Питерстаил или водка со льдом

Глава 1

ПИТЕРСТАИЛ ИЛИ ВОДКА СО ЛЬДОМ.

Я выхожу из дома. На лестничной площадке приятная прохлада; снаружи же меня встречают духота и вездесущий тополиный пух. Из соседнего дома доносится сильнейший запах жареной рыбы. На газоне напротив соседи снова чинят обшарпанный жигулёнок.

Я живу в Санкт-Петербурге, но отсюда вовсе не следует, что по утрам меня встречает колоритный двор-колодец. Мой район - спальный, и для его девятиэтажек, соседствующих с пятиэтажными трущобами, нет места в сложившемся облике северной столицы. Котам и романтическим натурам нечего делать на здешних крышах, и грохот за стенкой - отнюдь не разборки двух воротил подпольного бизнеса. Скорее всего, это бьёт своего сына сосед-алкоголик.

В такую жару мусорные баки каждого двора источают физически ощутимое зловоние. По утрам над ними кружатся чайки, прилетающие с залива. Он почти вплотную примыкает к этому краю города, поэтому дождь или туман здесь всегда начинается чуть-чуть раньше. Влажный воздух смешивается с копотью труб стоящего неподалёку завода и оседает на стенах однотипных домов-коробок грязными потёками.

В то время, что я добираюсь до университета, ровнёхонько укладывается футбольный матч. Преодолеть эти полтора часа, выбраться затем на свет божий и сразу упасть на донышко шумного раскалённого Невского... Отдышаться пару секунд - и вмешаться в толпу, втечь в одну из артерий города, стать его клеточкой. Вот так; ты его клетка, он клетка тебе.

Идя по проспекту, быстро окидываешь дома хозяйским взглядом: не изменилось ли что, пока тебя не было, не видно ли нового магазинчика или кафе, не покрасили ли заново фасад какого-нибудь здания. Затем, словно завсегдатай ресторана, при входе оценивающийсобравшуюся публику, начинаешь обращать внимание на прохожих. Самых разных, самых повседневных и самых необычных. Длинноволосые хиппи с гитарами, увешанные бусами и браслетами. Иностранцы, чьи глаза и объективы распахнуты одинаково широко. Грозного вида рокеры-бородачи, все в коже, на огромных мотоциклах. Просто горожане, как ты.

Справа обосновались художники. Непонятно, чем они живут, целыми днями простаивая здесь со своими работами. Многие, слишком многие картины рассчитаны на неразборчивых туристов; натюрморты с букетами бесцветны, растиражированные виды города затасканы. Но иногда мимоходом вдруг проглянет что-то пронзительное, цепляющее, ты улыбаешься.

В позе Казанского собора - не православная, римская гордость; рядом настоящее столпотворение. На площадке вокруг фонтана, на ступеньках, в тени колоннады - группы туристов, студенты герценовского университета, ожидающие друг друга влюблённые. Соборный купол блестит так, будто задался целью послать солнечные зайчики в самые отдалённые уголки вселенной. Если посмотреть вверх сквозь завесу мельчайших брызг, можно представить, как множество куполов в разных точках города вступают сейчас в эту сияющую перекличку с небом.

По другую сторону словно игрушку бросили на берегу канала. Похожий на расписной волчок, Спас будто увит пёстрыми ярмарочными лентами; он - как мёд и корица на языке, как пряничный терем, замешанный на государевой крови.

Удержаться и не забежать в Дом Книги из опасения провести там не меньше получаса. Удержаться и не перейти на оживлённую Конюшенную. Жарко. Изящная полуокружность арки Главного штаба. Удержаться и не завернуть туда.

Идти вперёд, держа курс на путеводный адмиралтейский шпиль, потом налево, не доходя до приятной тени Александровского сада, увидеть вдали фигуры Диоскуров у Манежа. А всё для того, чтобы затем, вывернув из-за угла, замереть перед цельным монолитом храма. Будто вырубленного в горной породе Исаакия -дремлющего на солнце великана. Очередь ко входу опоясывает его почти наполовину, ровный ряд туристических автобусов выстроился перед кассой. И ты идёшь мимо с затаённой гордостью и чувством превосходства: всё то, что они увидят только раз, что пронесётся мимо, оставив пачку любительских снимков и смутные воспоминания о жаре и усталости; всё это - прекрасное, сияющее, вечное - твоё.

Когда я возвращаюсь, радиоприёмник парней с верхнего этажа уже включён на полную громкость и выставлен в окно. Очередная поп-безвкусица разносится на целый квартал. Время от времени из окна в густую траву за домом летит пивная бутылка.

Одна из бабушек, сидящих на скамейке перед подъездом, говорит мне, что в подвале прорвало трубу. Такое случается нередко: трубы давно отслужили своё и лопаются то и дело. Значит, горячей воды опять не будет несколько дней, а в кухню через многочисленные щели в полу уже идёт пар. Три-четыре километра подземного тоннеля отделяют мою кухню от Города.

Утро начинается рано. В шесть часов радиоприёмник старухи, живущей за стенкой, разражается звуками гимна, и я просыпаюсь. Слышимость в домах моего типа такова, что все обычно в курсе событий, происходящих у соседей. Весь прошлый вечер Володя с верхнего этажа разбирался со своим отпрыском. Володя -"честный" алкоголик, физически он ещё крепок и работает где-то грузчиком. Его тринадцатилетний сын нюхает с приятелями клей и иногда ворует по мелочи, за что Володя регулярно его избивает.

От сырости подвала под нами бетонные плиты по углам часто крошатся. Если приходится клеить обои, заметно, что стены ещё и очень неровные.

Маленькую тётю Наташу с третьего по-настоящему жалко. Сколько я себя помню, она живёт одна в трёхкомнатной квартире со множеством кошек. Время от времени некоторые из них исчезают, другие приходят; по-моему, тётя Наташа этого не замечает. Когда в доме тихо, слышно, как она медленно передвигается по комнатам, разговаривая сама с собой.

Я выхожу из дома. Промозглый ветер шлёпает меня по лицу мокрым приветствием. С другого конца дома доносятся еле слышные звуки пианино.

Снаружи не очень холодно, но довольно неприятно. В такие дни кажется, что город погрузился в тяжёлую ипохондрию. Грязная каша под ногами, хаотичные одинокие клочки снега нервно мечутся из стороны в сторону. Особенно силён ветер на реке; меня чуть не сдувает с моста Лейтенанта Шмидта в беспокойную ледяную воду, и я спешу укрыться подальше.

Пять часов, наступает время полусвета, сумерки. Через подворотню ныряю в узенькую, почти венецианскую улочку. Тут всё застыло, так спокойно, ты останавливаешься и поднимаешь голову к сужающемуся коридору стен, откуда, из грязно-серой подушки, слетают в замедленной съёмке белые перья. Неотвязное чувство, что с каждым шагом улица становится немножко уже, дома придвигаются к тебе немножко ближе, слушают твои шаги. Ни одного человека. Как в стеклянном аквариуме, как во сне, когда хочешь бежать, но едва передвигаешь вязнущие в воздухе ноги, оказываешься в конце улицы и выбираешься на Большой проспект.

Там тоже не много видно живых душ, только машины. В этом месте ты попадаешься в плен лабиринта, в сеть ровных прямоугольников. Линии, линии, порядковые числительные... Сумерки опускают небо всё ниже, становится холодней, снег почти перестаёт. Идёшь наугад, не глядя на номера, играешь с лабиринтом. В гулкие подворотни, через проходные, по дворам, которые притворяются безразличными, а сами оглядывают тебя с подозрением. Чья-то осторожная кажущаяся поступь по пятам. Дома - изогнутые прямыми углами, бесстрастные и, как на подбор, жёлтые. Отличное место чтобы сойти с ума, этот город.

Вот ты и на открытом воздухе. Уже совсем темно, фонари вдоль набережной в шевелящихся нимбах снежинок. Издалека подсветка превращает Зимний в чудесный надводный замок. С увеличением числа огней реальность неуловимо меняется, строгость трёхмерного пространства сбивается водными бликами. Загорается неон в витринах, бары и ночные клубы начинают понемногу заполняться; люди, которые появляются на улицах сейчас, уже отличаются от дневных. Подступает ночное время, и его приход вот-вот стряхнёт сонное оцепенение больного зимой Питера.

Метро обезлюдело, только немногие бедолаги добираются ещё домой с работы, да редко кто едет в центр. В пустом переходе усталая девочка покрасневшими пальцами держит смычок - и на несколько метров под землёй разносится Нино Рота.

По дороге от станции домой я чувствую себя неуютно. Днём наш район вполне сносен, но вечерами попадаются скинхеды.

Что за воздух, что за странное ощущение. Наслаждаться такой погодой можно только здесь, потому что лишь здесь она бывает такой. То есть, конечно, не именно здесь; и я тороплюсь выйти из дома.

На мне короткое пальто, непромокаемые кедосы, широкие штаны, что развиваются при сильном ветре, огромный шарф заматывает шею до самых ушей. В любой другой точке Земли такая одежда не имела бы смысла. Только в Питере бывает так, что в абсолютном отсутствии ветра сам воздух, как сейчас, режет по горлу острой чистотой; а главное - стиль, стиль, отличающий город. Город, носящий самый изящный и тонкий из всех цветов - серый; город, одетый с иголочки, с самой адмиралтейской иголочки.

Влажность такая, будто Нева, как в мрачном пророчестве, вышла из берегов и заполнила площади, набережные, промежутки между домами до самых крыш. Живя на этом берегу, не можешь позволить себе не любить дождь, философия этого места - философия дождя. Ведь грусть прекрасна.

Густые бело-голубые туманы - привилегия лондонцев. Я шагаю по набережной сквозь прозрачный туман; его нельзя увидеть, он бесцветен, но моё лицо чувствует его мягкие касания. Он украшает кончики моих ресниц брильянтовой крошкой, он давным-давно пробрался в мои бронхи и будет жить там, пока живу я. Гранит у воды разбух, как губка, и маленькие ручейки слёз то и дело стекают по его шагреневой коже.

Стоишь на мосту и поверх воды, на фоне далёких зданий видишь движение, как если бы можно было увидеть шевеление атомов. Морось, такая мелкая, что она словно не падает сверху вниз, а сама собой возникает из пустоты. Она насыщает воздух и, не оседая на землю, остаётся в нём. Из-за этого контуры предметов размыты; то, что находится рядом, обретает холодную чёткость, а уже в двадцати шагах вещи кажутся зыбкими и неустойчивыми. Город приподнимается над землёй, его дома колышутся в миллиардах крошечных водных призм; и только мосты справа и слева протягивают руки ещё и ещё, стараясь сцепить мир вокруг, не давая ему окончательно раствориться.

Одежда, кажется, мокра насквозь, озябшие восковые щёки покрываются слабым лихорадочным румянцем; на губах полынная терпкость. На моей стороне всегда шумно, но сейчас звуки оттуда доносятся словно из-под земли. Река такая широкая, такая бесстрастная; и ты, кажется, так мал, что всё равно, стоишь ли над ней незаметной запятой, опираясь на перила, или вовсе не существуешь. Иногда, когда туман наступает на город, становится страшно быть здесь: боишься, что стоит могучему телу реки слегка шевельнуться - и порвутся тонкие перемычки, наведённые людьми, и берега разойдутся, и уже никогда не попадёшь домой.

Ростральные колонны размыкают пространство, как ритуальные жертвенники цвета запёкшейся крови, как стержни, вокруг которых вращаются подземные шестерни Парадиза. Если протянуть руки, подушечками пальцев можно нащупать стеклянные нити, из которых соткана пустота перед тобой. Посмотри вниз с того места, где стоишь; смотри дольше, и поймёшь, что не река течёт под твоими ногами, а плот города медленно плывёт по воде.

В матовом небе над Петропавловкой бабочкой наколота на острую булавку шпиля фигура ангела с трепещущими крыльями...

Ещё от угла дома я ясно слышу звуки пианино: это играет Олеся, уже третий год она пытается поступить в Консерваторию. У неё есть талант, но нет необходимой суммы денег, и поэтому Леся играет, играет, играет неистово, по восемь часов в день, словно одержимая. Случается, её целыми днями не выманишь из дома.

Я поднимаюсь на Лесену лестничную площадку, сажусь на подоконник напротив лифта. Я не буду отрывать её. Я просто посижу здесь, закрыв глаза, на четыре этажа ближе к небу, пока Олесены пальцы впускают в город ещё немного красоты, пока она смешивается с влажным воздухом.

Я выхожу из дома. Сегодня, правда, не из своего. Сегодня я показываюсь на глаза городу почти в самой его сердцевине, в старом районе. Я ночевал на той стороне и теперь, рано-рано, должен поскорее добраться домой, чтобы успеть принять душ и выпить кофе.

Так прохладно, что весь сон мигом слетает с меня; но день будет хорошим, тёплым. Это видно по тому, как горизонтальные лучи осторожно огибают углы домов и ложатся на потрескавшийся асфальт. Ночью прошёл дождь, и сейчасвсё вокруг кажется удивительно прозрачным. Посвежевшее небо над самыми верхними окнами понемногу наполняется одуванчиковым соком. Где-то и оно там, солнце, до поры до времени хоронится в каком-нибудь из колодцев.

Удачно ловлю трамвай, наверное, первый сегодня; пристраиваюсь на задней площадке. Трамвай - это нечто совсем особенное, самое лучшее для этого города. На старых линиях асфальт вокруг рельсов крошится, колёса грохочут, проходя развилки, вагоны нещадно трясёт. Сквозь грязное стекло я рассеянно скольжу взглядом по пустым тротуарам. Большая Зеленина, Введенская, затем Кронверкский; мне здесь хорошо. Узкие улицы, высокие потолки. Каждый дом - личность, для каждого идеально подобраны декоративная лепнина балкончиков, замысловатая форма карнизов, цвет и покрой платья. На всех первых этажах плотный слой бурой пыли.

Ещё рано, шейкер города ещё не заполнился тысячами капель, ещё не смешаны цвета и звуки, и можно уловить что-то редкое, то, что обычно заглушено. Например - вот этот острый запах свежеиспечённой булки, который пролился здесь на перекрёстке, такой густой и тёплый, что начинаешь чувствовать настоящий голод, мысленно разламываешь мягкую корочку. Гладкие блестящие рельсы отражают пока ещё не дневной свет, а только его предвкушение; всё вместе это похоже на сливочное масло, размазанное на бесконечно длинном утреннем бутерброде.

Застывшие шеи металлических диплодоков поднимаются над Адмиралтейскими Верфями. Стоит сейчас на секундочку поддаться, выскользнуть из вагона, и через два-три поворота я окажусь в абсолютно, восхитительно неизвестном месте. Как я могу сказать, что люблю город; как можно любить того, кого не знаешь? Но для таких, как я, - влюблённость: в краешек Новой Голландии, превращённой косыми потоками света в средневековую окружённую рвом крепость, в мостики, заключившие Мойку в круглые скобки, в хрупкое совершенство решётки фонтанной набережной и стоящие над ней тополя.

Обшарпанные ветхие здания Старо-Петергофского, давние знакомые, насупленно косятся в полусне. Здесь уже красный кирпич и обвалившаяся кое-где штукатурка, полузаброшенные детские площадки в глухих дворах, а во рту появляется какой-то промышленный привкус. Лужи на ржавых крышах потихоньку высыхают, и ужасно вдруг хочется разлечься там и неподвижно следить за медленным исчезновением теней на стенах. На одном из выступов в сырой темноте - маленькая вишня, прилепилась в уголке и трогательно угрожает вот-вот распуститься.

Я возвращаюсь и поворачиваю ключ в замочной скважине как раз в тот момент, когда солнце окончательно выбирается на волю и бьёт прямиком в окно кухни, будто пытаясь оспорить моё право зажечь свет. Мерзкие чайки уже начали свой галдёж; улыбка, которую я пускаю прогуляться по квартире, экспортирована ещё с того берега. Под окном фыркает заблудившаяся поливальная машина.

И буквально через полчаса - я опять выхожу из дома.