Плюшевый щит

1. Пролог

Дождь стучал по подоконнику квартиры, больше похожей на склеп. Максим сидел за кухонным столом, пустым, кроме пачки дешевых сигарет и мобильника. Экран светился холодным белым – цифры долга за квартиру, счет за лечение матери, сумма, нужная на операцию дочери. Цифры, как ножевые лезвия, впивались в мозг. "Недостаточно". Вечное, глумливое "недостаточно".

Он сжал кулаки. Работа слесарем на заводе? Гроши. Грузчиком? Чуть больше, но все равно – капля в море долгов. Варианты мелькали, как пыльные мухи, и разбивались о стену реальности. А потом... Потом приходила та мысль. Такая же холодная и липкая, как этот дождь за окном.

КОНТРАКТ.

Слово висело в воздухе, тяжелое, ядовитое. Война. Не абстрактная где-то там, на экранах, а конкретная, кровавая, здесь, за тысячу километров. Туда, где каждый день гибнут люди. Солдаты. Такие же, как он мог бы стать. Где рвутся снаряды в жилых кварталах. Где понятия "справедливость" и "вина" стираются в кровавую кашу.

Максим закрыл глаза. Он видел их: Аленку, его девочку, с ее большими, слишком взрослыми для семи лет глазами. Мать, согбенную болью и бессилием. Жену, Свету, которая уже почти не улыбалась, превратившись в тень, замотанную работой и страхом. Их лица – вот его Родина. Не флаги, не гимны. Они. Ради них он дышал. Ради них он ломал спину. Ради них... Ради них он готов был продать душу?

"Не продать – пытался убедить себя внутренний голос, слабый и трусливый. – Заработать, обеспечить и спасти. Это работа, опасная, да. Но просто работа, как на шахте. Как на стройке высоток".

Но это была ложь, и он знал это. На стройке не стреляют. В шахте не взрываются мины под ногами соседа. Это не работа. Это лотерея со смертью, где ставка – его жизнь, а выигрыш – шанс его семьи выжить. Грязный, кровавый контракт с судьбой.

Он открыл глаза. Дождь все стучал. Цифры на экране все жгли. Решение, как лезвие гильотины, уже падало, медленно и неотвратимо. Оно созрело не сегодня. Оно копилось месяцами, подтачивая его изнутри, пока не осталось только это – пустота, заполненная отчаянием и долгами.

-Папа? – тихий голосок из соседней комнаты. Аленка. Сердце Максима сжалось, как в тисках. Этот голос перевесил все. Все страхи, все сомнения, всю грязь предстоящего.

Завтра он подпишет.

В военкомате пахло пылью, дешевым лаком и страхом. Не патриотическим горением, не яростной решимостью – именно страхом. Терпким, знакомым. Страхом парней в камуфляже, стоящих в очереди, избегающих взглядов. Страхом женщин за соседним столом, оформляющих что-то с трясущимися руками. Страхом, витавшим в воздухе вместе с табачным дымом из открытой форточки.

Максим механически ставил подписи. Ручка скрипела по бумаге. Каждый росчерк – еще один шаг в пропасть. Каждый штамп – гвоздь в крышку его прежней жизни. Он не слушал формальную речь офицера о долге, о важности, о поставленных задачах. Он слышал только стук собственного сердца и видел цифры на экране своего телефона. "Хватит. На все хватит". Это была единственная мантра. Его единственная "идеология".

Его сосед по очереди, тощий паренек с лихорадочным блеском в глазах, что-то горячо шептал о "защите родной земли", о "пособниках". Максим отвернулся. Фанатик. Ему было непонятно. Как можно рваться туда по зову сердца? Разве сердце не должно кричать от ужаса? Он шел не по зову. Он шел по принуждению. По принуждению безденежья и беспомощности

На следующий день утро было солнечным, ярким. В 7 утра уже было не так светло как летом. На вокзале было шумно, гулко и пахло дизельным дымом. Платформа. Зеленый вагон. Толпа провожающих – плачущие матери, сжавшие челюсти отцы, дети, не до конца понимающие, почему папу увозят "надолго".

Света стояла, обняв Аленку. Дочь прижимала к груди старого плюшевого медвежонка, подаренного Максимом в ее последний "здоровый" день рождения. Глаза Светы были сухими, но огромными, полными такого ужаса и безысходности, что Максиму хотелось закричать. Она знала цену этим деньгам. Знать – и не иметь права отказаться.

-Ты... Осторожней – прошептала она, не в силах сказать больше. Слова застревали в горле, как камни - Обещай.

Он кивнул, не в силах говорить. Что он мог обещать? Вернуться? Он не был богом. Он был товаром, который только что продал себя. За шанс. Только за шанс. Аленка протянула ему медвежонка.

-Возьми, папа. Он будет тебя охранять. Он сильный.

Максим взял игрушку. Тряпичная лапа была теплой от детских рук. Ком в горле стал таким огромным, что казалось, он задохнется. "Сильный". Какая ирония. Он, идущий убивать и, вероятно, быть убитым, нуждался в охране плюшевого зверя.

Он обнял их обеих. Крепко, отчаянно, впитывая запах дочери, тепло жены, ощущение дома, которое он, возможно, чувствовал в последний раз. Света дрожала мелкой дрожью. Аленка всхлипывала. Из громкоговорителей на перрон вылился женский голос диспетчера

-Идёт посадка на поезд "Владимир - Воронеж" на перроне три. - его маршрут.

Он повернулся и пошел к вагону, не оглядываясь. Нельзя было оглядываться. Если оглянуться – ноги откажут, сердце разорвется, и он побежит назад, к ним, обрекая их на голод, холод и отчаяние. Он шагнул в вагон – темный, пахнущий потом, металлом и неизвестностью.

Двери захлопнулись с металлическим лязгом. Поезд дернулся и пополз. Максим стоял у грязного окна, сжимая в руке теплого плюшевого медведя. За стеклом мелькали огни города, его города, его прошлой жизни. Они таяли, как мираж. Впереди был только гул колес, уводящий его туда, где платят кровью.

В кармане горел новенький военный билет с печатью о контракте. Максим закрыл глаза. Поезд увозил его на войну. Он подписался. Цена была названа. Теперь предстояло заплатить.

2. Курс Молодого Бойца

По приезду Максим сразу проследовал с другими призывниками на полигон. Он встретил Максима пылью. Она стояла в воздухе густым, колючим туманом, забивала нос, скрипела на зубах, лезла под воротник камуфляжа. Грузовик, вывалив их, новобранцев, у старенького КПП, фыркнул черным дымом и укатил обратно, оставив стоять посреди выжженной, унылой равнины. Ни деревца, только колючая проволока, далекие холмы, изрытые траншеями, да облупившиеся мишени. Где-то далеко, за горизонтом, глухо ухало – то ли гроза, то ли артиллерия на соседнем секторе. Максим сжал вещмешок, где на самом дне, завернутый в носки, лежал плюшевый медвежонок. Запах пыли перебил последние воспоминания о вокзале, о глазах Светы, о тепле Аленкиной щеки. Здесь пахло соляркой, гарью и чем-то чужым, опасным. Учебка. Месяц. Тридцать дней до настоящего ада.

Бараки были переполнены. Их поселили в палатках, растянутых длинной змейкой по краю плаца. Холод пробирал ночами сквозь тонкий брезент, а днем палатка превращалась в душную, пыльную баню. Еда – безвкусная баланда из полевой кухни или сухие, как глина, пайки, которые надо было размачивать водой или греть на импровизированных печурках. Максим ел механически, считая калории как топливо. Считал дни. Считал деньги. Первый аванс уже ушел домой.

Рутина вдалбливалась молотком. Подъем затемно, когда звезды еще не потускнели. Изматывающая до тошноты физподготовка – кроссы в полной выкладке по пыльным склонам, бесконечные отжимания, приседания. Строевая шагистика под хриплые команды сержантов, доводящая каждое движение до автоматизма, убивающая мысль. Лекции по уставам, топографии, минно-взрывному делу – слова сливались в монотонный гул, на фоне которого Максим видел только цифры в телефонном счете и лицо дочери.

А потом были стрельбища. Сначала – тир. Холодная сталь автомата Калашникова в руках, непривычно тяжелая. Лязг затвора, резкий, оглушительный грохот выстрела, отдача, бьющая в плечо. Запах пороха, едкий и тошнотворный. Максим щурился, целясь в черный кружок мишени. Цель. Не человек. Цель. Он заставлял мозг работать так. Попадал. Неплохо. Тело запоминало движения: вскинуть, прицелиться, плавно нажать. Ремесло. Опасное ремесло.

Через неделю формальных «курсов молодого бойца» их построили. Старлей с лицом, будто высеченным из гранита, и голосом, не терпящим возражений – Громов – зачитал приказы о распределении. Максима зачислили в 3-й мотострелковый батальон 10-й мотострелковой дивизии. Звучало внушительно. На деле это означало еще один тряский рейс на «Урале» по разбитым дорогам полигона, глубже в эту пыльную пустыню, к месту дислокации их роты.

-Ваша задача не геройствовать, – рявкнул Громов

Когда их новое пополнение выстроилось перед ним на плацу под палящим солнцем. Его глаза, холодные и острые, как щебень, скользили по лицам.

-Ваша задача – выживать и выполнять приказ. Четко. Без рассуждений. Здесь вы учитесь не просто стрелять. Вы учитесь убивать. Эффективно. Без лишних мыслей. Мысли оставьте для писем домой. Если доживете до вечера и останутся силы

Слово «убивать» повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Максим почувствовал, как по спине пробежал холодок. Абстракция обретала жуткие очертания ремесла.

Их взвод – сборище таких же, как он, «контрактников» последнего призыва, плюс пара обожженных войной «старичков», чьи глаза уже ничего не выражали. Максим быстро понял: здесь собрались не по зову сердца.

Первым, с кем он столкнулся почти лоб в лоб, вылезая из палатки на утренний развод, был Клим Волков. Высокий, жилистый, с горящими фанатичным огнем глазами. Бывший студент-историк, судя по обрывкам громких фраз. «…историческая справедливость восторжествует!» – неслось по плацу. «Эту нечисть надо выжечь закаленым железом! За Родину! За веру!». Он носил на шее массивный православный крест и георгиевскую ленточку, приколотую булавкой к рюкзаку. Его пафос, его искренняя, жгучая вера резали Максима по нервам. Идеалист. Дурак. Первым и сложит буйную голову, – подумал он с циничной усталостью, отворачиваясь. Волков казался ему наивным и опасным одновременно.

«Серый». Так его звали. Николай Сергеев. Мужчина лет сорока, но выглядел старше. Лицо в глубоких морщинах, словно вырезанных ножом. Глаза – пустые, смотревшие сквозь людей и палатки, куда-то вглубь или в прошлое. О нем шептались: призвали из Донбасса. Потерял все – жену, двоих детей – в один день, когда снаряд угодил прямо в их дом в самом начале всей этой мясорубки. Подписал контракт не ради денег. Просто некуда было идти. И не за чем жить. Кроме одного. Офицеры поглядывали на него с опаской. На стрельбище «Серый» вскидывал автомат с ледяным, механическим спокойствием и всаживал всю обойму в грудную мишень. Каждый выстрел звучал как молоток, забивающий гвоздь. Максим, стоя рядом, ловил себя на мысли, что по его спине бегут мурашки. Мститель. Ходячая бомба замедленного действия.

«Дым». Артем. Худой парень. Казалось, сигарета – неотъемлемая часть его лица. На губах – вечная циничная усмешка. Шутил мрачно, зло, особенно доставалось от него Климовой горячей вере. Однажды, во время бесконечной чистки разобранного автомата, Максим не выдержал

-Зачем подписал, Дым?

Тот посмотрел куда-то поверх палаток, в серое небо.

-А хуле дома делать, Макс? Бабы нет, работы – ноль, будущего – хрен. Тут хоть движняк, адреналинчик. А если уж помирать, так не под забором, как бомж, а с стволом в руках. Честная кончина, бля. И мамке потом пенсия капать будет. Красота, да?

Его показная бесшабашность была как дымовая завеса. В глубине глаз – пустота и обреченная решимость. Максим не знал, презирать его или жалеть. Искатель смерти. Сумасшедший.

«Лис». Семён. Совсем юный, пухловатвй паренек, больше похожий на старшеклассника, чем на солдата. На строевой путал лево и право, ронял магазин, спотыкался на ровном месте. Глаза – круглые, как у испуганного зайчонка, постоянно бегали, ловя неодобрительные взгляды сержантов. Подписал контракт, потому что в его вымирающей деревне это был единственный шанс хоть что-то заработать и помочь бедствующей матери, недавно похоронившей мужа, по совместительству его отца. Он боялся всего: громких команд, звука выстрелов, даже темноты в палатке. Максим, глядя на него, чувствовал лишь раздражение. Сопляк. Обязанность. Еще и прикрывать его придется.

Дни на полигоне сливались в одно пыльное, потное, грохочущее пятно. Тренировки усложнялись. Стрельба по появляющимся мишеням. Стрельба в движении – короткими перебежками от укрытия к укрытию, с потом, заливающим глаза, и бешеным стуком сердца. Рытье окопов до кровавых мозолей на ладонях. Тактика пехотного боя в составе отделения – крики, беготня, приказы, которые надо было выполнять мгновенно, не думая. Максим учился. Его тело запоминало. Руки сами делали перезарядку, ноги сами несли в укрытие при крике «Воздух!» или «Газы!». Но ум оставался холодным, отстраненным. Он выполнял. Как станок. Ради цифр на счету. Ради медвежонка на дне вещмешка.

Вечерами, в душной палатке, когда смолкали команды и ухание артиллерии, начинались разговоры. Клим Волков разглагольствовал о «духовных скрепах», «победе духа», «священной миссии». Его слова разбивались о циничный смешок Дыма

-Миссия у нас одна, Клим, выжить и бабла домой отправить. Или ты думаешь, твои скрепы пулю остановят?

«Серый» молча чистил автомат, его молчание было громче любых слов. Иногда он поднимал глаза, и в этой пустоте на мгновение вспыхивал такой ледяной, немой ненависти, что даже Дым замолкал. Лис тихонько всхлипывал в уголке, читая письмо от матери. Максим молчал, курил дешевые сигареты, хотя уже два года не брал сигарет в руки и смотрел на фотографии его семьи в телефоне. Его мир сузился до пыльного полигона, до автомата, до этих чужих, непонятных ему людей и до одной мысли: Выжить, отработать, вернуться.

Однажды на стрельбище мишени сменили. Вместо стандартных черных кружков появились силуэты. Человеческие силуэты. Схематичные, из фанеры, но несущие жуткую узнаваемость. Максим замер у стрелкового рубежа. Сержант рявкнул что-то невнятное, толкая его в плечо. Максим вскинул автомат. Прицелился. Палец на спуске. Перед глазами – не фанера. Перед глазами – живой человек. Чужой. Враг. Тот, кого ему теперь надо убивать. По приказу. За деньги. Его прагматичный расчет, его якорь, вдруг задрожал. Рука дрогнула. Выстрел прозвучал позже, чем у других. Пуля ударила куда-то в край силуэта, срикошетив.

-Ты что, сопляк, целиться разучился?!» – орал сержант.

Максим молча перезарядил. Следующий выстрел попал в «грудь». Точнее, холоднее. Цель, не человек. Цель. Он заставил себя думать так. Но после стрельб он долго тер руки о пыльную землю, пытаясь стереть невидимую липкость, так называемую кровь.

Последние дни на полигоне прошли в спешке. Проверки, смотры, упаковка снаряжения. Получили новые бронежилеты, каски, аптечки. Раздали боекомплект – тяжелые, туго набитые магазины. Вещмешки стали неподъемными. В воздухе висело напряжение, густое, как предгрозовая туча. Даже Клим говорил меньше и как-то сосредоточеннее. «Серый» точил штык-нож с методичным упорством. «Дым» курил одну сигарету за другой, его шутки стали еще злее, а кашель более сухой.

Вечером перед отправкой Максим сидел на своей "шконке" в опустевшей палатке. Товарищи по взводу копошились с вещами. Он достал медвежонка. Тряпичный, с одной чуть оторванной лапой, потертый. Он вобрал в себя запах пыли, пороха и пота. Максим сжал его в руке. Завтра «Уралы» повезут их не на соседний сектор полигона. Завтра – на фронт. Туда, где стреляют не по силуэтам. Туда, где цифры на его счету будут оплачиваться не днями, а кровью – своей или чужой. Он сунул медвежонка обратно в вещмешок, в самый низ. Цена названа, – подумал он, глядя на дрожащие от усталости руки - теперь плати.

3. Первая кровь

Грузовики заглохли в километре от позиций. Время 21:12. Моторы, надсадно вывшие всю дорогу, наконец смолкли, оставив только свист ветра в голых ветвях и далекие, приглушенные взрывы где-то за лесом.

—Дальше ногами топать — сказал сержант, спрыгивая с подножки.

Максим потянул носом воздух. Пахло сыростью, гарью и чем-то кислым — запах фронта, которого он еще не знал, но уже ненавидел. Шли молча, спотыкаясь о корни в темноте. Фонари не зажигали — только редкие светлячки сигарет впереди, отмечающие путь. Земля под ногами то и дело хлюпала, проваливалась в невидимые лужи.

—Бля, — вдруг хрипло выругался Дым, провалившись по щиколотку в грязь.

Клим что-то пробормотал про "испытание веры". Серый молчал. Землянки оказались черными дырами, вырытыми в склоне оврага. Бревна, мешки с песком, прогнивший брезент вместо дверей. Внутри — спертый воздух, пропахший потом, махоркой и плесенью от прошлых жильцов.

—Ваши койки там, — кивнул дежурный, худой солдат с пустыми глазами. — Утром инструктаж и первый выход.

Максим швырнул вещмешок на нары. Доски скрипели, будто жалуясь на тяжесть.

—Отче наш, сие на небисие... — начал Клим, но Дым резко дернул затвор автомата, заглушая молитву.

—Нету тут Бога, Семён

Серый сидел на краю нар, неподвижный. Его пальцы медленно, методично гладили лезвие штык-ножа. Лис дрожал. В первый день было тихо, они легли спать....

Утро пришло с туманом. Белым, густым, обволакивающим, как саван, подъем в 6 утра. После утренней трапезы отряд собрался в строй, уже во все оружия.

— Зачистка села, парни — коротко бросил Громов. — Командование дало наводку атаковать всем ближайшим подразделениям. Без геройств, выполняем и возвращаемся.

Максим провел ладонью по стволу автомата. Металл был холодным и чужим. До села рукой подать, шли цепью, держа дистанцию. Ноги вязли в грязи. Лес вокруг молчал — ни птиц, ни зверей, только хруст веток под сапогами. Село появилось внезапно — несколько полуразрушенных домов, как выбитые зубы. Окна — пустые глазницы. Крыши провалились. На дороге — следы гусениц.

— Тихо тут... — прошептал Лис.

Гул появился внезапно. Сперва — едва слышное жужжание. Потом — черная точка над крышами.

— Беспилотник!

Кричали солдаты. Максим рванул к стене ближайшего дома, прижавшись к кирпичам. Сердце колотилось так, что, казалось, рванет грудную клетку. Дрон завис, его камера медленно поворачивалась.

— Нас навели... — прошептал Гром, крепче сжимая автомат.

Прозвучало несколько выстрелов. Дробовик. Беспилотник дернулся, из него повалил дым, и он рухнул во двор, взорвавшись огненным грибом. Из-за угла разрушенного дома вышел отряд таких же как и они парней, неопытных и испуганых. Из отряда шагнул один солдат, видимо их командир, высокий, плотного телосложения, в рваном камуфляже. В руках — обрез, лицо — изможденное, глаза — пустые, как у Серого.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант - сказал, отдав честь Громов

— Здравия, сержант - изрёк лейтенант, ответно отдав честь — Новенькие? — спросил он хрипло.

Максим кивнул.

— Тогда слушайте. Здесь не воюют, здесь выживают. Слушайте своего командира и может быть вернётесь домой живые.

Он повернулся, показал жестами отряду продолжать движение и пошел прочь, растворившись в тумане так же внезапно, как появился.

— Кто это был? — выдохнул Лис.

— Призраки — одновременно сказали Громов и Серый.

— Таких здесь много — продолжил Громов

— Откуда знаешь, Серый? — вмешался Дым

— Есть опыт...

Максим посмотрел на дымящиеся обломки дрона.

Война только что показала им свои зубы.

И это был лишь первый урок.

4. Грохот

Максим прижался ко дну окопа, чувствуя, как каждый разрыв сотрясает его внутренности. Рядом Дым курил, не обращая внимания на летящую сверху грязь. Они пришли в ад. В центре села был полный ад.

— Ну что, браток, нравится нам тут? — крикнул он сквозь грохот.

Максим не ответил. Его зубы были стиснуты так сильно, что челюсти ныли.

Они выдвинулись. Дивизия шла широким фронтом — пехота при поддержке танков, где-то в небе гудели вертолеты. Впереди — серая полоса ничейной земли, изрытой воронками.

— Держать строй! Не отрываться! — орал сержант, но его голос тонул в грохоте.

Максим шагал, автоматически переставляя ноги. В ушах звенело. Где-то слева рвануло — взрывная волна ударила по ребрам, едва не сбив с ног.

— Танки! Леопарды! — кто-то завопил.

Из тумана выползли черные силуэты. Бой превратился в хаос. Танки били прямой наводкой, пехота залегла, отстреливаясь. В небе завыли вертолеты, поливая землю огнем.

Максим прижался к земле, чувствуя, как осколки свистят над головой. Он был готов разрыдатся.

И тут — оглушительный удар.

Вертолет, подбитый где-то на подлете, задымил, закрутился в воздухе и рухнул в самую гущу вражеских позиций, со стороны вражеских укреплений раздались крики и вопли ужаса. Огненный шар взметнулся в небо, осветив на секунду все поле боя.

— Бляяя! — закричал солдат из соседнего отряда. — Вот это повезло!

Но радоваться было рано. Танк. Он выполз из дыма, гусеницы с лязгом перемалывали землю.

Клим вдруг вскочил с гранатой и готов был поднятся и побежать на него. Максим даже не подумал — он бросился вперед, повалив Клима на землю в тот момент, когда танк дал очередь из пулемета.

Пули прошили воздух над их головами.

— Ты совсем ебанулся?! — Максим вцепился в разгрузку Клима.

— Они должны запомнить нас! — в глазах Клима горел безумный огонь. — Мы должны показать им страх!

— Ты покажешь им только свой труп! - вмешался Громов

Солдаты прыгнули назад в окоп. Танк прошел мимо, не заметив их. Клим вырвался, но гранату уже не бросал. Он просто сидел, тяжело дыша, сжав в руках крестик. Максим понял — он только что спас человека, который уже наполовину мертв.

Когда бой стих, они собрали своих. Раненых грузили на броню, убитых — складывали в ряд. Дым сидел на корточках, ковыряя банку тушенки.

— Ну что, герои? Живые еще?

Максим не ответил. Он смотрел на дымящиеся руины вертолета и думал о том, сколько людей сгорело заживо. И о том, что завтра это может быть он. Глава заканчивается на этой мысли — хрупкости жизни, и на том, что Максим впервые осознал: он ТОЧНО не хочет умирать.

5. Тревога

После боя в селе сон к Максиму пришел внезапно, как удар ножа в спину. Он снова был там — в том проклятом здании, где стены пахли гарью и кровью. Лестница под ногами, крики товарищей, где-то сверху — автоматные очереди. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он был без оружия и брони.

— Сдохни, федерал! — кто-то орал за спиной.

Максим рванул в дверной проем, и тут — автоматная очередь ему в спину. Он упал, был в сознании, но не в силах встать, он хрипел и захлебывался кровью. К нему подошли солдаты в украинском камуфляже.

— Допрыгался ты, солдат...

Затем. Он проснулся с хриплым вдохом, в темноте землянки. Пот стекал по спине, сердце все еще бешено колотилось. Рука автоматически потянулась к телефону.

Новое сообщение от Светы.

Максим щурился от яркого экрана, пока глаза не привыкли. "?" Он перечитал три раза. А затем ответил "". Потом откинулся на жесткую подушку, закрыл глаза и впервые за долгие месяцы почувствовал — что-то внутри разжалось. Он спокойно заснул.

Резкий, пронзительный вой сирены, крики, топот сапог по земле заставили снова открыть глаза, сержант крикнул:

— Воздушная тревога! Подъем! - кричал Громов — быстро, быстро!

Максим схватил автомат и рванул к комнате снаряжения, но не успел.

Грохот. Оглушительный удар потряс землянку, с потолка посыпалась грязь, бревна скрипнули.

— Твою ма... - сказал Серый

Кто-то упал, кто-то кричал. Потом — тишина. Максим поднял голову. В крыше зияла дыра, сквозь которую лился холодный утренний свет.

— Все живы? - крикнул Громов

— Где бинты? Блядь, где бинты?! - суетился Серый

Дым, с окровавленным лицом, сидел у стены с салфеткой, и вытирал кровь от осколков.

— Доброе утро называется, блять... — хрипло сказал он.

В небе поднялся рёв.

— Выходим отсюда, живо, живо, с собой ничего не брать! - скомандовал Громов

Они высыпались из землянки, рассыпавшись по окрестным кустам и деревьям. Максим нырнул в заросли, прижимаясь к земле. Где-то высоко в небе пронесся рев. Истребитель. Быстрый, как молния, черный силуэт прочертил небо и исчез за горизонтом. Все замерли, впиваясь взглядами в облака. Но взрывов не последовало. Через несколько минут тревога стихла.

— Отбой! - крикнул сержант

Они выползли из укрытий, отряхиваясь.

— Что за херня? — спросил Лис, выплевывая травинку.

— Наши, наверное. Или не наши. Хрен его знает, — ответил Серый

Максим взглянул на часы, время семь утра, сегодня их батальон должен выдвинутся на штурм. Штурмовики долго не живут. Они пошли на кухню что бы приготовить завтрак, уже без повара. На столе — банки тушенки, хлеб, пачка гречки. Телевизор примерно 2010-ых годов показывал «Федерация-24».

— Армия Федерации активно продвигается, формирования Эл потеряли более 300.000 солдат...

Голос одного из дикторов звучал бодро. На экране — стройные колонны техники, кадры с солдатами, заряжающими артиллерию, а потом по команде стреляющие и видео с дронов где наши товарищи с других полков и дивизий обстреливали танки и блиндажи неприятеля.

— Глянь-ка, мы оказывается побеждаем, — усмехнулся Дым, тыкая вилкой в гречку с тушенкой.

— Так и есть, — вдруг сказал Клим, не отрывая глаз от экрана.

Максим молчал. Он смотрел на экран, видел что скоро этой закончится, вот вот наши власти подпишут мирное соглашение или наша армия разгромит врага.

Война шла своим чередом. А жизнь — своим.

6. Флаг

После завтрака батальону скомандовали будущую задачу. Команда была лаконичной: «Штурм посёлка Червонный Яр. Погрузка в БМП. Время – около восьми часов утра». Утренние новости закончились и продолжился эфир программы "Доброе утро", телевизор выключили, а мы одели нашу боевую форму и построились около стоящих рядом с нашей землянкой закамуфлированных "Уралах".

Грохот дизельных двигателей заполнил утреннюю тишину. Максим втиснулся в душный, пропахший соляркой и потом салон БМП-2. Рядом сидел Дым, нервно постукивавший прикладом по полу, Клим сжимал автомат и шептал молитвы, Серый смотрел в одну точку, его лицо было каменным. Лис бледнел с каждой кочкой на дороге. Броня казалась хлипкой защитой от того, что ждало впереди. Поселок встретил их неестественной тишиной, нарушаемой только грохотом их техники. БМП резко затормозила на окраине, среди разбитых сараев.

— Выходим! Быстро! Рассредоточиться! – заорал Громов, распахивая люк.

Они высыпали на разбитую дорогу, пригибаясь. Воздух был холодным, пропитанным гарью и чем-то сладковато-тошнотворным. Максим сделал несколько шагов от машины, инстинктивно ища укрытие за грудой кирпича. Жужжание. Резкое, злое, нарастающее с невероятной скоростью.

— Дрон! – кто-то успел вскрикнуть — ебаный ма...! — Взрыв.

Ударная волна швырнула Максима на землю. Он прижался к сырой земле, чувствуя, как над головой пролетели осколки и куски металла с грохотом ударили о стену. Поднял голову. Их БМП пылала, превратившись в исковерканную груду металла. Из люка валил черный дым. Тех, кто не успел выскочить, не было видно. В ушах стоял оглушительный звон.

— Вперед! Рассыпаться! За дома! – командные крики пробивались сквозь гул в ушах.

Батальон, смешавшись с подошедшими другими ротами, рванул вперед. Начался ад. Штурм шел дом за домом. Почти каждый превратился в крепость или ловушку. Стрельба велась из окон, чердаков, подвалов. Грохот выстрелов, крики команд, вопли раненых слились в единый кошмарный гул. В одном из дворов их накрыл минометный налет. Земля вздыбилась фонтанами грязи и огня. Когда дым рассеялся, Максим, отряхиваясь, увидел, как несколько бойцов из соседнего отделения залегли за разбитый забор.

Ворвались в небольшой, некогда уютный домик с резными ставнями. Внутри – разруха. Мебель перевернута, посуда разбита. И в центре комнаты… Они замерли. На полу, укрытые каким-то одеялом, лежали три фигуры. Женщина, прижимавшая к себе двух детей – мальчика лет восьми и девочку помладше. Лица были бледными, восковыми. Над ними зияла дыра в потолке от снаряда или мины. Никаких следов борьбы. Они просто… погибли здесь, в своем доме. Запах трупов – сладковатый и тяжелый – ударил в нос. Максиму резко стало дурно. Он отвернулся, упершись рукой в стену, чувствуя, как подкатывает тошнота. Глаза Аленки, такие же большие, как у этой девочки, встали перед ним. Ради чего все это? – пронеслось в голове. Он сдержал рвоту.

— Зачищай! Вперед! Не задерживаться! – крик сержанта выдернул его из оцепенения.

Следующий дом. Подвал. Темнота, пыль. Луч фонарика выхватил двух бойцов противника в камуфляже, прижавшихся за ящиками. Молодые, испуганные лица.

— Руки вверх! Сдавайтесь! – заорал Максим, услышанном за месяцы войны. Его автомат был направлен на них.

Один замер, глаза широко раскрылись. Второй, с перекошенным от страха и ненависти лицом, резко вскинул автомат. Выстрелы грохнули в тесном подвале, эхом отражаясь от стен. Максим стрелял на опережение, почти не целясь, инстинктивно. Два коротких очереди. Первый боец рухнул, сраженный наповал. Второй, вскинувший оружие, дернулся, вскрикнул и упал навзничь, роняя автомат. Максим стоял, тяжело дыша, в ноздри ударил едкий запах пороха и крови. Руки дрожали. Он только что убил двух человек. Лицом к лицу. Добровольцев или мобилизованных? Он не узнает никогда. Его расчетливый мир рушился еще сильнее.

Штурм длился часами. Постепенно стрельба в поселке стихла, сменившись редкими перестрелками на окраинах. Поселок был взят. Ценой крови и потерь. Над руинами клубился дым.

— Флаг! На крышу школы! – приказ.

Они поднялись на самое высокое, полуразрушенное здание поселковой школы. Вид оттуда открывался жуткий: дымящиеся руины, подбитая техника, тела. Но когда сержант воткнул древко с трезубцем (трофейным, для "символа") в груду кирпича, а другой боец прикрепил к нему триколор Федерации, что-то случилось. По толпе измученных, грязных, пропахших порохом и смертью солдат прокатился вздох. Кто-то крикнул "Ура!", слабый, хриплый. Кто-то снял каску. Клим вытер лицо рукавом, его глаза горели. Даже Дым перестал усмехаться. По щеке Серого скатилась капля пота или чего-то другого. Максим чувствовал это странное, почти животное чувство – они сделали это. Они выжили. Они взяли этот проклятый поселок. Минутная, горькая, но все же радость победы. Чувство выполненного долга, пусть и перед бессмысленным приказом. Флаг трепыхался на ветру над пепелищем.

Спускаясь обратно, они услышали знакомый, леденящий душу свист. Все инстинктивно пригнулись. Высоко в небе, как серебристая стрела, пронесся российский истребитель. Он сделал резкий маневр, спикировал в сторону вражеских позиций за поселком. Через мгновение на горизонте, в районе дороги, куда, видимо, пытались прорваться вражеские резервы, взметнулся огромный огненный гриб, а потом донесся глухой, мощный грохот взрыва. Подбит танк или склад? Неважно. Это был финальный аккорд боя. Истребитель, не снижая скорости, ушел в синеву. Наблюдавшие за этим солдаты невольно выдохнули. Сила, действующая за них.

Обратно в расположение своей роты шли пешком, молча, устало бредя по разбитой дороге. БМП не было. Вещи несли на себе. Вес снаряжения казался неподъемным. По дороге видели колонну пленных – грязных, испуганных, под конвоем.

В землянке, несмотря на усталость, был накрыт обед – горячая каша с тушенкой. Ели молча, жадно. Потом – развод на караул. Максиму с его взводом достался пост на окраине лагеря, у въезда. Часы тянулись медленно, но спокойно. Только далекие раскаты артиллерии нарушали тишину. Солнце клонилось к закату, окрашивая дым на горизонте в кровавые тона.

Вечером – маленькое чудо. Фронтовая баня. Грубо сколоченная из досок и брезента, с печкой-буржуйкой. Горячая вода, пар, смывающий слой грязи, пота и крови. Простое, почти забытое ощущение чистоты тела. Потом ужин – снова каша, но уже с ощущением небольшой победы над днем.

И главное – связь! Неустойчивая, прерывистая, но она была! Сотовая сеть на какой-то момент ожила. В землянке поднялся гул. Солдаты, забыв усталость, лезли за спрятанными телефонами.

— Мама? Это я! Живой! Все нормально!— Солнышко, ты как? Слышишь меня?— Пап, я тут… да, все хорошо…

Максим с замиранием сердца набрал Свету. Связь шипела, голос жены пробивался сквозь помехи.

— Макс? Ты? Живой? – ее голос дрожал.

— Живой, Свет. Живой. Поселок взяли. – Он не стал говорить о БМП, о трупах, о застреленных в подвале.

– Как Аленка?

— Держится! Сегодня операция была. Врачи довольны. Говорят, скоро выпишут! – В голосе Светы были слезы, но это были слезы облегчения.

— Слава Богу… – Максим закрыл глаза, прислонившись лбом к холодной стенке землянки. Радость, чистая и горячая, хлынула в него.

– Скоро, Свет. Скоро все кончится. Я вернусь.

— Возвращайся, Макс. Ради нас. Береги себя!

– Люблю!

— И я… – но связь прервалась.

Он смотрел на экран: "Вызов завершен". Но слова жены горели внутри. Аленка выздоравливает. Они взяли поселок. Он жив. Вокруг царило непривычное оживление. Даже Дым что-то шутил, разговаривая по телефону. Клим спокойно улыбался. Даже Серый что-то тихо говорил в трубку. Лис сиял, болтая с мамой. Напряжение дня, ужасы штурма отступили на второй план, придавленные этой простой, человеческой радостью – услышать голос родных и сообщить: "Я жив".

Легли спать поздно, но с необычно легким сердцем. Землянка гудела негромкими разговорами, смешками, вздохами облегчения. Максим устроился поудобнее на своих нарах, впервые за долгое время не думая о завтрашнем бое или смерти. Он думал о дочери в больничной палате, о жене у ее кровати, о теплой квартире. Он выжил сегодня. Его семья была в безопасности. Сегодня была победа. Сегодня был хороший день. С этим чувством, под приглушенный гул голосов товарищей, он провалился в глубокий, спокойный сон. Завтра снова будет война. Но сегодня они могли спать спокойно.

7. Грань

Утро пришло не с рассветом, а с серой, мокрой мглой, пробирающейся под камуфляж и цепляющейся за лица холодными пальцами. Подъем был тихим, без обычного сержантского рыка. Словно сама земля, пропитанная вчерашним дымом и кровью, налагала молчание. Завтрак – липкая каша из пакета, проглоченная на ходу, пока грузились в раздолбанный «Урал». Двигатель чихал черным дымом, протестуя против сырости. Максим прижался к холодному борту, чувствуя, как плюшевый медвежонок на дне вещмешка кажется единственным теплым пятном во вселенной. Рядом Дым нервно щелкал зажигалкой, Клим шептал что-то, глядя в небо, Серый был неподвижен, как изваяние, Лис осматривал автомат.

Ехали недолго. Дорога кончилась внезапно, упершись в стену мокрого, темного леса. Высадились.

– Пешком. Цепью. Дистанция. Бдительность, – голос сержанта Громова звучал хрипло и непривычно сдержанно. – К бою готовы.

Лес встретил их гнетущей тишиной. Ни птиц, ни ветра. Только хлюпанье грязи под сапогами, скрип ремней да собственное учащенное дыхание. Воздух был спертым, пах листвой, сырой землей и чем-то еще… Сладковато-тяжелым. Знакомым.

Запах смерти нашел их первым.

Потом они увидели их.

Куча тел. Небрежно сброшенная в промоину у тропы, словно мусор. Камуфляж разный. Преобладал пиксель украинского образца. Нашивки с трезубцем и надписями типа «Азов», «Кракен» тускло выделялись на грязной ткани. Но один боец лежал поверх всех, лицом в грязь. На его камуфляже – российский триколор на рукаве. И на шлеме – резко контрастирующий с общей мрачной картиной ярко-зеленый флаг Чечни. На спине, чуть ниже шеи, нашита крупная, кривая, как бы кустарная нашивка: «Полк А. А. Кадырова».

Тишина стала абсолютной. Даже дыхание замерло. Только капли с деревьев падали в грязь с глухим «плюх».

– Стоп, – скомандовал Громов. Его лицо было каменным. – Осмотреть их, документы и нашивки.

Обыск был быстрым, механическим, без лишних слов. Руки в перчатках шарили по карманам, отстегивали разгрузки. Максим, роясь в документах чеченского бойца, чувствовал липкую холодную грязь под пальцами и неподвижность тела под тканью. Паспорт. «Басаев Эмиль Омаров. Мужчина. Родился 21 сентября 1994. Дата выдачи: 30 сентября 2008. Перевыдан: 26 сентября 2014. Уроженец г. Хасавюрт, Дагестан. Проживает: Грозный, Чечня. Детей нет. Семейное положение: женат. Воинскую службу прошел». На жетоне, холодном на ощупь: «ВС Ф Б-373640».

– Штаб, говорит 3-я стрелковая рота – Громов вскинул рацию, его голос сорвался. – Тут у нас десяток двухсотых, медотряд

Пока ждали, стояли в стороне, не глядя на трупы. Дым и Серый закурили, Максим снова решил взять себя в руки и не курить. Клим закинул автомат за спину, упёрся спиной в дерево и смотрел то на гору трупов, то в небо, то вдаль. Лис отвернулся и осматривал свое личное оружие что бы отвлечься. Максим думал о жене Эмиля Омарова в Грозном. Ждет? Знает? Цифры на жетоне жгли память: Б-373640. Еще один товар, списанный со счетов. Громов в свою очередь настраивал рацию.

Внезапно на разгрузке у сержанта запищал детектор БПЛА

– Бойцы, всем в укрытие!

Они метнулись к стволам толстых деревьев, прижались, вжались в мох, в грязь. Сердце Максима колотилось, отдаваясь в висках. Он видел, как белеют костяшки пальцев Лиса, сжимающих автомат. Дрон был где-то близко, этот проклятый жужжащий шершень смерти. Каждая секунда тянулась вечностью. Мысль о теплом залпе шрапнели сверху сводила с ума. Но жужжание, покружив над поляной с мертвыми, стало удаляться. Улетел. Искал живую цель.

Дальше шли молча, еще осторожнее. Всех двухсотых вывезли. Впереди – гул боя, приглушенный, но неумолчный. Пулеметные очереди, редкие разрывы. Линия столкновения.

Блиндажи роты были вкопанными в землю бетонными коробками, обсыпанными мешками с песком. Внутри – полумрак, вонь пота, пороха, крови и консервов. Их встретили не товарищи по взводу, а незнакомые бойцы. Отряд из другой части. Все в тяжелых, новеньких бронежилетах «Сотка», с разгрузками, ломящимися от магазинов. Один – с камерой на шлеме, рядом с российским флагом и флагом Башкортостана. У другого – помповый дробовик, зловеще блестевший в тусклом свете фонарика. Они сидели на ящиках из-под патронов, выглядывая в амбразуры, их лица были закопченные, усталые, напряженные.

– Подкрепление? – хрипло спросил один, даже не оборачиваясь. В ответ – автоматная очередь снаружи, звонко ударившая по бронеплите над амбразурой.

– Да. Взвод Громова, – отозвался сержант.

– Рады не были. Тут ад. Фашисты лезут, как тараканы. Укропы наступают.

И тут истошный, нечеловеческий крик разорвал воздух внутри блиндажа. Пулеметчик. Он сидел за «Печенегом», установленным в главной амбразуре, и дергался, как в припадке. Рукав его камуфляжа был пропитан темным пятном, расширявшимся от плеча. Пуля срикошетила или осколок – пробило бронепластину на плече?

– Ранен! – заорал боец с дробовиком. – Тоха, держись!

К нему бросился товарищ, вытащил из подсумка с красным крестом жгут. Кровь хлестала. Раненого стащили с места, потащили вглубь землянки, к импровизированному медпункту. Его крики долго эхом отдавались в бетонных стенах. Громов оглядел своих. Взгляд упал на Максима. Холодный, тяжелый.

– Максим, за пулемет, быстрее, к нам в тыл щас зайдут!

Ледяная волна прокатилась по спине Максима. Он видел кровь, слышал крики. Туда. Туда, где только что вырвали человека. Где смерть витает в пороховых газах. Он хотел отказаться, но шагнул вперед, чувствуя, как ноги стали ватными. Запах пороха, крови и пота ударил в нос. Он сел на еще теплое место пулеметчика. Холодная сталь приклада, тяжелый ствол. Амбразура – узкая щель в сером мире снаружи, где мелькали стволы деревьев и силуэты бегающих людей.

– Видишь движение – крой! Не жалей! – крикнул боец с камерой на шлеме.

Максим впился глазами в щель. Сердце колотилось так, что мешало дышать. Не хочу кричать, как он. Не хочу. Движение! Тень метнулась между деревьями. Палец сам нажал на спуск. «Печенег» ожил, загрохотал, выплевывая огонь и свинец. Ствол дергался, отдача била в плечо. Он поливал свинцом кусты, стволы, любое шевеление. Потом просто долбил по деревьям, за которыми прятались враги. Ствол раскалился. В ушах стоял сплошной гул. Он стрелял, пока сержант не хлопнул его по плечу:

– Эй! Экономить патроны! Прицельно! - выкрикнул Громов

Он отпустил спуск. Руки тряслись. В амбразуре плыли клубы дыма. Внезапно, прямо перед ней, из кустов выскочил украинский солдат. Молодой, испуганное лицо, автомат наперевес. Максим не думал. Тело сработало само. Короткая, точная очередь. Три вспышки. Боец дернулся, как марионетка, и рухнул в грязь метрах в десяти. Не сразу. Сначала сел, потом завалился на бок. И застонал. Тихо, жалобно, как раненый зверь.

Адреналин сменился ледяной тошнотой. Максим смотрел на дергающуюся фигуру в грязи. Боже, я его... Бой стих так же внезапно, как и обострился. Противник отошел или залег. В блиндаже повисло тяжелое, липкое молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием и тем жалобным стоном снаружи.

– Проверить, – скомандовал Громов после долгих минут. – Осторожно.

Вылезали по одному, прижимаясь к стенам блиндажа. Трупы. Несколько в украинском камуфляже, разбросанные перед позицией. Один, тот самый, молодой, стонал, хрипел, захлебываясь. Изо рта шла розовая пена. Ранен в живот. Другой, чуть поодаль, просто мычал, бессмысленно, как животное, лежа лицом в грязи. Нога под ним была неестественно вывернута, комбинезон пропитан кровью.

Бойцы из отряда тяжелобронированных первыми подошли к мычавшему. Тот, с камерой на шлеме, тыкнул стволом в спину

– Живой?! Бросай оружие! Куда ранен?!

Раненый лишь сильнее замычал, пытаясь отползти. Тогда боец с дробовиком грубо пнул его

– Слышь, элец! Оружие брось!

Раненый, с трудом повернув голову, увидел стволы. В его глазах был животный ужас и боль. Он судорожно оттолкнул от себя АК-ТК и снова замер, дрожа всем телом.

– Тащите в блиндаж! Живой трофей! – скомандовал Громов. – Максим, помоги!

Максим и боец с камерой подошли. Раненый закричал, когда его стали переворачивать. Крик был пронзительным, полным невыносимой муки. Нога болталась, как тряпка. Кость торчала из рваной раны на бедре. Они схватили его под мышки и потащили по грязи. Он кричал без остановки, захлебываясь слезами и болью

– Убейте меня! Убейте! Дайте умереть быстро! Убейте! Убе-ейте!

Его крики резали по нервам острее любого осколка. Максим стиснул зубы, глядя прямо перед собой. Убейте. Просьба о милосердии, ставшая кошмаром. Никто не поднял оружия. Просто тащили, молча, сквозь грязь и его нечеловеческие вопли, обратно в ад блиндажа. Остальные на поле были мертвы. Тихие, неподвижные.

Отряд тяжелобронированных получил приказ идти в контратаку, отбивать утерянную траншею. Они ушли быстро, без лишних слов. Взвод Громова остался в блиндаже с двумя санитарами из их же роты, ждавшими медотряда для эвакуации мертвых и единственного живого трофея. Украинца уложили на окровавленные носилки рядом с молчащим теперь пулеметчиком. Он стонал тише, глаза закатились, дыхание стало хриплым, прерывистым. Санитары пытались наложить жгут на бедро, но кровь сочилась упрямо. Бронежилет с него сняли – подкладка была насквозь мокрой от крови, темной, почти черной.

Когда, наконец, приехал медотряд с «буханкой», украинец был уже без сознания. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, мельком глянул на него, потрогал пульс, посветил фонариком в зрачки.

– Двухсотый. Констатировал. – Его голос был ровным, профессионально-безразличным – Готовьте к погрузке.

Максим стоял у входа, наблюдая, как бесформенный окровавленный комок в камуфляже грузят в машину вместе с другими, такими же безликими, «двухсотыми». Эмиль Омаров из Грозного. Безымянный украинец с перебитым бедром. Разные флаги, один итог. Цифры на жетонах и в паспортах. На его глазах. Мучительно. С криком «убейте». Он отвернулся, чувствуя, как подкатывает тошнота. Не от вида крови. От бессмысленности. От этой бесконечной мясорубки, перемалывающей всех подряд.

Вечер в землянке был похож на все предыдущие, и в то же время – совершенно другим. Горячая тушенка с гречкой. Но вкуса не чувствовалось. Разговоры по телефонам – короткие, с натянутыми голосами: «Жив, нормально, все ок». Даже Дым не шутил. Он молча курил, глядя в стену. Клим молился тише обычного. Серый чистил автомат с пугающей тщательностью. Лис просто сидел, обхватив голову руками. Максим позвонил Свете. Сказал, что жив. Спросил про Аленку. Услышал, что температура нормальная. Сказал «Я вернусь». Повесил трубку. Слова звучали пусто.

Он лег на жесткие нары, уткнувшись лицом в шинель. В ушах все еще стоял грохот «Печенега» и тот душераздирающий крик: «Убейте меня!». Он сжимал кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по спине. Сегодня он убил человека лицом к лицу. Видел, как мучительно умирает другой. И был бессилен помочь или прекратить страдания. Его расчетливый мир, державшийся на цифрах для Аленки, дал трещину, грозя рухнуть под тяжестью увиденного ада. Он зажмурился, пытаясь представить тепло дочериной щеки, запах дома. Но перед глазами была только грязь, кровь и пустота в глазах Эмиля Омарова. Цена росла. И платить приходилось не только деньгами. Он боялся заглядывать вглубь себя – что останется там, когда счет будет оплачен до конца?

Тишину землянки разорвал далекий гул артиллерии. Завтра снова война. Но сегодня спать не хотелось. Совсем.

8. Элита

Утро после кошмара с кричащим "убейте меня" и "двухсотым" украинцем выдалось серым и тяжелым, будто сама земля не успела переварить вчерашний ужас. Завтрак – холодная тушенка с перловкой – стоял в горле комом. Даже Дым молча ковырял вилкой в банке, его обычный цинизм притушен. В землянке висело гнетущее молчание, нарушаемое только голосом диктора из старого телевизора, упрямо вещавшего "Доброе утро". На экране улыбающиеся ведущие обсуждали рецепт пирога, а за кадром каждые полчаса врывались бодрые сводки о продвижении и разгроме формирований противника. Максим смотрел на экран, не видя его. Перед глазами все еще стоял тот окровавленный бронежилет и пустые глаза медотрядника, констатировавшего "двухсотый".

Тишину разорвал резкий, чуждый звук – гулкий рев мотора и скрежет тормозов прямо у входа в землянку. Все насторожились. Дверь с силой распахнулась, впустив поток холодного воздуха и трех фигур.

Они вошли, как из другого мира. Крепкие, подтянутые, в новеньких, чисто выглядящих бронежилетах поверх камуфляжа без шевронов. На головах – современные шлемы с опущенными приборами ночного видения. Лица скрывали черные балаклавы, оставляя лишь узкие прорези для глаз – холодных, оценивающих, без эмоций. На поясах – разгрузки с дополнительными магазинами, пистолеты, наручники. При каждом шаге звенело снаряжение – фонари, рации, разгрузочные карабины. От них веяло не фронтовой грязью и потом, а стерильной угрозой и властью.

Все солдаты замерли, ложки застыли на полпути ко рту. Удивление сменилось ледяным предчувствием. Оперативники обвели взвод беглым, но пристальным взглядом, словно сканируя лица. Их присутствие заполнило тесное пространство, вытесняя воздух. Один из них, чуть выше и шире в плечах, шагнул к сержанту Громову, который встал по стойке смирно, лицо напряжено до каменности.

–Здравия желаю, сержант Громов. Инспектор безопасности ФБР Федерации – голос из-под балаклавы был ровным, металлическим, лишенным интонаций. Он резким движением всунул перед лицом сержанта раскрытое удостоверение с двуглавым орлом. Громов кивнул, коротко и четко:

–Так точно.

–Нам потребуется комната. Та, что под замком – сказал инспектор, не спрашивая, а констатируя. Громов лишь кивнул снова и жестом показал вглубь землянки, туда, где за массивной, всегда запертой дверью находилось некое подобие кабинета командира или склада важприпасов – место, куда рядовым доступ был строжайше запрещен.

Трое прошли мимо стола, не глядя на солдат, их тяжелые ботинки гулко стучали по деревянному полу. За ними последовал Громов. Дверь в "запретку" открылась ключом, они вошли, дверь захлопнулась. Щелкнул замок.

В землянке повисла мертвая тишина. Даже телевизор как будто притих. Все сидели, не шевелясь, ложки замерли. Лис побледнел так, что казалось, вот-вот упадет в обморок. Клим напряженно сжал кулаки, его взгляд метнулся к двери, потом к товарищам. Дым медленно выпустил струю дыма, его глаза сузились до щелочек, полных привычного цинизма, но теперь смешанного с настороженностью. Максим почувствовал, как холодок страха пробежал по спине. За кем?

–Хм. Особисты... – тихо, почти про себя, процедил Серый. Его голос, обычно пустой, теперь звучал как скрежет камня. Он не отрывал взгляда от закрытой двери.

-Особисты? – невольно переспросил Максимы, хотя интуитивно понял значение слова.

-Они самые – Серый повернул голову, его пустые глаза скользнули по Максиму, потом по остальным. Он понизил голос до шепота, но каждое слово резало тишину:

–Федералы... на фронте... плохо. Ищут кого-то. Либо... надоносничал кто-то.

Слова Серого повисли в воздухе, как приговор. Страх, смутный и общий, мгновенно обрел конкретные очертания личной угрозы. За кем пришли? Эта мысль мелькнула в глазах каждого. Максим машинально подумал о своем вчерашнем шоке, о своем внутреннем сомнении, о звонке домой – неосторожное слово? Дым мысленно прокручивал свои язвительные шутки. Клим – свои идеологические тирады? Лис боялся всего, и его страх мог показаться подозрительным? А Серый... Серый был ходячей миной. Его пустота, его ненависть, его прошлое...

Время тянулось невыносимо. Телевизор бубнил что-то о погоде. Звуки из-за двери не доносились – стены были толстые. Солдаты ели уже не глядя в тарелки, напряженно прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Атмосфера сгущалась, пропитываясь страхом и взаимным недоверием. Взгляд Клима невольно скользнул по Дыму. Дым поймал этот взгляд и ехидно поднял бровь. Максим смотрел на свои руки. За мной?

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Все вздрогнули. Дверь открылась.

Первым вышел Громов. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось напряжение. За ним – трое оперативников. Их маскированные лица были обращены к столу. Инспектор шагнул вперед. Его холодный взгляд скользнул по сидящим и остановился на Сером.

–Ефрейтор Николай Сергеев – голос был таким же ровным и безликим, как прежде. – Нам нужно поговорить. С вещами.

Фраза "с вещами" повисла в воздухе тяжелым свинцом. Это не просто "побеседовать". Это увод.

Наступила мертвая тишина. Серый медленно положил ложку. Он не выглядел испуганным. В его пустых глазах не было ни удивления, ни протеста. Было лишь... ожидание? Или глубокая усталость? Он тяжело вздохнул, громко, как будто сбрасывая груз, и поднялся со скамьи. Дерево скрипнуло под его весом.

–Ну... – он обвел взглядом взвод. Взгляд скользнул по Максиму, Климу, Дыму, замер на мгновение на бледном лице Лиса.... Это за мной.

Он не стал брать вещмешок – он стоял в углу. Просто повернулся и пошел к выходу, к ожидавшим его оперативникам. Его шаги были тяжелыми, но уверенными. Он шел, как человек, идущий на давно известную развязку. Один из "особистов" жестом указал ему к двери.

Никто не проронил ни слова. Ни "куда?", ни "за что?". Серый не оглянулся. Оперативники плотным кольцом окружили его у выхода, и они вышли из землянки, уводя с собой Николая Сергеева. Дверь захлопнулась, оставив за собой гулкую, гнетущую тишину и запах чужого, чистого камуфляжа.

Взвод сидел, парализованный. Телевизор весело заиграл джингл "Доброго утра". Громов стоял у своей двери, глядя в пол, его лицо было непроницаемым. Дым первым нарушил тишину, его голос прозвучал непривычно тихо и хрипло:

–Ну вот, пацаны. Похоже, наш 'Серый' больше не вернется.

Лис громко сглотнул. Клим отвернулся, его лицо было омрачено. Максим смотрел на пустое место за столом, где только что сидел человек, потерявший все и нашедший только смерть и месть. Теперь и месть у него отняли. Он думал о жене и детях Серого, погибших под снарядом. Думал о его пустых глазах.

Землянку покидали молча, подчиняясь лаконичной команде Громова. Тень Серого, уведенного в неизвестность, висела над каждым. Даже шум двигателей подъехавших «Уралов» звучал приглушенно, как похоронный марш. Максим закидывал вещмешок в кузов, чувствуя тяжесть не только снаряжения, но и нового, гнетущего страха. Кто следующий? Мысль билась навязчиво, как пулеметная очередь. Грузовики тронулись, увозя их от места, где еще пару часов назад сидел их товарищ. Кузов трясло на ухабах, лица солдат были каменными. Впереди был штурм. И теперь – еще и страх перед своими.

Рев турбин тяжелого военно-транспортного Ил-76 заглушал все мысли. В салоне, освещенном тусклым красным светом, сидели, плотно прижавшись друг к другу, десантники. Не мотострелки в замызганном камуфляже, а элита. Воздушно-десантные войска. Броня «Сотка» под разгрузками, новейшие автоматы и штурмовые рюкзаки. Лица, скрытые масками и защитными очками, были сосредоточены. Среди них выделялся старший сержант Кирилл Волков. Его поза была собранной, как пружина, взгляд из-под очков – острым, оценивающим, привыкшим командовать. Он возглавлял группу захвата.

Вдруг тускло-красный свет сменился резким желтым. Сигнал!

–Желтый! – рявкнул Волков, его голос, усиленный шумом двигателей, прозвучал как удар хлыста.Мгновенная реакция. Десятки рук синхронно потянулись за спинки сидений, вставая. Зазвенели карабины, затрещали ремни. Автоматическими движениями, доведенными до рефлекса, каждый проверил крепление основного и запасного парашютов, потрогал оружие, убедился в доступности штык-ножа, гранат. В салоне воцарилась напряженная тишина действия, прерываемая только гулом турбин и лязгом снаряжения. Волков пробежал взглядом по своим ребятам – все готовы. Ни страха, только холодная сосредоточенность бойцов, знающих цену секундам в небе над вражеской территорией.

Скрипнули мощные гидравлики. Задний люк самолета начал медленно опускаться. В салон ворвался ослепительный, режущий глаза свет низкого утреннего солнца и оглушительный рев ветра. Под крылом проплывали редкие облака, а далеко внизу – лоскутное одеяло полей, перелесков и черных гарей.

Загорелся зеленый.

–Пошли, пошли! Пора валить! – не крик, а сдавленный, полный адреналина рык сорвался с губ одного из десантников у люка. Но первым шагнул в пустоту Волков. Без колебаний, без лишних слов. Мощный толчок ногами – и его вырвало наружу, в ледяной поток воздуха.

За ним, как горох из мешка, посыпались остальные. Один за другим, с интервалом в долю секунды, темные фигуры вываливались из чрева самолета в бездну.

Первые мгновения – оглушительный грохот ветра, сдавливающий тело ускорение падения. Волков инстинктивно раскинул руки и ноги в форме звезды, стабилизируя падение, замедляя вращение. Воздух бил в лицо, вырывая дыхание. Мир вокруг превратился в мелькание неба, земли, облаков. Внизу, сквозь редкую дымку, уже виднелись крошечные строения, дороги, и главное – вспышки. Мелкие, как спичечные головки, но частые. Стрельба. Бой. Их ждали.

Высотомер на груди Волкова, маленький электронный циферблат, начал судорожно отсчитывать метры. Тысяча... Пятьсот... Триста... Двести пятьдесят... Облачный слой остался выше. Датчик залился пронзительным, навязчивым писком – сигнал к открытию!

Волков рванул вытяжное кольцо. Резкий, хлесткий рывок! Казалось, плечи вырвут из суставов. Падение резко замедлилось. Рев ветра сменился на свист в стропах. Над головой купол парашюта расправился, поймав воздух. Теперь он был не падающим камнем, а мишенью, медленно опускающейся в самое пекло.

Звуки снизу стали отчетливее. Не просто вспышки, а треск автоматных очередей, хлопки разрывов мин или РПГ, приглушенный рев техники. Воздух вибрировал от боя. Волков резко работал стропами, стараясь уйти в сторону от самых интенсивных вспышек, туда, где виднелся относительно чистый участок леса рядом с полем.

Земля приближалась стремительно. Он сгруппировался, подтянул ноги. Удар! Пятка-бедро-спина-плечо. Перекат для гашения энергии. Пыль, сухая трава. Быстро отцепил защелки подвесной системы, сбросил парашют. Купол, подхваченный ветром, потащило в сторону, но ему было уже не до него.

-К бою! К лесу! – его хриплый командный голос прозвучал громко в непривычной тишине после шума падения. Рядом, как грибы после дождя, приземлялись его ребята, сбрасывая купола, вскидывая автоматы. Волков рванул бегом к ближайшим деревьям, пригибаясь. Пули защелкали по веткам над головой, посвистывали мимо. Одна с диким визгом срикошетила от ствола в метре от него. Они не просто прыгнули в тыл врага. Они прыгнули прямо в котел.

Его группа, собравшаяся за деревьями, открыла ответный огонь короткими, точными очередями в сторону засевших в окопах на опушке вражеских солдат. Бой начался. Не штурм с земли, а десант в самое пекло. Старшему сержанту Волкову было не до мыслей. Только команды, только огонь, только выживание. Цель была где-то там, впереди, за этой смертоносной опушкой.

...

9. Добро пожаловать в Ад

Земля здесь была другой. Не пыльный полигон, не лесная грязь, а серая, перепаханная воронками и гусеницами степная глина, смешанная с осколками кирпича и щебнем разбитых пригородов. Воздух гудел от близкого боя – треск автоматов, глухие удары минометов где-то в городе, навязчивый свист пуль, пролетающих высоко или вонзающихся в бруствер с мокрым шлепком.

Группа старшего сержанта Кирилла Волкова приземлилась в ад. Прямо на линию огня. Их купола были мишенями для снайперов и пулеметчиков, засевших в полуразрушенных пятиэтажках на окраине Николаева. Десантники, профессионалы до мозга костей, действовали с отчаянной скоростью. Падали, отцеплялись, сбрасывали парашюты и кидались к лопатам. Нужно было зарыться. Сейчас.

«Окапывайсь! Глубже! Быстро!» – Волков орал, сам вгрызаясь лопатой в твердую землю. Его голос хрипел от напряжения и пыли. Рядом копали его ребята. Молодой ефрейтор Петров, только что шутивший в самолете. Ветеран-контрактник Лёха. Лейтенант-разведчик Марченко. И его лучший друг с самого училища, старшина Гуров – «Гурый». Пришла снайперская пуля. Тихо, как пощечина. Петров, только поднявший голову, чтобы смахнуть пот, рухнул на спину. Аккуратная дырочка во лбу. Ни крика, ни стона. Просто перестал существовать.

-СНАЙПЕР! ЛЕГЧЕ! НЕ ВЫСОВЫВАТЬСЯ! – закричал Волков, чувствуя, как ледяная волна прокатилась по спине. Но остановиться было нельзя. Остановиться – смерть.

Прилетела РПГ. Резкий, рвущий уши хлопок, взметнувший фонтан грязи и дыма метрах в десяти. Осколки с визгом пронеслись над головами. Алексей вскрикнул, схватившись за бедро, из которого торчал рваный, окровавленный лоскут камуфляжа. Он рухнул в только вырытый окоп.

-Лёха! – Волков рванулся к нему, но новый свист заставил прижаться к земле. Пулеметная очередь прошила воздух над ним.

-Командир! Нельзя! – Гуров схватил его за разгрузку.

Шальная пуля или осколок – непонятно. Ударила Марченко в бок, ниже бронежилета. Он скорчился, застонав, хватая ртом воздух. Кровь быстро проступала сквозь ткань. Грохот вертолетного двигателя где-то за спиной, короткая очередь из бортового пулемета. Пули, предназначенные для позиций противника, легли недолетом. Гуров, поднявшийся, чтобы оттащить Марченко глубже в только что выкопанную ячейку, дернулся, как кукла, и рухнул навзничь. Две пули прошили грудь. Мощный и новый броник не спас...

-Гурый! Гурый, смотри на меня! – рев Волкова перекрыл грохот боя. Он пополз к другу, не видя ничего, кроме его дергающегося тела. Но Гуров был уже мертв. Пустые глаза смотрели в серое небо.

-Нет! Гурый, я не верю! Как я это матери твоей скажу!? Гурый!!!. Их окоп, наскоро выкопанный под шквальным огнем, стал братской могилой для четверых. Алексей и Марченко еще дышали. Первый стонал, скрючившись, хватая окровавленную ногу. Второй же хрипел, пуская кровавые пузыри, его лицо белело с каждой секундой.

-Медиков! Штаб, медиков на позицию рядом с западным мостом в Николаевск! Живо!! – Волков вцепился в рацию, его голос сорвался на истерический крик. Он не командовал, он выл от бессилия и ярости.

-Не могу! Сплошной огонь! Никто не прорвется! – хрипел голос на том конце, такой же потерянный.

-Они тут умрут! Двоей молодых парней еще кое как дышат! Сука, высылайте медиков! – Волков бил кулаком по глине, не чувствуя боли. Он видел, как Сидоров слабеет, его стоны становятся тише. Видел, как Марченко закатывает глаза.

-...Командование... приказало держаться... Медицинская эвакуация невозможна... Повторяю, невозможна...

-Нахуй ваше командование! Мы тут пробились, мы окопались, вашим только быстро в окоп прыгнуть, скотины! - Волков швырнул рацию в грязь.

Он схватился за голову. Лёха перестал стонать. Марченко затих, его хрип прекратился. Только ветер шевелил ткань его разорванного камуфляжа. Четверо человек, у которых еще вся жизнь впереди умерли на глазах товарищей всего за пятнадцать минут.

Кирилл Волков, железный старший сержант ВДВ, опустился на колени среди грязи, трупов и недокопанных ям. Его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Он сжал мертвую руку Гурова так крепко, что костяшки побелели. Война только что отняла у него не просто бойцов. Она отняла брата. И веру в то, что их жертвы что-то значат.

Пятьдесят процентов всего отряда ВДВ было убито в свежевыротом окопе.

«Урал» взвода Громова влился в бесконечную, пылящую колонну техники, растянувшуюся по разбитой дороге. Танки, БМП, БТРы, грузовики с пехотой, топливозаправщики – все двигалось к раскаленному горнилу Николаева. Воздух дрожал от отдаленной канонады и гула моторов. Рация в кабине Громова трещала, выдавая обрывки фраз сквозь мощные помехи.

-Гром... т... должны оста... – шипел динамик.

-Штаб, вас не слышно, помехи сильные! Повторяю, штаб, сильные помехи! – орал Громов в микрофон, бьющейся рукой поправляя шлем.

-Остано... тся перед окопами... Помочь ВДВ... – прорвалось сквозь треск.

-Штаб, вас понял, понял вас! Поможем нашим! – Громов бросил микрофон и высунулся из люка

-Пересадка! На БМП! Живо!

Стук, грохот, крики. Их перебросили в тесное чрево БМП-2. Стальная коробка, пропахшая соляркой, потом и порохом. Максим прижался к броне, чувствуя ее вибрацию. Картины уведенного Серого и кричащего «убейте меня» смешивались в голове с грохотом гусениц. БМП дернулась, тронулась, вливаясь в поток наступления. Где-то высоко пронеслась пара ударных вертолетов. В рации опять что-то невнятное.

Внезапно их БМП резко свернула с основной колонны, нырнула в воронку, потом вылезла и остановилась. Люк распахнулся.

-Выходим! В окоп, живо! – голос Громова перекрыл грохот.

Максим вывалился наружу, вслепую побежал за спинами товарищей. Свист пуль стал острее, конкретнее. Казалось, они целятся именно в него. Впереди виднелись наспех отрытые позиции, темные фигуры в камуфляже ВДВ, прижавшиеся к земле. И трупы. Несколько тел, грубо оттащенных в сторону и присыпанных плащ-палатками. Над ними стоял тяжелый запах.

Он нырнул в окоп, в глинистую жижу, рядом с каким-то ВДВшником. Тот даже не глянул, занятый перевязкой своего товарища. Воздух содрогнулся от близкого разрыва мины. Сзади раздался душераздирающий, животный вопль.

-Ааааааааааааа!!! Рука! Сука! Ааааа!

Это был Дым. Он плелся последним, прижимая левую руку к груди. Из-под пальцев хлестала алая струя крови, заливая камуфляж. Лицо перекошено от нечеловеческой боли и ярости. Он рухнул в окоп рядом с Максимом, скуля и ругаясь сквозь стиснутые зубы.

-Аййй... Рука... Блядство! – он зажимал рану, но кровь просачивалась сквозь пальцы. - Вызовите медиков, ну!

Один из ВДВшников, с лицом, заляпанным грязью и копотью, мрачно посмотрел на него. В его глазах была пустота, как у Серого раньше.

-Никак нет, солдат. Медики не могут сюда прийти. Обстрел. Видишь? – он кивнул в сторону города, откуда летели пули и мины.

-Мне вообще похуй, знаешь?! – заорал Дым, пена выступила у него на губах от боли и бешенства. – Мы же как то пришли сюда! Так пусть и они идут!

С другого конца окопа поднялся Кирилл Волков – тот самый, что рыдал над телом друга. Его глаза были красными, лицо искажено горем и злобой. Он шагнул к Дыму

-У нас у самих четверо сдохло здесь полчаса назад! Не видишь?! – он ткнул пальцем в сторону присыпанных плащ-палатками бугорков.

-А тут еще один собрался подыхать! ГДЕ МЕДИКИ?! ИХ НЕТ! ПРИМИСЬ, КАК МЫ!

-У нас контакт на двенадцать, идиоты! Собратся! – рев Громова, стоявшего чуть поодаль и впивавшегося в прицел своего автомата, прорезал грохот. Его голос звучал как скрежет металла.

Волков перезарядил свой АК с резким щелчком затвора. Он высунулся из-за бруствера на долю секунды, поймал в прицел мелькнувший силуэт у окна дальнего дома и дал короткую очередь. Ответная пуля с визгом срикошетила от бронеплиты над его головой. Он сполз вниз.

-Целься, пацаны! Не в небо стрелять! – прокричал он своим.

Клим, прижавшийся рядом, вдруг вскинулся. Его глаза горели тем самым фанатичным огнем, который так раздражал Максима. Но сейчас он кричал не о Родине, а о выживании

-Пацаны, вы чего творите, блять! Нас щас зажмут, отстреливайтесь, не сидите!

Его слова, кричащие против страха и безнадеги, сработали как плеть. ВДВшники, затаившиеся после потери товарищей, снова высунулись из окопов. Застрочили автоматы. Волков дал длинную очередь по окнам подозрительного дома.

Лис, сидевший, съежившись, в самом углу окопа и трясясь как лист, вдруг вскинул автомат. Его глаза, полные ужаса, смотрели куда-то вдаль, не на врага, а в себя. Он нажал на спуск и держал его, пока магазин не опустел, стреляя длинными, бесполезными очередями куда-то в небо над городом. Возможно, он видел лицо матери. Возможно, просто хотел заглушить страх.

Максим прильнул к прицелу. Силуэты в окнах, тени за развалинами. Враг. Тот, кто стреляет в него. Кто может убить его. И тогда Аленка останется без денег, без отца. За Аленку. Он поймал движение в окне полуразрушенного гаража. Мелькнула каска? Неважно. Он плавно нажал на спуск. Очередь. Три выстрела. Кирпичная пыль взметнулась у окна. Он не знал, попал ли. Неважно. Он стрелял. Он убивал. Чтобы выжить. Чтобы вернуться. Но внутри что-то холодное и чуждое шептало: Ты стал зверем, Максим. Ты стал тем, кого ненавидел. Он загнал эту мысль глубже и снова искал цель.

Дым, бледный как смерть, истекающий кровью, скрипя зубами от боли, упер приклад автомата в глиняную стену окопа. Он не мог прицелиться одной рукой. Он просто высунул ствол над бруствером и нажал на спуск, выпустив длинную, бессмысленную очередь куда-то в сторону города. Потом рука ослабла, автомат упал в грязь. Дым застонал, прижимая окровавленную тряпку, которую сунул ему кто-то из ВДВшников, к ране. Его циничная маска треснула, обнажив только боль и страх.

Внезапно над ними с ревом пронесся ударный вертолет. Он завис на мгновение, будто прицеливаясь. Две огненные стрелы сорвались с направляющих и устремились к высотке, из верхних окон которой особенно назойливо строчил пулемет. Два оглушительных взрыва. Здание содрогнулось. Верхние этажи сложились, как карточный домик, выбросив в небо фонтан пыли, огня и обломков. Обрушившиеся стены накрыли несколько ближних к зданию позиций. Стрельба из этого района стихла.

На какое-то время огонь противника ослаб. Силуэты отступили вглубь кварталов. Наступила тревожная, дымная пауза.

Через десять минут, под прикрытием дымовой завесы, к окопам подъехал санитарный «Урал». Выскочили медики с носилками. Они быстро, без лишних слов, осмотрели документы погибших ВДВшников, отдаленных плащ-палатками. Потом подошли к Дыму.

-Рука. Сквозное. Кровотечение сильное. Срочно в госпиталь – констатировал один, накладывая жгут повыше раны.

Дым застонал, но не сопротивлялся. Его лицо было серым, глаза потухшими. Его погрузили на носилки и закинули в кузов как «трехсотого». «Урал» рванул прочь, увозя его из этого ада, но в какой – еще больший? Максим смотрел, как уезжает машина. Дым. Циник. Бунтарь. Последний, кто еще как-то напоминал о прежнем мире иронии. Его увезли. Серого забрали.

Адреналин после отражения атаки в окопе еще гулял в жилах, когда пришел приказ: Вперед. В город. Глупец тот, кто думал, что взятие окраины – это победа. Николаевск, огромный, израненный, дымившийся на горизонте, был лишь открытой пастью, готовой перемолоть еще тысячи жизней.

ВДВшники Волкова и взвод Громова выбрались из своих глиняных могил-окопов и двинулись цепью вдоль разбитой дороги, ведущей в кварталы. Двигались осторожно, пригнувшись, стволы наготове, озираясь на каждое темное окно, каждую груду обломков. Тишина между выстрелами была зловещей.

Рядом с Максимом шли десантники. Их разговор, тихий, на грани шепота, резал слух своей обыденностью на фоне разрухи:

–Да мы такие размеры точно за один день не возьмем... – пробормотал один, поправляя шлем

– Да и за месяц не возьмем, – отозвался второй, старше, с глубокими морщинами у глаз. – Бахмут помнишь? годами мололи

– Как хорошо, что меня там не было. У меня там друг погиб... – голос третьего дрогнул. – Добровольцем в "Вагнер" пошел. Нашел, блядь, где геройствовать...

– У меня брат... – встрял четвертый, с пустым взглядом. – В Африке был, контрактником. Там и умер... Негры-бандюганы убили. За что? Хрен его знает...

Максим слушал. У него не было братьев или друзей на этой войне. Только прадед, канувший в вечность Великой Отечественной. Но эхо чужих потерь било по нему. Каждый шаг по щебню и битому стеклу – шаг по чьей-то исковерканной судьбе. Война коснулась каждой семьи. Чужими руками, чужими смертями, но коснулась.

– ТИШЕ! – резко оборвал разговоры старший сержант Волков, не оборачиваясь. Его голос был как натянутая струна. – Не расслабляться! Огонь может быть из любого угла! Из подвала, из трубы, из-под трупа!

Колонна углубилась в город. Картина менялась. Разрушенные фасады. Вывернутые взрывами магазины. Запах гари, пыли и тления. К их группе примыкали другие пехотные группы, выныривавшие из боковых улиц. По центральной дороге, грохоча гусеницами, медленно ползли танки, их длинные стволы методично прочесывали подозрительные окна верхних этажей. Солдаты с пулеметами и РПГ рыскали по первым этажам, закрепляясь, обозначая свое присутствие граффити или просто сброшенным на тротуар хламом из окон.

На перекрестке отряды разделились. Волков махнул рукой своим – налево, вглубь квартала. Громов кивнул – его взвод направо, к местному супермаркету «АТБ». Вывеска висела криво, гигантское витринное стекло было выбито, вероятно, ударной волной от близкого разрыва. Внутри – полумрак и баррикады из опрокинутых стеллажей. И тишина. Слишком настороженная.

– Рассредоточиться, – прошептал Громов, входя первым, переступая через осколки стекла. Его автомат скользил по темным проходам между полками.

– Если найдете кого – стреляйте нахер. Не геройствуйте. Макс, левый фланг, напитки. Клим, центр, кассы. Лис, за мной, правый фланг. Живо!

Максим двинулся в указанном направлении. Отдел напитков. Полки, еще частично уцелевшие. И парадокс войны – бутылки с яркими этикетками: Кока-Кола, Пепси, Fanta, Monster. Санкционные, недоступные теперь в России. Абсурдный осколок мирной жизни, застывший в аду. Он на мгновение замер, глядя на них. Аленка любила "Фанту"...

Внезапный, пронзительный визг женщины и громкий окрик Клима разорвали тишину где-то в центре зала:

– ХОХОЛ, МОРДОЙ В ПОЛ! СДАВАЙСЯ!

Ответил тонкий, истеричный, переполненный ужасом голос

– НЕ СТРЕЛЯЙТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! Я НЕ ВОЮЮ!

– КТО ЕЩЕ В МАГАЗИНЕ? ГОВОРИ!» – рявкнул Клим, его фанатичный тон не оставлял сомнений в готовности нажать на спуск.

– НИКТО! ТОЛЬКО Я! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УБИВАЙТЕ! Я ПРОДАВЕЦ!

Максим и другие бросились на звук. Они нашли Клима, прижавшего к полу у касс женщину лет тридцати. Она рыдала, трясясь всем телом. Громов подошел, его лицо было жестким, но без злобы Клима.

– Рядовой Волков! – отрезал он. – Какого хера орешь на гражданскую? Прекратить! Обыщи остальные места и склад! Быстро!

Клим неохотно отпустил женщину, встал, бросив на нее взгляд, полный подозрения.

– Товарищ сержант, она может...

– Выполнять! Остальные, прикрыть сектора!

Громов повернулся к женщине, все еще лежащей на полу.

– Встать. Прижмитесь к стене. Руки за голову. Пожалуйста.

Женщина, всхлипывая, поднялась, прижалась спиной к холодной плитке стены, завела трясущиеся руки за голову. Громов подошел. Его движения были профессиональными, быстрыми, лишенными какого-либо намека на похоть, но от этого не менее унизительными. Он методично прощупал ноги, бедра, торс, грудь, спину. Женщина сжалась, ее лицо пылало от стыда и страха.

– Эй! В-вы что делаете?! – вырвалось у нее сквозь слезы.

Громов резко отступил. Его голос звучал устало.

– Документы?

– Они... они у меня дома...

– Так... – Громов взглянул на разгромленный магазин. – Возьмите необходимое. Еду, воду. Ближайший месяц тут будет жарко. Вам нужно уходить. Сейчас. Идите в сторону востока, вдоль главной дороги. Там будут наши посты. Они вас эвакуируют.

Женщина смотрела на него широкими, полными слез глазами.

– Но... но у меня муж... Он в ВСУ... И дети! Дома! Мне их бросить?!

Громов на мгновение закрыл глаза. Максим видел, как напряглись его челюсти. Сержант знал. Все они знали. Что значит "муж в ВСУ" и "дети дома" в этом квартале, который вот-вот станет ареной уличных боев.

– Их найдут. Обязательно. Идите. Быстрее. – Его голос звучал как приговор.

Кассирша, все еще рыдая, судорожно схватила с ближайшего прилавка бутылку холодного чая, прижала ее к груди и, бросив последний безумный взгляд на солдат, побежала к восточному выходу, туда, где грохотали танки и свистели пули.

Как только она скрылась из виду, Громов выругался сквозь зубы, с силой пнув опрокинутый ящик:– Какого хера их вообще не эвакуировало правительство?! Сидят тут, как мишени! Максим молчал. Он понимал больше сержанта. Ее дети... Скорее всего, уже не выживут. Как и муж где-то на фронте. Цепочка смертей. Бесконечная.

– Так, Клим! – крикнул Громов, переключаясь. – Склад?

Из глубины магазина донеслось

– Так точно, товарищ сержант! Чисто!

– Хорошо... – Громов достал рацию. Помехи шипели, как змеи. – Штаб, АТБ, Восточный выезд 12, Николаевск – чисто! Идем к бараку напротив!

В ответ – лишь треск и обрывки:

– Вас п... л...!

Они вышли на залитую странным серым светом улицу. Напротив – типичный советский барак, три этажа, обшарпанный, с темными глазницами окон. Дверь подъезда выглядела крепкой, запертой. Клим дернул ручку – безрезультатно.

– Макс! – скомандовал Громов, перезаряжая свой АК-74 с резким щелчком затвора. – Дверь! Выполняй

Максим подошел, набрал разгон и с силой пнул дверь сапогом с стальным носком прямо в область замка. Удар гулко отдался в подъезде, но массивная дверь даже не дрогнула. Максим присмотрелся, провел рукой по косяку.

– Товарищ сержант... – он обернулся. – Тут дверь... в другую сторону открывается. На себя.

Громов замер на секунду, потом цокнул языком, его лицо исказила гримаса ярости и бессилия

– Почему нам, блядь, штурмовикам, не выдают лом?! Хотя бы один на взвод! Ладно! Отставить! Отряд! Выстраиваемся у окна! Влетаем через него! Быстро!

В небе с ревом пронесся вертолет, напоминая о том, что время дорого. Громов подбежал к ближайшему окну первого этажа, поднял автомат и прикладом ударил по стеклу. Хруст, звон. Окно превратилось в зияющую дыру с острыми зубами стекол по краям.

– Пошли! Пошли! За мной – крикнул он и нырнул внутрь.

Отряд, один за другим, полез следом, осторожно обходя осколки. Внутри – маленькая квартира-студия. Картина хаоса и спешного бегства: мебель перевернута, шкафы распахнуты, одежда и тряпье валялись на полу, посуда битая. Пусто. Мертво. Только пыль висела в воздухе. Дверь в подъезд была распахнута настежь.

– Понятно... Свалили через подъезд, – пробормотал Громов, вытирая пот со лба. Он шагнул в темный коридор подъезда.

– Слушайте, бойцы! По два человека на квартиру! Первые двойки – пошли! Клим и Максим – вместе! Лис – со мной!

Максим перевел взгляд на Клима. Фанатик и прагматик. Идеалист и контрактник, продавший душу. Теперь им предстояло лезть в неизвестность одной квартиры за другой. Клим встретил его взгляд, кивнул, его глаза горели знакомым огнем – теперь это был огонь охотника. Максим почувствовал холодный комок страха под бронежилетом. За следующей дверью могло быть что угодно. Пустота. Засада. Или новые глаза, полные немого укора. Он перехватил автомат покрепче и двинулся за Климом к первой двери на левом фланге. Их война шагнула в чужие дома.

10. Николаевская мясорубка

Железяка скрипела в дверных косяках, как сломанная кость. Квартира за квартирой — Максим и Клим вскрывали пустоту.В одной — запекшаяся кровь на линолеуме, бинты, шприцы, пустые банки тушенки с рваными краями. В другой — кукла в платье, брошенная лицом в ковер, незаправленная кровать, теплая ямка на подушке. Пахло пылью и бегством. В третьей — полки, ломящиеся от лекарств: «Атенолол», «Каптоприл», «Нитроглицерин». Склянки с таблетками от давления, сердца, суставов. Аптечка целой жизни, оставленной в панике. Ни души. Ни призрака солдат. Только тиканье настенных часов в одной из комнат — мертвое сердце дома.

-Чисто — хрипнул Клим в рацию после третьего этажа, вытирая пот с виска грязным рукавом.

Отряд собрался в подъезде. Запах сырости, плесени и чего-то кислого — разбитые банки в мусоропроводе.

-Бойцы! — Громов встряхнул автоматом, его голос пробил гулкую тишину. — Конвой на Восточном выезде. Нас ждут. Приоритет — левый фланг. Рассредоточиться. Выполнять.

Он мелом вывел на обшарпанной двери барака: "ЧИСТО 18.11.25 10:41". Буквы кривые, как виселицы.

Улица встретила их какофонией войны: далекие разрывы, резкие хлопки близких выстрелов, нарастающий рев реактивных двигателей где-то за облаками. Мимо, грохоча гусеницами, проползли два Т-72. Башни развернуты, стволы-дула смотрели в темные окна. В открытых люках — лица танкистов. Мальчишки. Лет по девятнадцать. Глаза широкие, напряженные. «Сколько им осталось?» — мелькнуло у Максима.

Колонна ждала: два «Тигра» спереди и сзади, между ними — четыре «Урала» с брезентовыми тентами. Набиты ли ящиками, ранеными или трупами — не разглядеть.

Из переднего «Тигра» вылез офицер. Лейтенант. Лицо в морщинах усталости глубже окопов.

-Двадцать седьмой отряд десятого взвода. Прибыли — Громов вжал пятки в асфальт. Вытянулся.

-Вольно — офицер махнул рукой, даже не глядя. Голос — как скрип несмазанной брони. — Бойцы в курсе приоритетов?

-Объясню - Громов повернулся к своим - Прикрытие конвоя. Левая сторона — наша. Рассредоточиться. Глаза — на окна, подвалы, крыши. Живые мишени — первая цель. Понятно?

-Так точно! — хор голосов, но без огня. Рутина.

Двери кабин захлопнулись. Дизели взревели. Колонна тронулась.

В кузове их «Урала» трясло, как в лихорадке. Воздух гудел от мотора, пробивая барабанные перепонки. Максим прислонился к борту, ствол между колен. Рядом — Клим, протирающий оптику прицела рукавом, и Лис, съежившийся в углу, как затравленный зверек.

-Макс! — Клим перекрыл гул, толкнув его сапогом. — Как на фронт занесло?

-Контракт — Максим не отрывал глаз от мелькающих разбитых окон.

-За бабки? Или… — Клим ткнул пальцем в грудь, где под камуфляжем должен был быть триколор. — За Родину?

-Дочь. Болеет. Операция дорогая. — Слова вылетали короткими очередями. Врать не было сил.

-Понятно… — Клим кивнул. Пауза. Только рев мотора и свист ветра в брезенте. — А я долг отдаю. Прадед Польшу освобождал в сорок четвертом. Там и остался... - Гордость прогнусила сквозь шум.

-Мой до Мюнхена дошел. Вернулся.

-Герой!» — глаза Клима блеснули.

-Все они герои были — Максим бросил взгляд на Лиса. Тот вздрогнул, почуяв внимание. — А ты как, Семён?

-Контракт… — голос Лиса — тонкая нитка. — Деревня… За Уралом. Денег нет. В Новоякутск сбежал. Тут… больше платят.

-Работу б найти мог! — Клим нахмурился.

-Платят копейки — Лис уткнулся в колени.

-Дерьмо, пацаны — Клим хлопнул ладонью по колену. — Ничего! Прорвемся!»

Слово «прорвемся» повисло в воздухе, тяжелое и лживое. Как эхо Дыма и Серого. Молчание стало густым, липким. И тут — рев. Не моторный. Гулкий, ныряющий, как стервятник. Из-за серой плиты девятиэтажки вынырнул вертолет. Не «Ка», знакомый силуэт. Чужой. Черная оса с квадратными крыльями.

-Что за херь?! — Громов впился в рацию.

Вертолет завис над колонной. Пулеметчики на «Тиграх» повели стволами, неуверенно.

-Товарищ лейтенант, вертолет! Свой?» — голос Громова — стальной щепоткой.

-Не опозн… — начало было из динамика.

Оглушительный ВЖЖЖУХ! Ракета ударила в первый «Урал». Вспышка. Грохот. Кузов разорвало, как консервную банку. Ящики, брезент, обломки — все взлетело в огненном грибе. Передний «Тигр» перевернуло, как игрушку.

-Ебать! — вопль пулеметчика с последней машины.

Еще две ракеты — в центр колонны. «Уралы» вспыхнули факелами. Горящее топливо рекой полилось по асфальту.

-ВЫСАЖИВАЙСЬ! В УКРЫТИЕ! В ДОМ! — орал Громов, вываливаясь из кабины.

-Окна! Ломай! — кто-то рванул к ближайшему подъезду.

Солдаты сыпались из горящих машин. Бежали, спотыкаясь, под свист осколков и вой вертолета, заходящего на новый круг. Максим прыгнул в разбитое окно первого этажа. Стекло хрустнуло под сапогом. Он рухнул внутрь, на пол, покрытый осколками. Рядом плюхнулся пулеметчик. Его щека была исполосована стеклом, кровь текла струйками, смешиваясь с потом и копотью. Из рации на поясе Громова шипел голос водителя последнего «Урала», надрывный, полный ужаса

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтен…

Молчание. Вертолет, насытившись, рванул прочь, растворяясь в серой дымке.Громов высунулся из окна, автомат наготове. Глаза — щелочки. Осмотрел улицу: горящие остовы «Уралов», перевернутый «Тигр», лужи солярки, черные от копоти камни. Ни движения.

-Чисто. Выходим!

Пулеметчики и водители, пригнувшись, рванули к переднему «Тигру». Машина лежала на боку, как подстреленный зверь. Люк разворочен.

-Твою мать! Сука! — водитель, тот самый, что звал по рации, упал на колени у темного силуэта в офицерской форме.

Тело лейтенанта было неестественно скрючено под обломком сиденья. Голова запрокинута, открыв обугленное горло. Кожа — черная, облезлая местами, обнажая багровое мясо. Запах паленой резины и... жареного мяса. Водитель тряс его за плечо:

-Товарищ лейтенант? Слышишь?! Безответно. Рука упала, как тряпка.

-Ебаный Эл! — пулеметчик в ярости пнул колесо. Его крик сорвался в тишину, подхваченный эхом пустых окон — я урою лично каждого эловца, лично нахуй!

Молчание. Только потрескивание горящего "Урала" и шипение рации в руках у Громова. Солдаты, бледные, с пустыми глазами, шарили по карманам мертвых. Вытаскивали жетоны «ВС РФ В-881043», мокрые от крови документы. Как умер? Не геройски. Не с пистолетом в руке. Заживо сгорел в стальной ловушке, сварился в собственном соку.

-Что с грузом? — Громов сплюнул черную слюну. Глядел на дымящиеся ящики в одном из уцелевших кузовов.

-Хрен с ним, сержант! — пулеметчик сорвал с плеча свой ПКМ. — Пацаны! Оружие — из машин! Кто живой — тащим!

Они полезли в горячие еще грузовики. Вытаскивали АК-74. Старые. Деревянные приклады — потертые, с выщерблинами. Стволы — без хромирования, уже с легкой ржавчиной у дульного среза. Затворные рамы — без никеля, тусклые. Газовая камера — советского образца, без ребер жесткости. Оружие, которое видело Чечню, а то и Афган. Контраст с новенькими «сотками» десантников был плевком в лицо.

Громов поднес рацию к перекошенному рту:«Штаб. Конвой... разбит. Поставка — в огне. Лейтенант Зайцев... сгорел. Вертолет, вероятно Максфаер, ракетами...»

Динамик захлебнулся помехами. Где-то в ответ зашипело: «— ...держ... — ...эваку...» Связь рвалась, как и без того тонкая нить приказа.

Бойцам приказали закрепиться в городе и ждать дальнейших указаний. Когда наступило время обеда, даже у бывалых солдат, видевших виды, в горле запершило от голода. ИРП, которые обычно ели в относительной безопасности землянок, здесь, в чужой квартире, пахли по-особенному — не просто едой, а глотком короткого, хрупкого перемирия.

— Че, ребята, обед по расписанию? — скорее констатировал, чем спросил сержант.— Так точно! — бодро, почти по-уставному, отозвался Клим.

Все достали компактные, привычные упаковки. Зашли в первую же относительно целую квартиру с уцелевшим столом, расселись вокруг, как за семейным ужином. Максим достал спиртовую таблетку, чиркнул о коробок, и синее пламя с шипом заструилось в тишине. Поставил на огонь алюминиевую пачку с гречкой, снял перчатки, чувствуя, как пальцы немеют от непривычного покоя. Через несколько минут вскрыл пачку — гречка была горячей, чай в термопакете — тоже. Ели молча, сконцентрированно, запивая пресноватый чай. Потом пошел в ход паштет с галетами. Ловкие движения — ножом намазал, откусил. Ритуал.

-Весь мусор — пустые пачки, обертку от галет — бойцы аккуратно собрали и затолкали в самый большой карман разгрузки. Выбрасывать здесь — демаскировать себя.

— Куда погоним, товарищ сержант? — спросил Клим, вытирая губы.Сержант допил чай до дна, поставил пустой пакет на стол.— Приказано двигаться с остальными на запад. Пошли, парни.

Вышли в подъезд, оттуда — во двор. Громов щурясь посмотрел на солнце, сверяясь с направлением, и тронулся первым. Город жил своей жизнью: редкие, но отчетливые взрывы где-то в глубине кварталов, нарастающий гул вертолетов, подтягивающихся к фронту. Шли недолго, минут восемь, и вот уже стрельба впереди стала отчетливой, рваной, близкой.

— По сторонам смотрите, — бросил Громов вполголоса, доставая рацию. — Штаб, сержант Громов на связи. Вышли к линии соприкосновения. Жду приказы.— Вас понял, сержант. Объединяйтесь с 45-й гвардейской спецбригадой на улице Лечина.— Принято. Конец связи. — Сержант закинул рацию обратно.— Сорок пятая гвардейская?.. Так это же ВДВ! Элита! — в глазах Клина вспыхнул тот самый фанатичный огонек.— Повезло нам, будем драться плечом к плечу с лучшими, — кивнул Громов.— В этот раз, по-моему, не очень повезло, — мрачно бросил Максим.— Ага, чуть с ними в прошлый раз не сгорели, да еще нашего подцепило, — фыркнул Клим.— Тихо! Подходим. Вон она, Лечина, — Громов указал рукой вперед.

Из-за углов и из подворотен выглядывали бойцы в отличной, новой экипировке, с белыми повязками на рукавах. Нашивки — оскалившаяся волчья пасть и парашют с гордой надписью «45 гв. оп. специального назначения». Надежда, что это надолго, теплилась в груди у каждого.

— Наступайте! Давите гадов! — с хрипотой крикнул им навстречу бывалый мужчина лет тридцати, видимо, командир.

— Громов! У тебя было больше людей, куда делись еще двое? — прокричал он, перекрывая шум боя.

— Одного ранило, второго федералы забрали! — коротко отрезал Громов.

— Мать... Идите за нами! Вперед не лезть, без геройств! — распорядился командир и схватил рацию.

— Штаб! Громов с людьми здесь! Начинаем выдвижение! Как там с поддержкой с воздуха?!

— Свободные «Сушки» на базе. Ждите, сорок пятые, расчетное время — десять минут! — прохрипел динамик.

— Вас понял! — Командир швырнул рацию в разгрузку.

— Херня! За десять минут эти уроды нас в клочья порвут! — выругался один из десантников.

— Успокойся, сержант! Это обычные болваны! — рявкнул командир, обводя взглядом своих и новоприбывших.

— Слышали? Десять минут, джентльмены, держим проход! Ни шагу назад!

11. В небесах

Резкий свет солнца, отразившийся от бетонки, заставил капитана Лутфуллина защуриться. Поступил приказ на вылет. Николаевск. Страшное место. Поддержка с воздуха. Истребитель-бомбардировщик Су-34, залитый солнцем, уже ждал их, техники завершали последние приготовления. Дима и Лёха один за другим поднялись по трапу и устроились в тесной кабине, привычными движениями надели шлемы, подключили кислородные шланги и коммуникационные разъемы. Глубокий вдох-выдох — ритуал перед стартом.

— Дима, закрывай, — раздался в шлемофоне спокойный голос Бородинского.Лутфуллин захлопнул фонарь кабины. Мир снаружи стал чужим и далеким.

— «Бородинский, Лутфуллин, ваш позывной — «Акула-четыре-один», — донесся голос диспетчера.— «Акула-четыре-один», вас понял, — четко ответил Дима.— Разрешаю запуск двигателей.Алексей плавно перевел тумблеры. Две турбины взревели, набирая обороты, заставляя фюзеляж мелко вибрировать. Техник на полосе отдал салют и показал рукой вперед, разрешая выруливание.

— Ну что, Дима, сделаем их, — сказал Бородинский, уже выводя машину на взлетную полосу.— Да, Лёха! — ответил Лутфуллин, левой рукой фиксируя привязные ремни.

Форсаж. Мощный пинок в спину вдавил пилотов в кресла. Истребитель, словно сорвавшись с цепи, помчался по полосе и через несколько секунд оторвался от земли, убирая шасси.

— Взлет успешный, штаб! — доложил Алексей.— «Акула-четыре-один», вас понял. Курс на запад, шестьдесят километров. Координаты в системе. Удачи. Конец связи.

Истребитель ушел выше облаков. Дима включил нашлемный дисплей, в поле зрения появились цифровые данные. Через три минуты полета система РЭБ выдала тревожный писк.

— Лёха, помеха на двенадцати часах! — Дима напрягся, вглядываясь вдаль. На горизонте, как маленькая серебристая стрела, появился чужой самолет. — Штаб, «Акула-четыре-один». Вижу истребитель, предположительно F-16. На запрос «свой-чужой» не отвечает!

Незнакомец сделал разворот и начал сближаться, занимая позицию сзади.

— Дима, веди его! Штаб, идем на сближение!— Бля! — в кабине запищала трель — сигнал захвата цели радаром противника. — Лёха, у нас на хвосте! «Фокс-два»!— Ловушки! — скомандовал Бородинский.

Дима рванул рычаг сброса дипольных отражателей и тепловых ловушек. За хвостом самолета расцвел огненный шквал. Выпущенная ракета противника, сбитая с толку, рванула в стороне, ослепшая.

— Хорош! Теперь мы! Беру маневр! Дима, целься по теплу, жди стабильного захвата! — Бородинский резко бросил тяжелую машину в вираж, пытаясь поймать F-60 в прицел.

Дима, тяжело дыша, поймал мелькающий силуэт в перекрестье нашлемной системы. Захват! Сигнал! «Р-73, пошла!» Ракета сорвалась с направляющей и устремилась к цели. Но пилот «Фалкона» был опытен — он резко сбросил ловушки, и ракета прошла вхолостую.

— Сучёныш! — выругался Лутфуллин.В тот же момент трасса пуль от бортовой пушки «американца» прошла в считанных метрах от кабины.— Упрямый урод! — сквозь зубы процедил Бородинский, уводя самолет в горку.

— Лёха, дай мне еще один заход! — Дима снова искал цель. F-60, увернувшись, сам пошел в атаку. Это была ошибка. Лутфуллин поймал его в прицел в лобовой. Противник снова выпустил ловушки, но было поздно. «Р-73» была уже слишком близко. ВЗРЫВ ослепительной вспышкой озарил небо. F-60 клюнул носом, из него повалил черный дым, и он, неуправляемый, понесся к земле, оставляя за собой дымный шлейф.

— Красава, Дима! — в голосе Бородинского прорвалось облегчение. — Теперь к нашим. Летим к точке контакта. Еще минута — мы в десяти километрах!

Экипаж «Акулы» вышел в заданный квадрат.

— «Акула-четыре-один» на связи. В точке контакта. Соедините с наземной группой, — запросил Бородинский.

— Понял вас. Настраивайтесь на частоту 434.250, канал 48.

— Вас понял, штаб! Дима, лови «Молота» на 434.250!

— Выполняю,

— Лутфуллин быстрыми движениями перенастроил аппаратуру.

— «Молот», «Молот», вас вызывает «Акула-четыре-два». Мы над вами. Готовы отработать по целям.

В наушниках раздался хриплый, узнаваемый голос командира десантников:

— «Акула», вас слышу. Бейте к северу от наших позиций. Ориентир — плотное скопление пехоты, трассирующие летят на юг. Мы — в зданиях прямо под вами. Прием.

— Понял, «Молот». Цели идентифицированы. Выходим на боевой курс. Лёха, заходи!

— Захожу. Готовь УНУ. Сброс по моей команде.

— Готовлю кассетные!

Истребитель, словно огромный хищник, стремительно снизился, почти цепляя крышами домов. На последней секунде Дима отдал боевую часть машине. Сзади, в районе вражеских позиций, поднялись огненные смерчи, а мощная взрывная волна догнала самолет, слегка потряхивая его.

— Отлично! Идем на второй заход. Свяжись с «Молотом».

— «Молот», «Акула-четыре-два». Разворачиваемся для повторного захода. Подтвердите результат и уточните цель.

— Подтверждаю, «Акула»! Огонь на поражение! Но аккуратнее, там восточнее еще остались, засели в зданиях. Бейте прицельно!

— Вас понял. Уточняем координаты. Ждите.

Алексей описал в небе широкую петлю, снова выводя машину на боевой курс.

— Вижу их. Пикирую. Дима, работай по НУРСам и пушке! Давай!«Сухой» клюнул носом и понесся вниз, словно пикирующая сокола. Перегрузка вдавила пилотов в кресла, стало тяжело дышать. Дима, поймав в прицел группу зданий, откуда велся огонь, нажал на гашетку. Три неуправляемые ракеты ушли в цель, оставляя за собой огненные следы, следом застрочила 30-миллиметровая пушка, прошивая стены свинцовым ливнем.

В сотне метров от земли Алексей резко потянул ручку на себя, и перегруженный самолет, с воем преодолевая инерцию, рванул вверх, уходя от земли.

— Есть! Отличная работа! Доложи!

— «Молот», подтвердите поражение целей!

В ответ из рации донесся не только шум ветра и боя, но и приглушенные, ликующие крики солдат:

— Охренеть! Это было нечто! Спасибо, «Акула»! Давили их, сволочей! Прямые попадания! Конец связи!

«Акула», выполнив свою работу, ушла в холодную высь. Алексей вернул частоту на основной канал.

— Штаб, «Акула-четыре-один» на связи. Противник в секторе один подавлен. Жду дальнейших указаний.

— «Акула-четыре-один», задание есть. Оставайтесь в том же квадрате, сектор два. Координаты передаю на борт.

— Координаты получил. Частота для связи?

— 434.354, канал 38.— Вас понял. Конец связи.

Дима автоматически переключил рацию на новую частоту.

— Всем приём, это «Акула-4-2»! Ваш позывной «Орёл»? Уточните задачу.

В ответ из динамика хлынули отчаянные крики, голос молодого паренька и стоны раненых.

— «Акула», приём! Срочная огневая! Мы на южном берегу реки, в окопах! Бейте по лесу к северу от нас!

— В рации раздался близкий взрыв, кто-то закричал, чей-то голос выкрикнул: «Твою мать!».

— Понял, «Орёл». Выходим на цель. Лес к северу от ваших позиций. Укройтесь, будем работать вплотную. Лёха, заходим, сначала бомбы, потом ракеты.

— Выхожу.

Алексей снова направил машину в пике. Дима сбросил бомбовую нагрузку. И в этот момент — пронзительный писк системы РЭБ.

— Мать твою! У них ЗРК! Откуда бьёт? — крикнул Алексей.

Дима инстинктивно выпустил тепловые ловушки.

— «Орёл», срочно! Подтвердите контакт! Видели, откуда пуск? Где установка?

— «Акула», пуск видели! Никак нет, дыма столько, ничего не разглядеть! Ракета вышла из леса!

— Понял. Идём на второй заход!

Алексей резко развернул машину. Писк РЭБ снова пронзил кабину.

— Дима, ловушки!

Дима с силой нажал на кнопку. Индикатор молчал — система перезаряжалась, панель не отвечала.

— ЛТЦ, СУКА, НЕ РАБОТАЕТ!

Резкий, оглушительный удар сзади. Осколок, раскалённый докрасна, впился Диме в спину. Один из двигателей захлебнулся и умер. Самолет содрогнулся, превращаясь в неуправляемый кусок металла.

— МЫ ПАДАЕМ! ВЫРАВНИВАЮ!

Алексей изо всех сил тянул штурвал на себя, но смертельно раненная машина, теряя высоту, неумолимо неслась к земле.

— НЕТ! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!

— ДИМА! ДИМА, ВСЕ ХОРОШО БУДЕТ! СЕЙЧАС! ДАВАЙ, СУКИН СЫ... - Лёха не успел договорить.

Ослепительная вспышка, и огненный шар поглотил кабину. Истребитель взорвался в воздухе. Тела Алексея и Димы были разорваны на куски, их лица обуглены огнём и порохом. Обломки рухнули на землю, ещё несколько часов тлея под начавшимся дождём.

Теперь они на небесах. Теперь они отдохнут от войны.

Их тела пролежали под дождём и солнцем два дня. Когда другие бойцы нашли их, им пришлось поднимать из грязи обломки, собирать то, что осталось — тела без ног и рук, уже тронутые разложением и насекомыми.

В Ростове есть мемориал, на котором высечены имена павших. Среди тысячи бойцов были Алексей Бородинский и Дмитрий Лутфуллин. Они вернулись на свою Родину, не героями, а очередными жертвами чудовищного механизма под названием "война", она не щадит никого, ни детей, ни женщин, ни мужчин, ни животных. Рана от смерти Алексея и Димы навсегда останется в сердцах их матерей, отцов, жен и детей. Мать Димы рыдала на похоронах, гроб был в ее слезах, она не могла стоять на ногах, она как будто потеряла смысл своей жизни, часть своей жизни, свою кровь. Жена получила выплаты и ушла к другому, а Дима смотрел на это с небес, смотрел, но не осуждал.

12. Передышка

Максим, прижавшись к холодной бетонной стене, боялся высунуться. Он уже видел слишком много смертей, наступивших из-за одного неверного движения. Рядом, не умолкая, строчил автомат командира ВДВшников. И в этот момент в рации сержанта зазвучал новый, чистый голос, словно с другого конца Вселенной.

— «Молот», «Молот», вас вызывает «Акула-четыре-два». Мы над вами. Готовы отработать по целям.

Командир десантников с внезапным энтузиазмом вцепился в рацию.

— «Акула», вас слышу! Бейте к северу от наших позиций! Ориентир — плотное скопление пехоты, трассирующие летят на юг. Мы — в зданиях прямо под вами. Приём!

— Понял, «Молот». Цели идентифицированы. Выходим на боевой курс.

В просвете между крышами показался стремительный силуэт истребителя, летящего прямо на них.

— Прикиньте, щас на нас сбросит, — мрачно пошутил Клим.

ВДВшники хрипло хихикнули. Самолет резко нырнул вниз. Из-под его крыла отделилась бомба. Глухой, сокрушающий удар где-то на улице заставил содрогнуться стены. Крики противника на секунду стихли, но огонь вскоре возобновился.

— «Молот», «Акула-четыре-два». Разворачиваемся для повторного захода. Подтвердите результат и уточните цель.

— Подтверждаю, «Акула»! Огонь на поражение! Но аккуратнее, там восточнее еще остались, засели в зданиях. Бейте прицельно!

— Вас понял. Уточняем координаты. Ждите.

Истребитель, сделав разворот, ушел вглубь неба, набрал высоту и снова ринулся вниз в почти самоубийственном пике. Бойцы, затаив дыхание, следили, как он несется навстречу земле. Три ракеты и очередь из авиационной пушки — и одно из зданий впереди сложилось, как карточный домик. На бойцов пахнуло ударной волной, засыпав их пылью и мелким щебнем. И тут случилось невероятное — суровые, обветренные лица солдат расплылись в детских улыбках. Даже видавшие виды командиры не скрывали облегчения.

— «Молот», подтвердите поражение целей!

— Охренеть! Это было нечто! Спасибо, «Акула»! Давили их, сволочей! Прямые попадания! Конец связи!

— Командир швырнул рацию в подсумок и обвел взглядом своих и людей Громова. — Бойцы, пошлите, хех, геройствовать!

Они двинулись цепью. Максим шел между Климом и Громовым, Лис замыкал шествие. Улицу, куда упали бомбы, было не узнать — всюду груды битого бетона, из-под которых почти не было видно тел. Громов, поравнявшись с командиром ВДВ, спросил

— Командир, а что с ВСЭ?— Ничего. Разберётся кто-другой. Искать их сейчас — себя не жалко, — отмахнулся тот.

До самого вечера они продвигались по городу, попадая в короткие, но яростные стычки. Лишь под конец дня их сменило другое подразделение, и они, наконец, пошли «домой». Тела ныли от усталости, пропитанная потом форма тяжело нависала на плечах. В тряском кузове «Урала» стоял густой, терпкий запах пота, пороха и крови. Бани не было — пришлось заваливаться спать такими, какими есть. На дворе стоял ноябрь, темнело рано.

Серого в землянке не было. Он вернулся только к ужину, без двадцати восемь. Бойцы в это время сидели с сержантом на кухне, вполуха слушая вечерний выпуск новостей по старому телевизору. И тут дверь распахнулась, и вошли федералы. Те ли, другие — понять было невозможно. Молча протянули Громову листок А4 и снова скрылись в комнате с припасами. Серый, не говоря ни слова, медленно взял табурет и сел за стол. Клим смотрел на него с нескрываемым страхом. Через некоторое время Серый оглядел стол и, видимо, заметил пустое место.

— Ребята, а «Дым» у нас двухсотый, что ли? Или тоже забрали?

Клим расслабился и выдохнул

— «Дым» ранен в плечо. В госпитале сейчас валяется.

— Что было сегодня, ребят? Вы тревожные какие-то...

Максим решился вступить в разговор

— Николаевск сегодня с утра до вечера кошмарили... Это было что-то с чем-то. Я так на полигоне не уставал.

Клим, оживляясь, добавил

— Макс, мы его не просто кошмарили, мы его трахали по полной! Парней на истребителе помнишь? Во, повезло, столько медалей наверняка получили за такое!

— Да, наверно... — сказал Серый, заглатывая безвкусную гречку.

После паузы Клим снова нарушил молчание

— А что там с тобой было? С особистами.

Серый замер, уставившись в тарелку.

— Простите, пацаны. Я знаю, вы не предадите... но я не могу сказать.

Лис испуганно взглянул на него и впервые сам завел диалог

— Это было ужасно?

— Умеренно...

Лис кивнул и снова уткнулся в еду. Вскоре ФСБшники вышли из комнаты и, не глядя ни на кого, покинули землянку. Громов сел доделывать свой ужин. Оставшееся время ушло на бессмысленные разговоры и уставшие шутки.

Перед сном Максим, хоть и не курил, вышел подышать, посмотреть на ночное небо. Оно жило своей жизнью: по дороге проходили танки, в черной вышине гудели вертолеты, изредка мелькали огни грузовиков с пехотой. Рядом с дверью, куря, стоял Серый. Максим молча протянул ему руку. Серый на секунду замер, затем крепко пожал ее.

— Серый, ты говорил, твоя семья умерла. Вся. Можешь поподробнее? — тихо спросил Максим.

— Да, конечно, Макс, — ответил Серый, выдохнув едкий табачный дым

— Ты прости, если заставляю говорить о том, что для тебя больно, — заранее извинился Максим.

— Ничего. Я даже рад буду вспомнить, — он снова глубоко затянулся.

— Жил я, значит, в Угольном. Со своей женой были в Киеве, в Москве, даже в Минск планировали... Не успели. В 2016-м, во время обстрелов, моя жена умерла. Дети очень расстроены были, очень... Во время еще одного обстрела умерла моя дочь. Она просто играла на детской площадке, как тут... — Серый свистнул, — и бум. Потеряла много крови, пока ждали скорую. В 2017-м, через месяц, опека забрала моего сына. Его не вернули — им нужна была мать. В 2019-м я стал ополченцем Донской Республики. Это был сепаратизм, но уже было без разницы. Они забрали моего сына, мою дочь и жену. После референдума я еще пожил мирную жизнь, и вот в 2025-м подписал контракт.

— Я думал, тут все новички, — сказал Максим.

— Я своего рода тоже новичок. Раньше с оружием не умел обращаться до вступления в ополчение. За три года уже позабыл,

— Серый бросил окурок и раздавил его каблуком берца. — Пошли, Макс.

В небе с противным жужжанием пролетел чей-то дрон. Чей — было уже не важно. Максим был слишком уставшим, как и все. Едва зайдя в землянку, он написал жене ежедневное СМС: «Жив. Целую. Спим» — и рухнул на нары. Несмотря на въедливый запах пота и грязи, несмотря на трудный бой, в землянке все спали крепким, мёртвым сном.

13. Окопы

Так и жили товарищи-бойцы две недели. На вторую неделю, в их единственный «выходной», когда подразделение не поднимали по тревоге и не бросали в бой, из госпиталя вернулся Дым. На улице лежал первый, робкий снег, который к полудню растаял, превратив и без того грязный лагерь в сплошное месиво из слякоти и жидкой грязи.

Максим сидел на своей койке, склонившись над заскорузлыми берцами. В землянке царила редкая, почти мирная атмосфера. Серый и Лис, словно заправские хозяйки, устроились на ящиках из-под патронов и чистили ведро картошки, добытой неизвестно где. Клим тер свою форму в тазике с ледяной водой, а сержант Громов, скрипя карандашом, заполнял кипы макулатуры для штабных писарушек.

Дверь в землянку со скрипом открылась, впустив струю холодного, предзимнего воздуха. На пороге стоял Дым. Отряд разом оторвался от своих дел, и несколько мгновений в землянке стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием печки-буржуйки.

— Товарищ сержант, ефрейтор Артем «Дым» из госпиталя прибыл, — доложил он, стараясь стоять по стойке смирно, хотя по лицу было видно, что плечо еще беспокоит.

— Вольно, Артем. Располагайся. Сегодня приказов пока нет, — Громов отложил карандаш, чиркнул на одной из бумажек, поставив, видимо, подпись, и свернул ее. — Сейчас выдадим твою снарягу.

Сержант направился в комнату с припасами и вскоре вернулся, нагруженный полным комплектом снаряжения, личными вещами и знакомым АК-12. Дым принял свой скарб и пошел к своей койке, которая все две недели ждала его, заставленная вещами товарищей. Первым к нему подошел Серый, молча и крепко пожал руку. Затем Максим, Клим и, после секундного колебания, Лис.

— Как отлежался? Слышал, тебя в плече подстрелили, — спросил Серый.Дым усмехнулся своей старой, циничной усмешкой, но в глазах читалась усталость.

— Прикольно отлежался. Первый день — операция, пулю извлекли. Врачи сказали, здорово повезло — чудом артерию не задело. Остальное время капались, витаминчики кололи. Последнюю неделю просто тупил в потолок. Но, блин, ребят, суеты уже охота, как ни странно.

— Да, брат, — тут же встрял Клим, не упуская случая для пафоса — Нам этот Эл поганый еще давить и давить, не расслабляемся!

— Ладно, Дым, с возвращением, так сказать, — перебил его Серый.

— Сегодня, наверно, будет пир. Мы с Лисом картошку у соседей прикупили. Сейчас сварю.

— Ништяк, — кивнул Дым.

Клим вернулся к своему тазику, а Максим — к берцам. Дым, разложив снаряжение на койке, первым делом потянулся за телефоном — написать своей девушке. Потом принялся за свое главное сокровище — запылившийся за время его отсутствия АК-12. Максим, закончив с обувью, тоже взял свой «калаш». В землянке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрежетом затворов, шуршанием щеток и приглушенным бульканьем котелка на плите.

В обед отряд ушёл на дежурство, оставив ведро с чищеной картошкой на столе как немое обещание вернуться.

— Стройся! — скомандовал Громов. — На первый-второй рассчитайсь!

— Первый! — отчеканил Клим.

— Второй! — Максим.

— Первый! — Серый.

— Второй! — Дым.

— Первый! — Лис.

— Первые, шаг вперёд!

Клим, Серый и Лис синхронно вышли из строя.— За снаряжением, шагом марш!

Трое ушли в комнату с военным имуществом, чтобы вернуться через несколько минут, отяжелевшие от бронежилетов, шлемов и разгрузок.

— Вторые, за снаряжением, шагом марш!

Максим и Дым направились туда же. Действия были отточены до автоматизма: термобельё, камуфляжные штаны, берцы, которые Максим так тщательно чистил всего час назад. Затем — стальной шлем, тяжёлый бронежилет с нагрудными плитами, разгрузочный жилет, набитый магазинами, и, наконец, рюкзак, в котором у каждого был трёхдневный запас всего необходимого для жизни и смерти в окопе. Проверив личное оружие — пистолет АПС у бедра, — они закинули за спину АК-12 и вернулись в основное помещение.

— На посты дежурства, шагом марш!

Около трёх часов бойцы провели на своих позициях. Ничего необычного: снова бесконечные колонны техники, снова утюжащие небо вертолёты и истребители, каждый вылет которых мог стать последним — как для них, так и для тех, кто ждал поддержки на земле. Рутина была обманчивым спокойствием, где за каждым гулом мотора мог скрываться новый бой.

Три часа — и бойцы вернулись в землянку. Дежурство прошло без происшествий: постояли, посмотрели по сторонам, пропустили через КПП пару важных чинов на уазике. Теперь их ждала награда.

Вернувшись, Серый с Лисом сразу взялись за котелок. Остальные расселись на ящиках и топчанах, уставясь в мерцающий экран телевизора. Кто-то уткнулся в телефон, кто-то автоматически чистил уже чистый ствол, кто-то просто смотрел в одну точку, отводя душу. По телевизору шла излюбленная всеми «политика» — десяток важных мужчин в пиджаках с жаром поливали друг друга грязью из-за различий во взглядах. Это было так далеко и так абсурдно, что даже Клим на этот раз слушал молча, лишь изредка хмыкая.

Через полчаса по землянке поплыл божественный запах — простой вареной картошки. На фоне пресной гречки без масла и консервов это был настоящий шведский стол с деликатесом. Ели молча, смакуя каждый кусок, с хлебом и обильно посыпав солью. В этот момент не было ни «Дыма», ни «Серого», ни «Громова» — были просто уставшие люди, которые наелись досыта.

Следующим, почти ритуальным действом, стала баня. Импровизированная, в бочке за землянкой, но — баня. Смывая с себя двухдневные слои пота, грязи и чужой крови, отряд по крупицам возвращал себе ощущение, что они всё еще люди, а не загнанные звери.

Вечером случилось то, чего никто не ожидал. Когда бойцы уже готовились ко сну, вгрызаясь в последние крохи тишины и покоя, воздух прорезал оглушительный вой сирены. Он вырвал их из предсонной дремы, швырнул на пол, заставил судорожно натягивать сапоги и хвататься за броники.

— Бойцы, тревога не учебная! Быстрее, работаем! — голос Громова резал темноту, жесткий и сжатый, как пружина.

Топот берцев, лязг затворов, сдержанное дыхание — землянка за несколько секунд превратилась в муравейник. Отряд, как один организм, выплеснулся на холодную улицу, где лениво падал ноябрьский снег, такой безразличный к их суете. Максим бежал по промерзлому окопу, и холоднее льда был только ком страха в его груди. К ним подтягивались другие, окоп заполнился до отказа за считанные минуты, став живой, дышащей мишенью.

— Что происходит, сержант?! — прохрипел Дым, его голос тонул в вою сирены.Громов молчал, вглядываясь в темноту.

— Громов! Что происходит?! — уже почти кричал Клим.

— Твою мать... — сдавленно выдохнул сержант, и в этом было больше ужаса, чем в любом крике.

Максим замер. Он услышал это. Нарастающий гул, рев, и... СВИСТ! Пронзительный, растущий, леденящий душу.

Артиллерийский снаряд рванул в двух десятках метров, осыпая их грязью и осколками.

— Артобстрел! В укрытие! Всем в блиндаж! — чей-то чужой, сорванный голос.

Началась безумная давка в темноте. Впереди, пугающе близко, метнулась тень Лиса. И снова этот свист. Короткий, обрывающийся.

Ослепительная вспышка озарила окоп прямо перед Максимом. Его отбросило ударной волной, в ушах зазвенело. Когда пыль немного осела, он увидел... Он увидел то, что нельзя было увидеть. То, что уже не было Лисом. Искалеченное, окровавленное тело, и из него, из этого тела, вырывался нечеловеческий, душераздирающий вопль:

— АААААААААААААААААААААААААА!

У него не было руки. Просто не было.

— Лис! Нет! — рыкнул Серый и, не раздумывая, рванулся вперед, в самое пекло, хватая товарища за разгрузку. В этот миг слева от него с воем врезался в землю еще один снаряд. Серый взвыл от боли — в лицо ему впились раскаленные осколки. Но он не отпустил Лиса, таща его за собой по земле, тот кричал, плакал и матерился, захлебываясь собственной кровью и болью.

— Лис, держись, черт возьми, ты выживешь! — орал Клим, пытаясь перекрыть этот адский концерт.

— НЕТ! Я НЕ ХОЧУ ЖИТЬ БЕЗ РУКИ! НЕ ХОЧУ! — его крик был поломанным, истеричным, полным такого отчаяния и физической агонии, от которой стыла кровь. Это был не просто крик о боли. Это был крик о смерти.

— ААААААА, УБЕЙ МЕНЯ, УБЕЙ! — не своим голосом кричал Лис, и его крик был страшнее любого взрыва. — Я НЕ ХОЧУ ЖИТЬ ТАК, УБЕЙ, ДАВАЙ!!! АААААААААААААА!

В такт его воплю рядом, оглушительно, разорвался еще один снаряд. Земля содрогнулась. В метре от них боец из чужого подразделения рухнул, истекая кровью. Его товарищи, не разбирая дороги, потащили его в темноту. И вдруг — БАМ! Ракета врезалась прямо в бруствер окопа. Четыре парнишки, стоявшие сзади Максима, исчезли, превратившись в кровавое месиво, размазанное по глиняным стенам. Воздух наполнился нечеловеческими криками, плачем и стонами.

Наконец, истекающего кровью Лиса затолкали в землянку. Из культи на плече, грязной и рваной, сочилась алая пена. Он бился в истерике, его глаза были полны безумием от боли и осознания своего уродства.

— УБЕЙТЕ! УБЕЙТЕ МЕНЯ! СУКА! УБЕЙТЕ МЕНЯ! — он не умолкал, захлебываясь слезами и собственной кровью.

Серый, не глядя на свое окровавленное лицо, резко достал жгут и с силой, не слушая криков, натянул его повыше раны, затягивая до хруста. Максим, дрожащими руками, разрывал упаковку шприц-тюбика с обезболивающим. Снаружи снова грохнуло, и лампочка в землянке, на мгновение моргнув, погрузила все в зыбкий полумрак.

— Сейчас тебе станет легче, Лис! Держись! — крикнул Максим, вгоняя иглу в плече.

Но Лис не унимался. Его мозг отказывался принимать реальность.

— ААААААААААААААА ААААААААА! Я НЕ ХОЧУ! РУКА! РУКААА!

Он пытался пошевелить фантомной конечностью, его плечо дергалось в пустоте, и это зрелище было невыразимо жутким.

— Медиков сюда! Вызывайте! Быстро нахуй! — орал в рацию Дым, но в ответ был лишь треск помех.— Нас никто не слышит! Нет волны! — глухо, глядя в пустоту, ответил Громов. Его лицо было маской беспомощности и ярости.

— НЕТ! ААААААА! — крик Лиса стал тише, глубже, обреченнее. Обезболивающее начинало действовать, притупляя адскую боль, но не трогая душевную агонию. Он уже не кричал, а рыдал, беззвучно, сотрясаясь всем телом, уставившись в потолок пустыми, мокрыми глазами.

Серый стоял над Лисом, и слезы, смешиваясь с кровью товарища на его руках, оставляли грязные потёки на лице.— У нас нет выхода. Я не позволю ему так страдать, — его голос был хриплым от сдавленных рыданий.— Даже не думай! Он выживет! Обязательно! — рявкнул Дым.

В тот же миг из растерзанной культи Лиса с шипением рванула алая струя, бьющая под давлением.— СУКА! ОТКУДА!? — закричал Клим, вслепую затягивая жгут ещё туже, но кровь, пульсируя, продолжала хлестать.— Тряпки! Всё сюда! Всю ткань! — скомандовал Громов, и его приказ прозвучал как последний крик о помощи.

Бойцы рванули к койкам, срывая с себя и с пола всё — замызганные штаны, серые от пота футболки, редкие полотенца. Они сбились в кучу вокруг Лиса, заталкивая тряпьё в кровавую яму на его плече. Ткань мгновенно алела, тяжелея и промокая насквозь. Снаружи, вторя их отчаянию, началась настоящая бойня — частые, яростные взрывы и сплошная трескотня автоматического огня.

Кровотечение не останавливалось. Весь стол, пол, их руки — всё было в липкой, уже свернувшейся крови. Крики Лиса стали тише, переходя в хриплые, прерывистые всхлипы. Он начал терять сознание, его веки медленно сомкнулись.

— Лис! Лис, держись! Не отключайся! — тряс его за разгрузку Серый, но это было бесполезно.

Никаких последних слов. Только тихий, жуткий стон на выдохе, и… молчание. Его тело обмякло. Он просто уснул. Навсегда. Дыхание прекратилось.

— Нет! Пацан, очнись! — Серый вскрикнул, но тут же замер. Его лицо онемело, став каменной маской, с которой текли слёзы.

— Нет... Как так...

Он резко развернулся и с рёвом обрушил свою ярость на землянку. Его кулаки со стуком били по бревенчатым стенам, нога со всей силы пинала опрокинутый табурет.

— Серый! Мать твою, приди в себя! — крикнул Громов, делая шаг вперёд.

— ЗАВАЛИ. СВОЁ. ЕБАЛО!

Громов отступил, поражённый. Серый замер, со злостью смотря на сержанта. Взгляд последнего метнулся от искажённого гримасой Серого к бездыханному телу Лиса и снова к Серому. Отряд стоял в оцепенении, притихший, не в силах вымолвить ни слова.

— Мне жаль, Серый... Правда, — тихо, почти шёпотом, сказал Громов.

— Мы ничего не могли поделать.

И тут случилось невероятное: вечно суровое, высеченное из гранита лицо сержанта исказилось, и по нему, смывая копоть и грязь, потекли слёзы. За дверью грохнул очередной взрыв, но в землянке стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями Серого, который, опустившись на колени, припал головой к груди мёртвого товарища. Отряд стоял молча.

14. Искупление

Отряд застыл в гробовом молчании, в котором слышались лишь сдавленные рыдания Серого и прерывистое, хриплое дыхание остальных. Громов, смахнув тыльной стороной руки мокрые дорожки по щекам, вновь натянул на лицо маску — потрескавшуюся, каменную, командирскую.

— Бойцы! — его голос прозвучал резко, как щелчок затвора, отсекая все лишнее. — Сейчас не время. Идём и боремся.

«Идём». Слово прозвучало как приговор. Идти туда, откуда только что вынесли изуродованное тело товарища. Никто не колебался. Словно заводные солдатики, натренированные до автоматизма, они повиновались. Лис остался лежать на столе, в луже собственной крови, медленно густеющей и чернеющей на грубых досках. Серый, не глядя, сорвал с его шеи жетон, достал из нагрудного кармана документы, шлепнул их на окровавленную столешницу и, оттолкнувшись от косяка, первым шагнул в ад.

— Пошли!

Запах крови — сладковатый, железный, тёплый — на выходе смешался с едкой вонью взрывчатки и запахом влажной, мёрзлой грязи. Они двинулись по окопу, ставшему коридором в преисподнюю. Повсюду метались, ползли, кричали раненые. Грохот выстрелов глушил уши, а близкие разрывы на мгновение возвращали слух, чтобы тут же оглушить новой волной какофонии.

Отряд, пригнувшись, рванул к свободному участку обороны. Над головой с рёвом пронесся истребитель, и почти следом — оглушительный взрыв, озаривший небо багровым заревом. «Наши?» — мелькнула у всех слепая надежда. Нет. Самолет, пойманный ракетой, на секунду замер в огненном шаре, а затем, рассыпаясь на части, рухнул в ближайший лес, высветив стволы деревьев на миг алым, похоронным светом.

— Сюда! Занять позицию! Они наступают!.. — крик Громова утонул в грохоте нового снаряда, разорвавшегося в двух десятках метров.

Дым прижался к сырой земле, словно пытаясь в неё вжаться. Клим не выдержал. Он рухнул на дно траншеи и затрясся в немой истерике, беззвучно шепча одними губами: «Домой... хочу домой...». Волну животного, всепоглощающего страха почувствовал и Максим — желание бежать, закопаться, исчезнуть. Но пути назад не существовало. Только вперёд. Только сквозь этот ад.

— Клим! — обернулся к нему Громов, его глаза были узкими щелями в грязном лице. — Поднять ствол! Отстреливайся!

Клим, с трудом поборов конвульсии, снял с плеча автомат и, не поднимая головы, слепо, короткими, нервными очередями начал лупить в сторону мелькающих теней за полем.

— Макс, Дым! Не замирать! Огонь! Все! — рявкнул Громов, и его взгляд, острый как лезвие, ударил по ним.

Максим, преодолевая оцепенение, высунулся из-за бруствера. Его охватила простая, животная ярость: убить их всех, стереть в порошок, чтобы этот кошмар наконец прекратился. Отдача била в плечо, пошли трассирующие, предупреждая о пустом магазине. Дрожащими от перенапряжения пальцами он отстегнул его, сунул в разгрузку, вщелкнул новый и снова вжал спуск.

Кто-то неосторожно высунулся с криком, и в ту же секунду пуля с глухим стуком вмяла его шлем. Боец с визгом рухнул вниз, в панике сорвал каску, ощупывая голову — цела, сухая. С трясущимися руками он натянул шлем обратно, но теперь уже навсегда прирос к земле, не смея поднять головы.

В редких промежутках между взрывами пробивался обрывок чужой радиопередачи: «—...«Молот», «Наковальня»! Требуем... технику в квадрат...» — голос оборвался, заглушённый близким разрывом. — «...стрей нас сейчас задавят!»

Картина была сюрреалистично адской: одни отстреливались, другие ползли к раненым, пытаясь зажать жгутами рваные раны, третьи просто лежали на дне, свернувшись калачиком. Рядом с Максимом лежал мертвый боец, его ноги ниже колен превратились в кровавый фарш.

С каждой минутой огонь нарастал, свист пуль смыкался вокруг.— Близко! Лезут! — чей-то голос сорвался на высокий, истеричный визг.

И тут в воздухе всколыхнулась новая, знакомая какофония — тяжёлый, спасение несущий гул лопастей и нарастающий рёв дизелей. Свои! Вертолет, пронесшись над головами, швырнул в сторону наступающих несколько ракет. Земля содрогнулась. Следом, лязгая гусеницами, выполз танк, его пулемёт строчил неумолимо, кося подозрительные кусты и воронки.

— Вперёд! За бронёй! — скомандовал Громов.

Тяжёлая машина, как живой щит, поползла вперёд. Солдаты, будто по невидимой команде, поднялись из окопа и, пригнувшись, двинулись за ней, используя её броню как единственное укрытие. И в этот момент в небе, словно паршивая муха, зажужжал дрон.

— Дрон! — предупредил Громов.

Один из бойцов, недолго думая, вскинул дробовик и дал заряд в небо. Дрон, клюнув, рухнул вниз, прямо в гущу своих. Громов, не раздумывая, пнул тлеющую железяку окровавленным берцем, отшвырнув её в нейтральную полосу.

— Вперёд! Гнать их! — снова закричал Клим, и в его голосе вновь вспыхнул знакомый фанатичный огонь. Адреналин и вид своей техники снова превратили его в бойца.

— Дальше сами справимся! — крикнул один из подоспевших пехотинцев Громову. — Отходите!

— Вас понял! — Громов развернулся к своим. — Отряд! На исходную! В землянку!

По возвращении в землянку Громов вызвал санитаров. Те приехали, забрали тело, завернутое в брезент. В опустевшем помещении повисла тишина, которую нарушал лишь прерывистый стон Серого. Он сидел на своей шконке, сгорбившись, и плакал о Лисe, как о родном сыне. Тяжелые, мужские слезы катились по его изборожденному морщинами лицу и падали на заскорузлые пальцы.

Клим и Громов молча сидели на кухне, уставившись в пустоту. Спать не хотелось. Сон был предательством. Дым и Максим пристроились рядом с Серым, не зная, как утешить, но понимая, что нельзя оставлять его одного в этом горе.

— Я понимаю тебя, Коля. Понимаю, — голос Дыма был непривычно тихим, без единой нотки привычного цинизма. Максим впервые видел его таким — серьезным, надломленным.

— Он был хорошим пацаном. Нам всем его будет не хватать, — тихо добавил Максим.

— Понимаете, ребята... — Серый с трудом выговорил, глотая слезы. — Он мне был как сын... Я видел в нем своего мальчика... Я... я должен позвонить его матери.

Он тяжело поднялся и потянулся к телефону Лиса. Тот был без пароля — простой, солдатский. Пальцы Серого дрожали, когда он листал контакты и нажал на «Мама».

Гудки резали тишину, как нож. Каждый звук отдавался в Максиме ледяным комком в животе. По спине бежали мурашки, руки непроизвольно сжались в кулаки.

Трубку взяли.

— Сынок? Привет — из динамика донесся настороженный, усталый женский голос.

Серый сглотнул ком в горле, сделав над собой нечеловеческое усилие.

— Здравствуйте. Я... товарищ вашего сына.

— А где Семён? С ним всё в порядке? — в голосе матери тут же появилась тревога.

— Он...

Тишина в трубке стала звенящей.

— Что с ним? — голос дрогнул.

— Его... не стало. Он погиб.

С того конца провода донесся сдавленный стон, перешедший в беззвучные, душераздирающие рыдания, а затем в отчаянный, нечеловеческий крик. Серый сидел, не в силах вымолвить слово, и слушал, как по его лицу катились новые горячие слезы. Он закрыл лицо ладонями, его широкие плечи тряслись.

С кухни доносилось тяжелое, напряженное молчание. Клим, бледный, смотрел в пол. Громов сидел с каменным лицом, но его сжатые челюсти выдавали титаническое усилие воли.

— Как? — прошептала в трубку женщина, уже захлебываясь слезами.

— Как он...?Серый замер, собираясь с духом.

— Руку... оторвало... взрывом... — он выдохнул, и это прозвучало как приговор.

Новая волна отчаяния хлынула из телефонной трубки. Этого было уже невозможно вынести. С кухни резко встал Громов, его лицо исказила гримаса боли.

— Так. Я отойду. — прохрипел он и пошел в комнату с важприпасами.

— Мне... нам очень жаль... — сказал, плача, Серый. — Нам надо идти...

— Я понимаю... Спасибо, что... позвонили... — женщина, видимо, промахнувшись мимо кнопки, не смогла положить трубку. Из динамика еще доносились приглушенные рыки и крики: «Сыночек!... Как же так...».Серый с силой нажал на красную кнопку. В землянке воцарилась оглушительная тишина.

— Не так я себе представлял войну... — глухо проговорил Клим, не поднимая глаз.

— По-другому и не бывает, пацан — устало отозвался Дым. — Никогда не бывает.

Дверь скрипнула, и вернулся Громов. Его лицо было влажным.— Бойцы... — его голос сорвался. Он кашлянул и начал снова, уже тверже. — Я понимаю. Но нам нужен сон. Завтра подъем, как всегда.— Вас понял, товарищ сержант, — коротко бросил Дым и, не глядя ни на кого, повалился на свою койку.

За ним, молча, стали укладываться остальные. Максим взял телефон. Пальцы сами набрали сообщение.

«Привет, Свет. Не спишь?»Ответ пришел через несколько минут.«Привет, Макс. Нет, не сплю. Всё в порядке?»Максим глубоко вздохнул. Он собирался держаться, но предательские слезы выступили на глазах. Он не стал их смахивать.«Честно? Нет.»«Что случилось?»«У нас парень погиб. Лис. Тот самый, молоденький.»«Помню. Господи, как?»«Артобстрел. Он шел впереди. Снаряд... Его ранило. Очень тяжело. Мы пытались помочь, но... не успели.»Он не мог написать ей всех деталей. Некоторые вещи должны остаться здесь.«Максим... А ты? Ты цел?»«Цел. Уши немного заложило, спина болит — отбросило взрывной волной. Но жив.» Он помолчал и добавил: «Его так жалко. Он был совсем пацан.»«Макс, береги себя, ты слышишь? Ты нужен нам. Я буду молиться.»«Спасибо. Я люблю тебя. Как Аленка?»Где-то глубоко в душе проснулось острое, почти физическое желание обнять их обеих, вдохнуть знакомый запах дома и больше никогда не слыть этот свист.«Аленка уроки сделала, мультики смотрит.»«Какая умница. Сфоткаешь ее?»«Конечно, секундочку.»

Через минуту пришло короткое видео. Аленка, сияющая, махала рукой в камеру: «Привет, папа! Я уже почти здорова! Сколько мой день рождения, возвращайся скорее, пожалуйста!»

Максим не сдержался. Слезы хлынули снова, но на этот раз — от щемящей нежности и гордости. Он смотрел на дочь и не верил, что это тот же мир.«Спасибо. Я как будто сто лет ее не видел. Выросла!»«Да, они в этом возрасте быстро растут.»«Свет, мне пора. Подъем в шесть. Спокойной ночи. Я вас очень люблю.»«Спокойной ночи, родной. Возвращайся к нам. Береги себя.»

Максим отложил телефон, прижав его к груди. На щеках высыхали следы слез. Этот день принес невыносимую боль, но и подарил хрупкую, спасительную ниточку — напоминание о том, ради чего стоит пройти через ад и остаться человеком. С этим чувством он и провалился в тяжелый, но целительный сон.

15. Тишина

Максиму опять снилось, что он в бою, снова без оружия. Он шел по снегу, который словно кости трещал под ним, была ночь. На небе появилось северное сияние, и из земли, будто дерево, вырос дом. Он пошел в него, и тут внезапно выстрел! Он снова упал, но вдруг услышал крики.

— Ёп твою мать!

Вдруг он проснулся. Время 5:00. Максим побежал в комнату хранения вооружения, где уже стояли Дым, Клим, Громов. И... Серого не было. Максим подошел туда. На полу лежал Серый, рядом с ним валялся пистолет, из головы струилась кровь, растекаясь липкой черной лужей по грязному полу. Сам Серый был уже мёртв, его пустые глаза смотрели в закопченный потолок.

— Его уже не спасти... — голос Громова был плоским, как лопата. В нем не было ни злости, ни горя — только пустота, хуже любой ярости.

— Зачем, Серый? Ну зачем? — хрипел Клим, обращаясь к трупу. Он стоял, сжимая кулаки, его тело тряслось от непролитых слез. — Мы же держались... Вместе держались...

Максим стоял в оцепенении. Он смотрел на кровь, которая медленно, но верно продолжала заполнять щели между половицами. Этот мирный, почти бытовой звук капель был страшнее любого взрыва. Зачем? После всего, что они пережили, после гибели Лиса, после того как Серый прошел через чекистов и адские бои... Зачем вот так, тихо, в четырех стенах, без последнего боя?

Дым молча достал сигарету. Рука его не дрожала, движения были точными, выверенными. Он чиркнул зажигалкой, вдохнул и выпустил струю дыма прямо на тело товарища.

— Ну что, герой? — его голос был хриплым и безразличным. — Домой захотел? Так и мы все хотим. А ты... ты срезал угол.

— Дым, заткнись! — прошипел Клим. — Человек погиб!

— Человек? — он усмехнулся, коротко и злобно. — Человек он был, пока дышал, а это что? — он ткнул сигаретой в сторону трупа — Мясо. Очередные "двести грамм". Только свои в спину выстрелили. Или свои — это уже не мы?

Громов резко повернулся к нему.

— Ефрейтор, на выход! Немедленно!

— Хм. Так точно — Дым одел повседневный камуфляж и вышел на улицу

— И сигарету потуши свою, дышать нечем. — добавил ему вслед сержант

В комнате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Клима и тиканьем часов на стене.

Громов подошел к телу, наклонился и аккуратно, почти нежно, поднял пистолет. Затвор был отведен назад — один патрон в патроннике. Один единственный. Он сунул оружие за пояс и вздохнул.

— Максим, помоги. Унесем.

Максим машинально шагнул вперед. Они взяли Серого под мышки и за ноги. Тело было неестественно тяжелым, обвисшим. Они вынесли его из комнаты и уложили на ту самую лавку, где всего сутки назад Лис и Серый чистили картошку.

— Клим, — Громов не смотрел на него, уставившись в стену. — Вызови санитаров. Доложи... что найдено тело ефрейтора Сергеева с огнестрельным ранением головы. Предсмертная записка... — он запнулся — отсутствует.

Когда санитары уехали, забрав с собой последнее, что осталось от Серого, в землянке воцарилась та самая тишина, что была страшнее любого обстрела. Она была густой, тягучей, напитанной болью и виной. Дым сидел на своей койке, глядя в одну точку. Его цинизм испарился, обнажив пустоту. Клим снова молился. Шепотом, отчаянно, сжимая в руках свой крестик. Но слова, похоже, не доходили даже до него самого.

Максим подошел к своему вещмешку. Он запустил руку внутрь и нащупал на дне грубую плюшевую лапу. Медвежонок. Он сжал его в кулаке. Этот кусок тряпки, пропахший пылью, порохом и тоской, был теперь единственным свидетелем всего, что с ними случилось. Серый, Лис, Дым с его раной, он сам... Все они были щепками, которые война ломала и бросала в костер. Одни сгорали сразу, другие тлели медленно и мучительно.

Громов сел за стол и начал заполнять бумаги. Его спина была прямой, плечи — напряженными. Но Максим видел, как мелко дрожит его рука, выводя буквы в графе «Причина смерти».

Война убивала по-разному. Кого-то — осколком. Кого-то — тоской. А кого-то — тишиной, что оставалась после того, как отгремели выстрелы. И эта тишина, как оказалось, была самой безжалостной.

И в этой тишине Максим понял, что их взвод, тот, что когда-то собирался на полигоне, больше не существует. Он умер. Сначала — с уходом Серого к особистам. Потом — с гибелью Лиса. И теперь — окончательно, с этим выстрелом в рассветной тишине. Они уже не были намерены спать, они ждали 6 утра что бы начать день с чистого листа.

16. Двести грамм

Их подняли затемно. Не по тревоге, с криками и сиренами, а по тихому, лаконичному приказу. «Боевой выход. Зачистка квартала». Слова, которые за месяцы войны стали такими же обыденными, как чистка сапог или прием пищи.

Отряд был уже не тот. Без Лиса, без Серого. Они строились молча, автоматически проверяя снаряжение. У Дыма кончились сигареты. Клим покрестился три раза и стал осматривать свой автомат. Громов отдавал команды тихо, без привычного сержантского рыка. Максим чувствовал себя пустым. Смерть Серого выжгла в нем последние эмоции. Он был автоматом, который нужно было взвести и отправить на линию огня.

Город встретил их привычным пейзажем, старый добрый Николаевск: серое небо, обугленные остовы зданий, сткело под ногами. Они шли цепью, прижимаясь к стенам. Каждый шаг отдавался тупым эхом. Максим не думал ни о чем. Ни о доме, ни о Аленке, ни о вчерашнем дне. Его мир сузился до грязного асфальта перед ним, спины впереди идущего бойца и холодного приклада АК-12 в руках.

Они зашли в полуразрушенный двор. Тишина была зловещей. Громов показал жестом: «Проверить подъезд». Максим и Клим рванули к темному проему.

И тут из окна на втором этаже брызнул короткий, точный выстрел.

Максим не услышал грохота. Он почувствовал лишь горячий удар в бок, словно его ударили кувалдой. Нога подкосилась, и он грузно рухнул на землю, ударившись головой о бетон. В ушах зазвенело. Он закричал.

— Снайпер! — закричал кто-то.

— Макс! Ранен! - крикнул Клим

Он не чувствовал боли. Только странную легкость и нарастающий холод. Он лежал на спине и смотрел в серое, бесконечное небо. Оно было таким спокойным. Таким далеким. Над ним возникло лицо Громова. Искаженное, чужим голосом он орал в рацию:— Штаб! Нужна эвакуация! Боец ранен в живот, потерял сознание! Немедленно!

Потом его лицо сменилось лицом Дыма. Тот с силой дернул за разгрузку, пытаясь стащить его с линии огня. Максим видел, как шевелятся его губы, но не слышал слов. Звон в ушах поглощал все. Мир плыл, цвета смешивались.

Потом — тряска. Его несли на носилках военные врачи. Потом — грохот двигателя и запах бензина. Санитарный «Урал». Кто-то накладывал ему на бок тугую, давящую повязку. Он почувствовал боль. Острую, разрывающую. Он застонал.

— Держись, браток, — сказал незнакомый голос. — Поправишься!

Боль стала его новым миром. Она заполнила все. Он сжал кулаки, пытаясь не кричать. Перед глазами проплывали лица: Света, Аленка... но они были размытыми, как будто их уносило течением.

Госпиталь. Ослепительный белый свет, суета, голоса.

— Давление падает!

— Готовьте операционную!

— Рентген показывает что пуля внутри...

Его переложили на каталку. Потолок поплыл над головой быстрее. Люди в масках. Яркая лампа.

Кто-то поднес к его лицу маску.

— Дыши, солдат. Глубоко. Сейчас уснешь.

Максим послушно сделал вдох. Сладковатый, химический запах заполнил легкие. Это был не запах пыли, пороха или крови. Это был запах другого мира.

Второй вдох. Тело стало тяжелым, ватным. Боль начала отступать, уплывая куда-то далеко.

Третий вдох. Темнота на краях зрения поползла к центру, мягкая и неотвратимая, как волна.

Он не боролся. Он просто отпустил.

И провалился в тишину.

Он проснулся в палате. Первым, что он ощутил, была ужасная, тупая и одновременно острая боль в боку, будто кто-то раскаленным ломом копался в его внутренностях. Сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман наркоза. Он приподнял больничную футболку. На его теле, чуть ниже ребер, зиял уродливый багровый шов, похожий на многоножку. И тут его осенило. Его ранили. По-настоящему.

Снайпер... из окна... Обрывки памяти всплывали, как пузыри из трясины.

Максим тихо застонал, не в силах сдержаться. Боль была живым существом, которое поселилось в нем.

— Эй, приятель, проснулся? — раздался голос слева.

Максим с трудом повернул голову. На соседней койке лежал парень лет двадцати пяти с перебинтованной рукой. Его лицо было бледным, но глаза добрыми.

— Да... — хрипло выдохнул Максим. Голос был чужим.

— Слышал, тебя снайпер подловил в Николаевске, — парень кивнул в его сторону. — Я тоже там шрапнелью в руку поймал. Меня, кстати, Максим зовут.

Странное совпадение, — мелькнуло в затуманенном мозгу.— Максим? Я тоже Максим.

— О, вот так встреча! — сосед ухмыльнулся. — А фамилия твоя как?

— Туров.

— Моя — Ермаков. Будем знакомы, турый.

Максим по привычке попытался протянуть ему руку для рукопожатия, но резкая, рвущая боль в боку заставила его сдавленно крякнуть и опустить руку.

— Не стоит, Турый, не геройствуй, — сказал Ермаков — Мы все здесь солдаты-братья. Тебе сейчас главное — отлежаться, слышал, у тебя ранение тяжелое, но не смертельное. Скоро домой поедешь.

От этих слов в груди у Максима что-то екнуло. Домой. Слово из другого мира, почти забытое.

— А где мы? — спросил он, оглядывая чистую, но унылую палату с голыми стенами.

— А, мы в госпитале Минобороны, Брянск.

— Брянск? — Максим попытался сообразить, сколько это от фронта. Не вышло. — А сегодня какая дата?

— Тридцатое ноября. А что?

Максим закрыл глаза, производя простейшие подсчеты. Последнее, что он помнил ясно — это утро 28-го.

— Емае... Два дня я был в отключке?

— Видимо, брат, — Ермаков вздохнул — Наркоз — он такой, выдергивает тебя из жизни, а потом возвращает, как будто ничего и не было.

Максим молча кивнул, глядя в потолок. Два дня. Где сейчас его взвод? Громов, Клим, Дым? Живы ли? Он снова почувствовал себя виноватым. Он здесь, в тепле, а они там. Он срезал угол, как сказал когда-то Дым про Серого.

Через пять минут в палату зашел доктор. Не молодой санитар, а мужчина лет пятидесяти с усталым, умным лицом и внимательными глазами, в которых читалась привычка к чужим страданиям.

— Максим Туров, — сказал он, бегло взглянув на историю болезни, которую держал в руках. — Вижу, проснулись. Вы в курсе, где находитесь?

— Да, госпиталь министерства обороны, Брянск. Мне сосед сказал, — тихо отозвался Максим.

— Хорошо. Как ваше самочувствие? — Врач подошел ближе.

— Место операции болит... при движении сильно. Еще, кажется, рана воспалилась. Это нормально? — Максим с опаской посмотрел на свой бок.

— Всё абсолютно нормально, — доктор кивнул, его голос был ровным и успокаивающим. — Так и должно быть. Место разреза будет побаливать еще дней пять, это неизбежно. Каждый день мы будем проводить инфузионную терапию — капельницы, — и делать перевязки. Из раны может выделяться сукровица, лимфа. Это часть процесса заживления. Держитесь эти два дня, солдат, они будут самыми тяжелыми.

— Что именно мне будут... колоть? — спросил Максим, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую он сам ненавидел.

Врач, не меняя выражения лица, перечислил, глядя в папку— Два-три раза в сутки — цефтриаксон, для борьбы с инфекцией. Из-за пули риск перитонита был высоким. Для обезболивания — наркотические анальгетики, морфин. Будем вводить по графику или по требованию, если боль станет нестерпимой. Раствор натрия хлорида и глюкозы — для восполнения объема жидкости и питания. Да, и если будет тошнить — а рвота частый побочный эффект от опиатов, — дадим церукал. Также добавим растворы для коррекции электролитного баланса.

Максим, слушая этот сухой, медицинский перечень, вдруг с пугающей ясностью осознал всю глубину своего состояния. Это не просто рана. Это сбой в работе всего организма, за который теперь борются химией и стальными инструментами. И сквозь этот наркозный туман и тяжесть в теле к нему прорвался острый, как нож, образ — Света и Аленка.

— А как мне связаться с семьей? — выдохнул он, и голос его дрогнул.

Врач, видимо, ожидая этого вопроса, тут же ответил:

— Вы помните их номер?

— Да! — Максим попытался приподняться, но боль в боку вновь вогнала его в подушки.

— Говорите, Максим.

Доктор достал из кармана халата ручку и на обратной стороне папки приготовился записывать.

— Восемь, девятьсот тридцать семь, двести семьдесят пять... девяносто пять, семьдесят шесть, — продиктовал Максим, заставляя память работать сквозь пелену слабости.

— Хорошо. Мы свяжемся с ними, проинформируем о вашем состоянии. А пока, если есть возможность, можете попросить кого-нибудь купить вам простой телефон. Для связи.

— Мой основной телефон остался дома... Можно будет моей семье привезти его?

— Разумеется. Время посещения с пятнадцати до семнадцати. Передам данные санитарке, она проинструктирует родных.

— Спасибо, доктор.

— Выздоравливайте, Максим. Сейчас приду к вам с обезболивающим.

Врач развернулся и вышел, оставив Максима наедине с гудящей болью и нахлынувшими мыслями. Он снова закрыл глаза. Теперь у него была конкретная цель — продержаться эти два дня. Узнать, что с взводом. И дождаться их. Светы и Аленки. Их голосов.

17. Пост травматическое оружие

Врач вошел в комнату уже с уколом морфина и вколол его Максиму.Напоследок он сказал:— Дозвонились мы до семьи твоей... Жена сильно испугалась, но мы ей объяснили, что это недолго.Максим почувствовал тепло, растекающееся по венам, но решил спросить, пока сознание не уплыло окончательно.— А, доктор... Я... — Максим на секунду замолчал, подбирая слова. — Я ходить смогу?— Да, — врач ответил прямо, но в его глазах мелькнула тень сожаления. — Но поднимать тяжести, как раньше... Для вас это не получится. Армия для вас закончилась, Максим.Максим замер. Эти слова прозвучали как приговор, окончательный и бесповоротный. Он больше не солдат. Он — инвалид. Он кивнул, сглотнув комок в горле.— Спасибо, доктор...— Не за что, Максим. Еще раз — выздоравливайте.

Весь день Максим говорил со своим соседом по палате, Ермаковым. Тот, видя его состояние, старался отвлечь бесконечными рассказами о своей части, о смешных случаях, о чем угодно, лишь бы не молчать. Максиму нельзя было есть первые три дня, питание шло только через капельницы, и рука от внутривенного катетера ужасно ныла и затекала. Но это была мелочь по сравнению с тем, что творилось внутри.

Ночью его накрыло по-настоящему. Боль, притушенная днем морфием, вернулась с новой силой, а к ней добавилась легкая, но навязчивая тошнота — побочный эффект обезболивающего. Он ворочался, пытаясь найти положение, в котором не так жгло шов, и провалился в тяжелый, оборванный сон только под утро.

И он снова был там. На войне. Снова свист снарядов, грохот, пыль. Рядом бежал Лис, живой, с двумя руками, его испуганное лицо было обращено к Максиму.— Макс, держись за мной! — кричал он.Они бежали по разбитому двору, и вдруг... БАМ!Ослепительная вспышка, и Лис, уже не крича, а как-то удивленно мыча, падает, его ног ниже колен просто не стало. Он смотрит на Максима полными ужаса глазами и хрипит, захлебываясь кровью:— Максииим! Макс! МАКСИМ!

— Максим!Он дернулся и открыл глаза. Над ним стояла дежурная медсестра. Она мягко, но настойчиво трясла его за плечо.

— Ты говорил во сне, — сказала она, ее голос был тихим и спокойным. — Что-то про ноги. Все нормально? Страх, тошнота, голова болит?Сердце Максима бешено колотилось, он обливался холодным потом. Он с трудом перевел дух.

— Нет... Мне снилось... как мой товарищ... Он...Медсестра остановила его, положив руку ему на лоб. Ее прикосновение было прохладным и удивительно умиротворяющим.

— Я понимаю, солдат. Не надо рассказывать. Когда я еще молодой врачом была, в Чечне работала, в полевом госпитале. Молодые парнишки умирали и страдали на моих глазах... — она на секунду замолчала, и ее взгляд ушел куда-то вглубь себя. — Я плакала за каждого, кого не могла спасти. И знаешь что? Я все еще корю себя за некоторых из них. Это не проходит. Просто учишься с этим жить.

Она поправила ему подушку.

— Тебе не нужно через это проходить в одиночку. Кричи во сне, если надо. Это лучше, чем держать в себе. Сейчас принесу тебе легкое успокоительное, поможет уснуть.Она ушла, а Максим лежал и смотрел в потолок. Ее слова — «я все еще корю себя» — отозвались в нем странным эхом. Он думал о Сером, о его самоубийстве. Это была та же вина, доведенная до абсолютного, смертельного предела. И он понял, что его собственная война далека от завершения. Она просто переместилась с передовой в палату госпиталя и в глубины его собственного сознания.

18. Дом

Снег за окном электрички был серым, как пепел. Максим сидел у стекла, сжимая в одной руке трость, а в другой — потёртого плюшевого медвежонка. Месяц в госпитале, месяц капельниц, операций и ночных кошмаров, выжгли из него всё, кроме тупой, постоянной боли в боку и тяжести в ногах, которая не уходила даже после долгого сидения. Он был полуинвалидом. Армия выплатила ему контракт — все деньги, за которые он продал душу. Они лежали на карте, холодные и безжизненные цифры. Хватило бы на операцию Аленки, на лечение, на долги. Хватило бы на жизнь. Но не хватило бы на то, чтобы выкупить обратно те части себя, которые остались там, в грязи Николаевска.

Вагон был почти пуст. За окном проплывали унылые зимние пейзажи, голые деревья, заснеженные поля. Он ехал домой. К Свете. К Аленке. Эта мысль должна была согревать, но внутри была только ледяная пустота. Он боялся их взглядов. Боялся, что в его глазах они увидят не мужа и отца, а чужого, изломанного человека, который научился только убивать и бояться.

Вокзал встретил его суетой и безразличием. Он вышел, опираясь на трость, и замер, глядя на толпу. И вдруг увидел их. Света стояла, закутанная в старую дублёнку, держа за руку Аленку. Девочка выросла, похорошела, глаза были ясными, здоровыми. Они увидели его, и их лица осветились — радостью, облегчением, любовью. Максим попытался улыбнуться, но получилась лишь болезненная гримаса. Он пошёл к ним, волоча ногу, и они бросились ему навстречу, обняли, зарыдала Света, засмеялась сквозь слёзы Аленка. Он обнял их одной рукой, чувствуя, как дрожит. Медвежонок зажат между ними. Они пахли домом. Теплом. Жизнью. Но он не мог прочувствовать это до конца. Как будто стеклянная стена отделяла его от их мира.

Первые дни дома были похожи на странный, тягучий сон. Квартира казалась чужой, слишком тихой, слишком чистой. Аленка боялась подойти близко к его шрамам, но не отходила ни на шаг, рассказывая о школе, о подругах, о том, как ждала. Света ходила за ним по пятам, опекала, старалась накормить, обогреть, вернуть. Но в её глазах он всё чаще ловил ту же боль и страх, что были в его собственных. Она видела, как он вздрагивает от громкого звука, как просыпается ночью в холодном поту, как часами сидит у окна, глядя в никуда. Она видела, что он не вернулся. Не весь.

Деньги пошли на долги. Осталось немного. Он пытался думать о будущем — может, своё дело, может, работа охранником… Но все мысли упирались в трясущиеся руки и боль, которая не отпускала.

А потом, спустя неделю, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Максим взял трубку с предчувствием.

— Алло?

— Туров? — голос был хриплым, сдавленным, но узнаваемым. Громов.

— Сержант? — сердце Максима ёкнуло. — Где вы? Как вы? Клим, Дым?

На другом конце долгая пауза. Только тяжёлое, свистящее дыхание.

— Максим… — Громов прокашлялся. Его голос дрогнул. — Взвода нет.

Тишина в трубке стала абсолютной. Максим услышал только шум в ушах и стук собственного сердца.

— Что? — выдавил он.

— После тебя… Николаевск… — слова шли с трудом, обрывочно. — Мы попали в засаду. На перекрестке… Клим… Он бросился с гранатой под БМП… Та самая, что он хотел ещё на полигоне… Дым прикрывал отход, его накрыло миномётом… Меня ранило, контузило… Очнулся уже в госпитале… Нас, из всего взвода… — голос окончательно сорвался. — Никого, Макс. Никого больше нет.

Максим стоял, прижимая трубку к уху, и не чувствовал ничего. Ни боли, ни страха. Пустота, которую он носил в себе, вдруг разверзлась, поглотив всё. Лис. Серый. Клим. Дым. Все. Все, с кем он делил грязь, страх, редкие минуты покоя. Все, кого он по-своему, даже раздражаясь, считал своими. Остался только он. И Громов, где-то в другом госпитале, с другим шрамом на теле и с той же пустотой внутри.

— А ты? — хрипло спросил Максим.

— Живой. Как и ты. — Пауза. — Прости, что я… что так позвонил. Но ты должен был знать.

— Да… — прошептал Максим. — Спасибо.

— Держись, солдат, — сказал Громов, и это прозвучало как самое бессмысленное слово на свете. Связь прервалась.

Максим медленно опустил телефон. Он стоял посреди комнаты, в тепле и уюте, который купил кровью своих товарищей, и смотрел на свои руки. Они не дрожали. Внутри не было ни ярости, ни слёз. Была только тишина. Та самая тишина, что остаётся после последнего выстрела. Глубокая, бездонная, окончательная.

Он подошёл к окну. На улице падал снег, мягкий, чистый, засыпающий грязь и следы. Дети кричали, играя в сугробах. Мир жил своей жизнью. Его война кончилась. Он выжил. Он спас свою семью. Заплатив за это всем, что у него было, и всем, кого он мог потерять.

В соседней комнате смеялась Аленка. Света что-то напевала на кухне. Его дом. Его щит. Его плюшевая, хрупкая, купленная страшной ценой жизнь.

Он взял со стола медвежонка, того самого, теплого и потрёпанного. «Он сильный», — сказала когда-то Аленка. Какая ирония.

Максим прижал игрушку к груди, туда, где под ребрами ныл шрам и где больше не билось сердце солдата. Он закрыл глаза.

Война не отпускала. Она шла с ним в тишине комнат, в белизне снега, в пустоте взгляда. Она забрала его взвод. Она оставила его одного — полуразрушенного, с деньгами на счету и мёртвой тишиной внутри.

Но он был дома. И ради этого предстояло научиться жить с тишиной.

Дочь с женой уже уснули. Я начал выполнение своего плана.

Тихо, не создавая шума я убрал руки от Светы, оделся и пошёл к мосту.

Они устали от меня. Я не могу быть сильным в их глазах, я плачу за свой отряд, я хромаю, глотаю обезболивающие, кричу по ночам от кошмаров и вздрагиваю от малейшего хлопка или звука вертолёта. Пить алкоголь я не могу, моя дочь не должна этого видеть, она не должна видеть наш развод.

Четыре утра, в Николаевске в это время уже тихо. Завязав верёвку, я встал на скользкие перила. Снизу была замёрзшая река.

Хватит воевать, я спрыгиваю. Я соскользнул, больная нога сильно заныла, в голове послышался громкий хруст. Верёвка давила на шею, я её не сломал. Я висел на мосту и мои руки рефлекторно держались за петлю, но я не мог подтянуться на ней. Лицо горит, голова пульсирует, она сейчас взорвётся.

Я начинаю кричать, но получаются только хрипы и писк. Я больше не хочу умирать, пожалуйста, я зря спрыгнул! От криков голова запульсировала ещё сильнее. Уши начало закладывать, я растянул шею, она невыносимо болела.

Минута тянулась как час. В конце концов что-то во мне переклинило, я начал расслабляться, я был готов уснуть с петлёй на шее. Это я и сделал. Темно, шея больше не болит, я больше не чувствую холода. Мне без разницы, что меня найдут повешенным, мне без разницы что будет с моей семьёй. Я ничего не чувствую.

...

Сегодня вся Тульская область шокирована: в городе Николаевск на мосту повесился 32 летний ветеран СВО с инвалидностью. У него осталась жена и десятилетняя дочь. В 6:32 по местному времени в дежурную часть МВД поступил звонок о повешенном на мосту человеке. Врачи установили время смерти - 4:11, смерть наступила от перелома шеи с последующим удушьем. По словам вдовы ветерана, её муж был ранен в бедро в зоне СВО, в последствии получил инвалидность. Возможно, у бойца было недиагностированное ПТСР. Вести, Тула