вовсе, но Леха каждый раз делал именно так. Вставал за шкаф и подглядывал за чужой, но зачем-то нужной ему жизнью. У решетчатого окна кассы с газовой желтоватой занавеской сидела не старая еще женщина. Ни капли не красивая. Исхудалая, с крашеными в тлеющий дешевый цвет волосами. Они были завиты крутыми барашками. И лицо такое не интересное. Будничное. Со щеками и носиком. Никак не мог взять в толк Леха Горгулин, что он здесь делает. Но ведь должен же быть какой-то смысл. Ему обещали. Если вспомнит,, то могут рассмотреть…. Улучшение жилищных условий. Не сдержавшись, Леха саданул кулаком по шкафу. Раздался веселый и шумный стон. Заворочалось тонкое клетчатое одеяло на инвалидном кресле с велосипедными колесами. На поверхности одеяла вынырнула мальчишеская шишковатая голова. Она ворочалась из стороны в сторону, на тонких губах закипала белая слюна. Мальчик лопотал что-то бессмысленное для всех кроме него самого и мерно постукивал затылком о спинку кресла.

- Проснулся? – лицо худой кассирши посветлело. Леха Горгулин, расщедрившись, добавил ей 3 десятых на линейке собственного бабцеметра.

- Проснулся, Васенька? Сейчас. Сейчас.

Женщина подоткнула одеяло, погладила гундящую несчастную больную голову и сунула в абсолютно свободные от ига мозговых нейронов руки деревянную игрушку. Руки мгновенно облепили игрушку с двух сторон и мальчик немного успокоились. Женщина стала к Лехе спиной и склонилась над креслом. За что получила еще две десятых. « А ничего так» - согласился сам с собой Леха – «Если бы не сынок дцпэшник».

Досматривать, как женщина будет кормить своего уродца желтой манной кашей, Горгулин не стал. Видел не раз. Ложечкой и прямиком из алюминиевой кастрюли, закутанной в толстое махровое полотенце.. Как бы это не выглядело странным, но иногда Лехе хотелось сесть на место этого больного мальчика и все-таки попробовать ложечку этой вечной, как незаслуженное страдание, каши. Снова утвердившись в своем низком и тощем кресле, Леха Горгулин бросил вишневую папку на кусок спортивным бобриком стриженного ковра. Из тех, которые вешают на стены, стелят на полы и автомобильные радиаторы от самого сотворения мифа творения. Ковер прикрывал пластиковый кожух моторного отделения. Кроме вишневой папки на ковре стояла глубокая и блестящая чашка для собачьей еды. Леха открыл шторки-двери и посадка началась. Ритуал был бессменным и простым. По одному пассажиры заходили в автобус, называли фамилию. Леха сверялся со списками, удовлетворительно качал головой, и пассажиры бросали в металлическую чашку по два кругляша размером с советский четвертак . Сегодня их было семнадцать. Обязательные бабульки пересыпанные благостными дедушками. Это если в основном. Они смиренно улыбались, тихо занимали свои места и застывали отрешенно. Иногда между ними вспархивали негромкие и краткие разговоры. Бессмысленные источники великого смысла.

- Куда едем, командир?

Горгулин увидел сявистого мужика в кепарике и малиновом адидасном костюме. На прямоугольном твердом кулаке синие перстни, а через бритую щеку едва засохший ножевой шрам.

- Фамилия? – спросил Горгулин.

- Лодкин. Николай Николаевич. 09.03.91. Статья 105 часть 2

- Теперь уже нет.

- Теперь уже да. – Лодкин показал накидную тусклую фиксу.

- А ты здесь типа, водила?

- Типа да. – коротко ответил Горгулин. –А ты? Типа не жалеешь?

- Я все порядочно сделал. Куда едем-то?

- Ты? До Незряшкино. Это рядом.

- Че так?

- Что?

- Почему не до конца?

- Не заслужил. – сказал Горгулин. – Бывает.

- Непруха. – цокнул языком Лодкин. – Чего делать-то?

- То что в кармане сюда кидай. – показал Леха на чашку.- Садись, где хочешь. У тебя путь долгий.

Перед открытыми дверями оставались двое. Долговязый чепуховец в высоких ботинках и рюкзаком за плечами. На чепуховце висела низенькая плотненькая сикушка в розовой тесной курточке. Ее личико блестело от слез.

-Ребята. – позвал Леха.

Длинный, унылый парень оторвал от себя девчонку.

-Все, котик. Пора.

Девочка плакала и не соглашалась.

- Нет, нет. Я не хочу без тебя.

- Надо же…Видишь. Все ждут. – тихо говорил ей парень и тихонько подталкивал ко входу в автобус.

- Фамилия.

Сквозь рыдания до Горгулина донеслось.

-Осьминогова Алиса.

- Есть такая.

Девочка положила в чашку обязательную плату.

- Эй. – позвал Леха. – А ты чего?

- Я? – удивился парень. – Я просто так. Я провожаю.

- Ты ж Лошаденкин?

- Лошаденкин. Юра.

- Юр а велкам Лошаденкин Юра.

- Ну это точно ошибка. Посмотрите еще. – долговязый Юра настаивал. – Я просто так. Я провожаю. Я не хотел чтобы так получилось. Я пошутил. Понимаете. Мне поступать в следующем году.

- Сюда гляди. – Горгулин ткнул в конец списка. – Лошаденкин Юра.

- Ну мне совсем здесь не место.

- Кое-кто здесь думает иначе…

Горгулин повернулся и подмигнул зареванной девчонке.

- Я не хотел. – изрядный чепуховец совсем разошелся. Скривил губы и задрожал треугольным прыщавым подбородком.

-Начинается. – проворчал Леха Горгулин. – Сейчас я тебе лекарство выпишу.

Он закинул вверх руку, пошарил на полочке и нашел рукоять деревянной киянки с резиновыми набалдашниками. Лошаденкин успокоился сразу, как только увидел нечаянное лекарство. Но Леха Горгулин не удержался. Бабахнул пару раз по дурной голове.

- Садись.

Леха вернул киянку на полку, а вместо нее достал прозрачный пластиковый футляр. Из футляра вытащил древнюю магнитофонную кассету. Чуть ли не с разбега всадил ее в узкую щель магнитолы Гродно-208. Выжал большим пальцем пенек черной кнопки. Кассета досталась Лехе от прежнего водителя. Сам бы он такое, конечно, не слушал. Эта была дикая музыкальная сборка начала 90-х. От Нирваны через Ганз энд Розес и группу Лесоповал до (о, боже!) вокально-инструментального ансамбля «Божья коровка». Из колонки, висящей над Лехой начал тянуться « Love hurts» от неубиваемых ирландских старичков из Nazaret. Пазик миновал торговый центр «Каскад» и на повороте свернул влево. Дальше был пологий и длинный подъём. Леха поворочал рычагом в коробке передач и Пазик загудел низко, басовито, чтобы через мгновение захлебнулся во внезапном кашле.

- Твою жеш. – Леха нажал на тормоз. – Кокушонок!

Маленький Кокушонок стоял напротив Лехи Горгулина и настойчиво стучал крохотным кулачком в лобовое стекло. Что-то радостно говорил.

- Что? Не слышу? Иди. Иди, говорю.

В открытые двери Кокушонок не вошел, а восшествовал. Торжественно бросил в чашку два серебряных кругляша. Молча раскрыл вишневую папку и триумфально указал Горгулину на свою фамилию в конце списка. Потом закрыл папку и проходя мимо Лехи в салон, горделиво и многозначительно бросил.

- Такой вот. Айлюлюшкин.

Леха Горгулин закрыл дверь, погонял туда-сюда кассету. В колонке заворочался совсем уж густопсовый, забытый даже самим собой, Ярослав Евдокимов.

« Завалинка, завалинка

Вся рядышком родня

Ах, потеснись завалинка

Своим признай меня…»

Подпевая и пританцовывая в тощем кресле, под лихо сбацаный левой ногой на музыкальных клавишах Ямаха гимн последних дней меломана, Леха Горгулин взобрался на круглый холм, усыпанный садами, заборами, домиками, домами, домищами и плоским, неинтересным, как мысли крокодила при виде европейских туристов в Египте, коммунистического коровника, а теперь образцовой капиталистической руины. С зелеными ветками в черных окнах и дырявой крышей. Здесь заканчивалась Фабрика № 7 и начиналась Дорога.

- Что там, командир? – крикнул Лодкин. Он развалился на задних сиденьях. Нагло курил в открытую форточку.

- Надо. – ответил Леха. – Я быстро

- Как насчет, оправиться? По легкому?

- Тебе и по тяжелому уже нечем.

Оставив Лодкина с позабытой во рту сигаретой, ощупывать свои малиновые с тонкой стрелкой штаны. Горгулин подобрал чашку с ковра и спрыгнул на горячий и мягкий асфальт. Он пересек дорогу, располовиненную желтой сплошной, и подошел к бетонной стеле. Пятиметровому кресту без верхушки. Сверху вниз на нем были вырезаны квадратные «застойные» буквы: Фабрика № 7. Горгулин нажал на перекладину цифры 7. Перекладина повернулась и Леха выбросил содержимое чашки в образовавшееся отверстие. Леха подождал какое-то время, но ничего не происходило. Тогда он ударил ногой по бетонной семерке. Мимо. Леха взялся двумя руками за краешек повернутой перекладины. С большим трудом удалось ему вернуть ее на место. Горгулин вернулся в автобус. Через лобовое стекло Леха видел кусок линялого джинсового неба, асфальтовую дорогу, стройный каркас бело-красной вышки сотовой связи. Первая трещина в этом пейзаже появилась справа от стелы. Она разодрала березовый лес и петлистую дорогу в поле коренастой нечерноземной пшеницы. Трещин становилось все больше. Как вода, льющаяся на сухую, бесплодную землю, они становились ручейками, ветвились и соединялись между собой. А потом этот мир исчез. И появился новый мир. Точно такой же…Пчелино-тигриный Пазик съехал с обочины и покатил по асфальтовой дороге с желтой полосой мимо березового леса и каркаса бело-красной вышки. Леха Горгулин сидел в своем тощем кресле, слушал Spice Girls, плевался и вспоминал. Каким-то образом был он пристегнут к этой на некрепкую троечку кассирше и ее недоделанному сынку. Должна быть какая-то связь. Или это еще одна пытка. Глоток надежды перед чудовищным неизбежным.

- Незряшкино. – объявил Леха. – Кораблева, Яликова, Шаландина, Макаронов-Флотский. Лодкин.

- Горгулин еще раз сверился со списком. Нет все верно.

- Лодкин! Выходим.

Мимо Лехи прошли благостные старушки в разноцветных платках, повязанных смиренными узелочками. Затем к выходу подошел Макаронов-Флотский. Высокий, худой старик в советском армейском кителе цвета моченых оливок без косточек. Был он несколько встревожен и раздосадован.

- Это точно моя остановка?

Леха молча кивнул головой.

Флотский-Макаронов продолжал сомневаться.

- Но позвольте…Нет я, конечно, не возражаю. Но, честно говоря, я не рассчитывал.

- Там лучше знают. – сказал Горгулин.

- Может и лучше. – согласился Макаронов-Флотский. – Но где я и где эти бабульки? Я и в церкви был последний раз в неосознанном возрасте и рюмочкой после обеда не брезговал.

- Значит, другим вы похожи.

- Они тоже были в Кандагаре в 82-м? – смущенно улыбнулся полковник Макаронов-Флотский. – И самое главное. Я штампованный атеист. Я не верю.

- Здесь так не работает, старик. – ответил Леха. – Тебе верят…Это главное. Идешь?

- Не понимаю, чем я заслужил.

- Заслужил тем, что спрашиваешь, чем заслужил.

- Это надо обдумать.

- Самое время…Лодкин!

Старик Макаронов-Флотский, сомневаясь, вышел из автобуса.

- Ты прикалываешься, командир? – крикнул Лодкин через весь автобус. –Че я буду тут делать? В этой богадельне?

- Ты идешь?

- Оно мени надо твое Незряшкино-какашкино. Вези дальше, где движ есть, а не эта мякотка.

- Дальше будет хуже.

- И это по-нашему. Это порядочно. – развеселился Лодкин.- Если гореть так синим пламенем.

- Не идешь?

- Не. Я может и огурец, ну не фига не маринованный. Давай, Вась. Не крути роги, колеса крути.

Выворачивая руль, Горгулин видел в правое зеркало бабулек и старика Макаронова-Флотского. Гуськом, друг за дружкой, они шли по цветочному полю к деревенской церквушке с простым, неярким крестом. Через пару десятков километров, устав от жары, Леха Горгулин включил за окнами вечер. Растянулись справа и слева по небу полосы, похожие на малиновые штаны бродяги Лодкина. Почернели леса и выдвинулись из них прозрачные рваные тени. Через повернутое стекло слева от Горгулина повалил вкусный, с копченым дымком, музыкальный воздух российского исторического сердца. За столбами ЛЭП крутилась зеленая мохнатая веревка. Там, между поросшими древесной мелюзгой, берегами текла сквозь географию и время любушка Ока. И если бы не влезшая вслед за Скорпами и Ветром Перемен Наташа Королева и Мужичок с гармошкой Леха Горгулин, не таясь, крякнул бы от удовольствия. Пазик въехал на круглую площадь, крутанулся вокруг гипсовой чаши фонтана и остановился возле столбика с сине-белой табличкой, в центре которой был нарисован черный автобус. Выдохнули шторки-двери.

- Малые Жопеньки. – объявил Леха.

Жопеньки были малые разве что по названию. Вполне себе такое муниципальное образование. С « Пятерочками», «Магнитами», «Деньги мигом» и Лениным с двухглавым орлом над лысой удивленной башкой. Негде взгляду зацепиться. И незачем. Но Малые Жопеньки пользовались успехом. Большинство народу сходило именно здесь.

- Понимаю. Инфернальность повседневности. – изрек глубокомысленно пожилой мужчина в синих широченных джинсах, сером лохматом пиджаке и кумачовом галстуке с золоченой прищепкой.

- Умный? – ожидаемо буркнул Горгулин.

- Да нет. Как все. – тихо улыбнулся мужчина.

- О! – поднял вверх палец Горгулин. – Сечешь, Колобородкин. Потому Малые Жопеньки.

- А ведь не последний человек. – говорил сам себе Колобородкин. Он стоял под табличкой с черным автобусом и поверх остальных голов, досказывал то, что хотел выговорить Лехе Горгулину.

- Не первый, конечно. Но от бухгалтера до старшего бухгалтера за 20 лет. Энергия, силы. Нет друзей одни коллеги. Жена, дети, 2 инсульта…Все чтобы из задницы вылезть прямо…в Малые Жопеньки. Одно слово…Рашка!

В Крокодилово вышел Михал Михалыч Бумажкинобарашкин, а в Вечноломовске электрик Ширкин и Мария Хуанова. По жизни хиппи, а не по трудовой. В автобусе, кроме Горгулина, остались Лодкин, Кокушонок и неубедительная после всего произошедшего парочка. Алиса Осьминогова плакала, положив свою рыженькую голову на холодноватое вечернее стекло. Лошаденкин Юра боялся. Раскачивался назад-вперед, пряча лицо в худых бесплотных ладошках. Хвойный с голубоватым лес подступил совсем близко и минут десять давил асфальтовую дорогу голубыми пухлыми лапами, чтобы в конце концов отбежать в сторону, освобождая место для длинных низких строений с высокими печными трубами. Над трубами поднимались серо-черные дымы. Все пространство было огорожено веселым расписным забором. Пазик остановился у деревянных зеленых ворот. На воротах было написано: Сковородкино.

- Сковородкино.- громко прочитал Лодкин. – Это про что, Вась?

- Про 105 часть 2. – ответил Горгулин.

- И как здесь?

- На Сочи похоже.

- Это как?

- Не замерзнешь точно.

Лодкин поднялся с заднего сиденья. Прошел по салону, попутно отвесив подзатыльник Лошаденкину и щелкнул по носу задремавшего Кокушонка.

- Ну а вообще…Как тут? – спросил Лодкин.

- Во! – поднял вверх большой палец Леха.

- Мусора?

- По-любому. Черти, кипящая смола.

- Сковородки?

- Само собой. Это ж Сковородкино.

Лодкин все еще сомневался.

- А дальше что?

- Дальше остановка Дыра и конечная. Тартарово.

- Вези до конечной.

- Тебе нельзя.

- В Сковородкино можно?

- В Сковородкино можно.

- А Дыра?

- Это Дыра. – объяснил Горгулин.

Лодкин бросил в губы сигарету, прикурил от зиповской с колпачком зажигалки.

- Говоришь черти, смола, сковородки.

- Мусора.

- Ол инклюзив, короче. Что же. Это движ.

- Незряшкино отдыхает.

- Уговорил. – пыхнул вкусным табачным дымом Лодкин. – Давайте, арестанты. Будем жить. Что еще здесь делать.

Лодкин улыбнулся Горгулину и спрыгнул на вечернюю твердую землю.

Музыкальная колонка опопсовела напрочь. Совсем как западный политикум в 2018 от Р.Х. Горгулин переставил кассету на другую сторону, подождал. Поиграл перемоткой и отступил, покоряясь верхним силам. Татьяна Овсиенко была неуловима. Осталось добавить звука, чтобы настроить на нужный лад.

Дон, диги, диги, дон, дон

Плыл над водой тихий причал

Где мы встречаться любили

Ты уезжал, любить обещал

На память кольцо подарил мне.

Калее-чка на память калее-чка. – распевал Горгулин своим караочным пенопластовым голосом. – Еще не свабодна сердечка. Скажи ты мне речка, скажи мне рябина. За что я его полюбила. И вместе! Дон, диги, диги, дон, дон. Дон, дон, диги, диги дон. Мое любимое. Колечко на память. Радуйтесь болезные! Дыра близко. Вот она дырка дырная. Как заказывали.

Среднерусский кондовый пейзаж оборвался небрежно, как старые обои. Даже клубочки серой штукатурки присутствовали. П-у-ух! Серым серо стало за круглыми окнами. В пустоте висел пчелино-тигриный Пазик.

- Кокушонок!?...Лошаденкин, толкни его. Дождался, Кокушонок.

Маленький Кокушонок тер кулаками глаза, неуверенно разглядывал то, в чем ему предстояло существовать.

- Кокушонок, Осьминогова. – смотрел в вишневую папку Леха.

- Я одна не пойду, котик. – толстенькая Алиса вцепилась в Лошаденкина. – Мы же хотели. Всегда вместе.

- Успокойся ты, дура. – вызверился Лошаденкин. – Нахрен сдалась ты мне, идиотка. За что мне это…Тусили ж нормально.

- Неправда…Ты специально так.

- Специально? Специально я тебя на крышу заволок.

Глупенькая девочка продолжала верить себе, а не реальности.

Ты же сам говорил. Никому не нужны, родаки козлы и все такое. Мы должны всегда быть вместе. Я, ты и бейбик.

- Отцепись, ты. – Лошаденкин пытался вырваться из железных любящих клещей. Осьминогова держала мертво. Как той ночью на крыше. Горгулин просить не стал. Попросила киянка, а Горгулин с помощью Кокушонка отодрал Осьминогову от Юры Лошаденкина. Почти с мясом. По крайней мере капюшон от плащовки остался в удивительно крепкой ручке с дешевым таким дорогим юриным колечком.

- Юра! Юра! – Осьминогова брыкалась, цеплялась за сиденья, полки.

- Кокушонок! Киянку достань! – сипел, задыхался Горгулин. Одной рукой Алиса схватила Леху за шею, другой сжала трубу-держалку. Кокушонок киянку вытащил, но ударить не решался.

- Я не могу. Она девочка совсем.

Лошаденкин рванул с места. Отобрал киянку и толкнул Кокушонка.

- На! На! На! Гадина! На!

Лошаденкин бил остервенело и продолжал молотить по трубе и после того как Горгулин вытолкнул плачущую Алису в равнодушную сероту.

- Киянку дал. – Горгулин отобрал инструмент у Лошаденкина. –Адью, Кокушонок.

Кокушонок стоял у самого выхода. Ногой, как холодную воду, пробовал свое новое место жительства.

-Кокушонок! – крикнул Горгулин. – Давай, до свидания.

Бледное, вздорное личико Кокушонка Горгулин запомнил надолго.

- Это все? – Кокушонок не мог поверить.

- Все.

- Но ведь…А как же…

- Все, все, Кокушонок. Ты ж этого хотел.

- Не этого

-Хотел, хотел…Кокушонок, сходи давай. Киянка она шизик. Ее на Украине делали.

На цыпочках, как было ему привычно, пошел, потому чего не могло быть Кокушонок. Пытался взять руками, но руки были пусты. Пусты. Пусты. Теперь навсегда. Забарабанили в окно. Через серую муть пробралась Осьминогова. Протерла окно капюшоном. Все что увидела на прощание несчастная, погибшая от ненужной любви, девушка был бескомпромиссный средний палец Лошаденкина. А Горгулин смотрел вперед. Раскачивал дворниками серую муть. Дураков хватало и Дыра была длинной. На целую сторону магнитофонной кассеты «BASF» Потом Дыра исчезла. Появилась узкая в одну полосу бетонка. Она разрезала на части бесплодную красную равнину, усеянную круглыми и белыми камнями. Над равниной полыхали жаркие жирные пожары. В расслабленной петле бетонной дороги кем-то был выстроен длинный ангар из красного дагестанского кирпича. Возле железных, ржавых ворот ангара на прямоугольной асфальтированной площадке рядами стояли пчелино-тигринные Пазики. Каждый возле своей неспиленной мертвой осины. Леха встал на свое законное место между Товарковским и Кировским маршрутами.

- Аман, Лошаденкин. Мы дома.

Конечно, Юра Лошаденкин был расстроен и испуган и, конечно, он спросил:

- Это Тартарово?

- Оно самое. – ответил Горгулин.

- Ага. – сказал Лошаденкин и повторил. – Ага. Попадос полный.

Попадос.- согласился Горгулин. – А могли бы просто аборт сделать.

- Все могут сделать аборт. – поморщился недовольно Лошаденкин Юра.

- Да-а? – протянул удивленно Горгулин.

- Ну, конечно.

- Тогда это твое место. – сказал Горгулин и взял вишневую папку. – Тартарово точно не для всех.

Лошаденкин коснулся железных ворот, стянутых ржавой цепьюи бочковатым замком с высокой дужкой.

- Не кусаются? – улыбнулся Леха Горгулин.

- Нет. А что там?

- Ты себе и представить не можешь. – Горгулин наклонился и достал ключ. Он лежал в ямке под продолговатым камнем возле ворот. Открыл замок, вытащил цепь.

- Помоги, Лошаденкин.

Вдвоем им удалось немного приоткрыть тяжелую створку дверей.

- А кто закроет? –спросил Лошаденкин.

- Есть кому.

Юра Лошаденкин испуганно оглянулся, но все было тихо.

- Что же ты? Лошаденкин.

- Не понимаю. – Юра Лошаденкин заплакал. – Почему я.

- Не ври. Все ты понял.

- Да что я понял.

Горгулину надоел этот прыщавый, сопливый сверхчеловек.

- Что ничего не понял. Поэтому ты здесь.

Не слушая протестов и рыданий, впавшего в самую настоящую панику, Лошаденкина, Горгулин втянул его внутрь. Через какое-то время к воротам ангара подошел невысокого роста мужчина. Вида самого обычного, немного полноват и в мятом костюме картофельного цвета. Мужчина прихрамывал, и руки у него были белые и слабые. С большим трудом удалось ему продеть цепь и скрепить ее замком. Мужчина вытер со лба пот длинным платком. Он вытащил его из нагрудного кармана. Потом положил платок на место, а взамен вытащил пачку сигарет. Закурил и с чувством исполненного долга пошел между рядами припаркованных автобусов. Вслед за ним по красной обожженной земле ползла гигантская черная тень…

КОНЕЦ.

-