Письмо и букетик ландышей

Глава 1

«Моя дорогая, Марго, прости, что ты читаешь это письмо. По-другому я не мог. Ты не отпустила бы меня. Остановила, привела кучу доводов, и все они были бы логичными и правильными. И тогда я бы остался: повесил свою любимую кремовую рубашку на стул, снял туфли, надел на ноги растоптанные тапочки и сел в кресло. Таким бы ты и застала меня сегодня, скучающим и смотрящим больными подслеповатыми глазами на тебя. Но ты сегодня проснулась одна. И прости меня за это…»

– Сколько лет этому письму, бабушка?

– Десять, внученька. Целых десять лет.

– Так много? Сколько же тебе лет, бабушка?

– Семьдесят восемь, моя внученька.

– Разве так много живут?

– Так много? Наверное, нет.

«… Я уже не помню и дня без тебя. Без твоих карих, теплых глаз, без этих двух ямочек на щечках, маленькой морщинки у левого виска, о которой знаю только я. Без твоих нежных прикосновений. Сорок два года мы вместе. Так много и так мало, словно наша первая встреча случилась только вчера. А теперь… Теперь мы оба старики. У нас есть дети, есть внуки, а скоро будут и правнуки. Нам немного осталось. Но самое главное, старость отняла у нас мечты. Наши. Твои, мои…»

– А о чем вы мечтали?

– О многом. Как мы поедем в кругосветное путешествие. Или же заберемся на самую высокую вершину мира.

– Ты, бабушка? С дедушкой?

– О, тогда мы были не такими старыми, внученька. Тогда мы были молодыми.

– А разве такое бывает?

– Бывает. Иногда.

«...Теперь они несбыточны, наши мечты, слишком мы стали стары. Но знаю то, что не знаешь ты. Я все еще могу исполнить одну. Твою, моя Марго. Самую маленькую, никчемную. Я могу сейчас собраться, что и делаю, пока ты спишь, и поехать в город за букетиком ландышей. Пусть сейчас август. Пусть на улице все сорок, а во мне – семьдесят два. Пусть электростимулятор работает через раз и сбоит, как наш телевизор. Пусть внуки могут это сделать по первому звонку. Я это сделаю. Сам. Для тебя.

P.S.: Жди меня к вечеру. Твой Леонид».

– Бабушка, ты так мечтала о ландышах?

– Не знаю. Не помню.

– Но дедушка так и не приехал?

– Нет, не приехал.

– Но ты ждешь его, бабушка?

– Постоянно, моя милая. Постоянно.

– А мама говорит, что ты старая дура, а дед – старый дурак. Что он пока перся за цветами, наверное, подох где-нибудь в канаве, а может, и вовсе ушел к кому помоложе.

– Что… так и говорит?

– Ага.

– Ты… не верь… не верь, внученька.

– Ты плачешь, бабушка?

– Нет, что-то в глаз попало, милая.

– Тогда я побегу, бабушка?

– Конечно, беги, внученька.

Ее нашли через два часа, она была еще теплой. Сидела в своем кресле-качалке. Со старым, пожелтевшим письмом, зажатым в правой морщинистой, с синими прожилками руке. Глаза ее были закрыты.

Вокруг суетились дети и внуки. Кричали, ругались, плакали, вызывали скорую помощь, набирали другой номер, чертыхались и звонили снова.

А рядом, возле самого кресла, никем не замечаемый стоял старик. Высокий, нескладный, каким и был всегда. Со смущенной улыбкой на открытом, покрытом морщинами лице. В черных без единой пылинки туфлях, черных же брюках и в своей любимой рубашке кремового цвета.

В руках старик держал маленький букетик ландышей.

Он ждал.