Плохая мать

Глава 1

С верхней полки открывается прекрасный обзор. Вот женщина с бокового места озирается по сторонам, высунув голову в проход.

Убедилась, что никто на неё не смотрит (наверх глянуть не догадалась), и полезла под столик — шебуршиться в дорожных баулах и пакетах. Ну, и что там у неё такого секретного? Пожалуй, слезу и тихонечко подсяду напротив, пока она не видит. Будет забавно.

Не то, чтоб я специализируюсь на доведении тётечек до инфаркта... Но третьи сутки уже едем! Скукотища. Душа требует праздника, или хоть дурацкой шутки.

Выбравшись из сумки, дама подлила янтарную жидкость из бутылки в гранёный стакан. Вот так всё банально оказалось, ага. Рядышком легла палка сырокопчёной и сыр-косичка. Потом женщина заметила меня и залилась неровным румянцем. Ойкать и прятать спиртное, впрочем, не стала.

Типичная тётя. Куцые реснички слиплись "паучьими лапками", от губной помады остался только контур карандаша. Сама помада украшает бок стакана. Вздохнула:

— Компанию составите?

Неясно по интонации, то ли ей не хватало общества, то ли жаль тратить на меня драгоценный алкоголь.

— Почему бы и да, — ответил я неожиданно для самого себя.

Женщина оживилась и мгновенно раздобыла из сумки-самобранки ещё один стакан. Значит, всё-таки не прочь поболтать. И тут я понял, что влип. Только пьяных задушевных бесед не хватало. Устроил себе развлечение...

— Эжени.

Я пожал грациозно протянутую кисть. Что за жест вообще? Не ожидала ведь она, что я кинусь ей руку целовать? Сдержанно ответил, подыскивая уже в уме повод слинять:

— Игорь. Необычное имя у вас.

— Это псевдоним, — многозначительная улыбка.

Я осмотрел даму внимательнее. Жировой холмик на шее, цветастая блузочка с рюшами, туговатые джинсы. Сейчас спиздит, что актриса.

— Я актриса.

Блэт. Ну, либо я гений проницательности, либо персонаж настолько предсказуемо поверхностный.

— И где же вы, простите, играете? — я уже не скрывал сарказма.

— Вся наша жизнь — игра, Игорёша.

Игорёшаа... Я повертел стакан в руках и решительно отодвинул его в сторону.

— Знаете, я пойду пожалуй. Я тут вспомнил, что у меня есть кое-какие дела.

— Какие? Забиться в угол на своей верхней полке, где даже спину не распрямить, и слушать на десятый раз одну и ту же песню?

С удовлетворением отметив удивление на моём лице, Эжени отхлебнула глоточек и сморщилась. Не закусывая, и не дожидаясь, пока дыхание восстановится, она пояснила:

— Громкость у тебя... ой... Громко слушаешь. А музыка хорошая. Только лучше бы ты спал по ночам всё-таки.

Настала моя очередь краснеть:

— Извините, если мешал вашему сну.

— Нет-нет, всё в порядке. Можно тебя попросить?

— Да?

— Давай на "ты". Я выгляжу хреново, но в душе мне всё те же семнадцать лет, — Эжени взяла кусочек колбаски и улыбнулась.

— Ладно. Нормально ты выглядишь, кстати, — я сделал неловкий и не вполне искренний комплимент, но она просияла.

Коньяк разошёлся горячей волной по горлу и ниже. Зрение затуманилось, затем обострилось. Снаружи, за пыльным окном, проносились ёлки да берёзы. Матушка-Русь.

В вагоне зажёгся свет. Мы разлили ещё по одной.

— Конечно же, я никакая не актриса... — снова вздохнула Эжени. — Я просто плохая мать, которая пытается сбежать от собственных мыслей.

— Все мы от чего-то пытаемся сбежать, — аккуратно ответил я.

— Наверное... Дело в том, что я им позавидовала. Своим же детям, представляешь?

Мимо прошла проводница, подозрительно покосившись на наш междусобойчик. Мы притворились, что не пьём. Она притворилась, что поверила. В воздухе промелькнуло несказанное: "Только ведите себя хорошо". Повезло.

— Так что там с детьми? — склонился я над столиком, выдёргивая пару прядочек из сырной косички.

Не могу сказать, что мне было так уж сильно это интересно. Но я счёл вежливым поддержать тему. К тому же, слушать мне всегда нравилось больше, чем самому пускаться в откровенные рассказы.

— У меня самой-то детство было, эх... Отец пил, руки распускал. Ели одну картошку, считай. Мать вечно загнанная, усталая, огород, скотина, тащила всё на себе как вол. Часто скандалили, не до нас с братом им было. Слова ласкового или поддержки было не дождаться, только влететь могло, если разнылась. Всё всегда запрещали.

Вечная тема. Поразительно. Проходят десятилетия, а жалобы на родителей всегда одинаковы.

— Сочувствую.

— Спасибо, Игорёша. Ты пей, пей... Так вот, у меня свои когда появились, дети, я подумала — у них всё будет идеально. Сколько я им подарков дарила! И игрушки, и книги! Вязала свитерочки с рисунками, шила платья и новогодние костюмы. Торты пекла, всё старалась вкусненькое что-то придумать. Научилась готовить, всё сама, понимаешь?

— По твоему рассказу не похоже, что ты плохая мать, — заметил я, и подлил себе и ей ещё.

— Не похоже, да. Но, знаешь, мне вдруг так стало жалко, саму себя. Так жалко... — Эжени подозрительно всхлипнула.

— Так, ты только реветь тут не вздумай.

— Прости, прости. Не стану. Так вот, я поняла, что, ну хорошо, я им это дала. Но у меня самой-то этого не было! И уже не исправить ничего. Меня как будто не наполнили этой любовью. И я пыталась извернуться как-то, всю душу выжала, измочалила... Добыть пыталась нежность, которую в меня никто не заложил. И раздала все резервы, похоже. Надорвалась. В какой-то момент поняла — пусто. Нет больше ни граммулечки тепла.

Собеседница моя всё-таки расплакалась и аккуратно вытерла глаза бумажной салфеткой. Ну, хорошо хоть, на груди моей не рыдает.

— И что дальше?

— Ну, и попала в ловушку, получается. Своего, как вы это сейчас говорите, ресурса, не было больше. Но и бросить растить детей — не выход. И продолжила тянуть, через силу. Воспитали так меня, что жалеть себя нельзя.

— А муж?

— Объелся груш, — буркнула Эжени. — Работал он, вообще никак не интересовался ни мной ни детьми.

— Печальная история, Эжени.

— Да обычная. И вот я начала ловить себя на том, что злюсь на своих детей. Просто, без причины. Владика аж ущипнуть иногда хотелось. Он плачет — а мне словно легче. Дочка художницей стать хотела, так я наорала на неё, ерунду наплела какую-то, что этим не заработаешь. А по правде, не могу я просто. Я же не стала актрисой, а она станет, кем хочет, получается... Это же несправедливо. Ты прости, что я вывалила на тебя это всё.

Я отметил, что в бутылке практически ничего не осталось, заглянул в опухшие глаза Эжени, и вдруг понял, что она ждёт от меня этого прощения. Не за то, что обременила рассказом, не за то, что не смогла сдержать жалоб и слёз. Она хочет, чтобы я... как это... отпустил ей грехи.

И я всерьёз задумался — а имею ли я право это делать? Знать не знаю, насколько там судьбы её детей оказались исковерканы. Но и понятия не имею, как тяжело ей самой пришлось. Искупает ли это, уравновешивает ли? Кто я такой вообще, чтобы принимать такие решения? Что за бред вообще в моей голове...

— Я прощаю тебя... мам.

— Что ты сказал?

— Спокойной ночи, говорю. Ты замечательная мама, и ни в чём не виновата.

— Правда?

— Да. Только дочка пусть рисует, не запрещай. А то будет лет через тридцать вот так коньяк в поезде глушить и врать, что едет на пленэр...

— Спасибо тебе! Спасибо! Ты спас меня сейчас. Мне тебя Бог послал.

Эту ночь я спал плохо и слушал не плеер, а только стук колёс. В голове поселилась навязчивая мысль — правильно ли я поступил, что сказал так этой случайной знакомой? А ещё — не разыграла ли она передо мной всю эту сцену забавы ради?..