Писатель

Глава 1

«О, дорогой мой читатель – судья! Еще Достоевский Ф. М., глубоко уважаемый классик, виртуозно проникая в тайны человеческой души, сеял удивительно простые, но важные для творчески преданного литератора мысли. О добре и зле, о пороках и страданиях, о патриотизме и ненависти. Его диалектический взгляд, выпрашивая подаяние слушателя, небезразлично жаждал внимания. Примеряя идеи самопознания к обществу русскому, он разит современников силой аргументов, притягивающим красноречием, глубиной мыслей. Мы не развлекаемся миром Федора Михайловича, мы им наставляемся. Тут и ощущение сути человеческой жизни, и осознание национальной идеи, и вера в Бога. В тонких переплетениях судеб и трагедий его героев, нам явственно представляются реалии прошлого. Теперь же мы, непризнанные «писаки», люди настоящего, извлекаем огромную пользу из его творчества. Мы, трепетно вспоминая талант литературного гения, на фундаменте уважения выстраиваем свое писательское стремление высказать то, что, как нам кажется, должно запомниться и удостоиться внимания. Не к стыду будет сказано, что познав силу слова, как огнем, прожигающим тьму неведения, можно жечь сердца людей, завязших в сетях трудноразрешимых мыслей. Писательский талант, с одной стороны, выражает уважение к собственному уму, а с другой – дерзкую лесть. Притягивать внимание других, возможно, есть награда за творческое неравнодушие, но не в пустых словах и не в жалких сюжетах мы ищем в себе уникальный дар, а по примеру великого классика, в слаженном сочетании формы и содержания. Он, как прообраз общепризнанного уважения, вдохновляет взыскующих славу ораторов, но как человек нелегкой судьбы, предупреждает о безденежных томлениях в плену этой, далеко не очевидной, славы. Что же, писатель? Облекать свои мысли в слова, совершенствуя это искусство всю жизнь, чтобы быть услышанным? И тешить себя надеждой, что талант стоит денег? И обманывать себя тем, что покоренные читатели обеспечат твое долгое благополучие? Как мечта выиграть в лотерею преследует знатных барыг, так и мечта выиграть преданную аудиторию преследует писателей. Нравственная коллизия для таких людей вполне очевидна: преданность творчеству или преданность заработку. Обиднее всего, что желание быть особенным, выставляя себя на торги виртуального хайпа, форматирует и само общество. Оно, привыкнув, растит и поддерживает то самое корыстолюбие о котором мы все так долго спорим. Писать книги, как коммерческое ремесло, мечта, быть может, справедливая, но не благородная. Нравственный облик писателя приобретает предательский цвет либерального капиталиста. Неужели это плохо? Чем так важен бескорыстный писательский образ?...» Рассуждения молодого достоевиста Игоря Владимировича Полосова были безнадежными, впрочем, как и он сам. Наивный писатель старался придать своей натуре ученую важность, чтобы не выглядеть туфтологом-неудачником. Ведь профессия его настолько гуманитарная, что можно прямо сказать бесполезная. Отучившись на кафедре русской классической литературы и славистики, Игорь открыл для себя, как говорится, две новости. Хорошая – за это время он не только не возненавидел литературу, а, наоборот, проникся особой любовью к русской классике, особенно к Достоевскому. И плохая – работа по профессии ему не светила. Он сильно заикался, поэтому в институтах и школах он мог только писать или, в шутку сказать, подметать. «А зачем подметать, – гордо думал Игорь, – если можно продавать, например, проездные билеты в автобусах». Но это не единственная его проблема. Жизнь Игоря не складывалась от слова совсем. На постоянной работе он больше, чем на два года не задерживался. Иногда удавалось подработать, написав диплом или реферат для таких же будущих безработных литераторов, как и он сам. А иногда появлялось вакантное место для статьи в сельской газете, куда многие по бросовым ценам стремились пристроить свое творчество. Не часто, где-то в двух из пяти еженедельных выпусков Игорю удавалось пройти жесткий отбор и остаться на страницах «Рамонского вестника». В две с половиной тысячи рублей оценивали редакторы недельную работу писателя. Конечно, он понимал ненормальность своего положения. Тридцатипятилетний неженатый, гугнивый, худой и некрасивый мужик с неприятным запахом от густой бороды, который живет один в съемной конуре, питаясь батонами с майонезом и донашивая потрепанные вещи из местного прихода. И только благодаря фантастическому оптимизму, Игорь с улыбкой на лице рассматривал коммунальные квитанции и ценники в магазинах. «Зато, сколько я сэкономил на сигаретах и пиве», – иронично прикидывал он. Из родни, он общался только с матерью, которая жила в деревне. Раз-два в месяц проведывал ее. Отца не было. С младшей сестрой он не знался. Однажды, она так поучила его жизни, что обида у обоих живет по сей день. Нищенская пенсия матери никак не защищала тылы. Но пока она двигалась, Игорь в ее доме оставался сытым. «Были бы деньги…» – так он начинал рассказывать матери о планах на будущее. Она его прекрасно понимала. Православная вера сделала ее чрезвычайно мягкой, беззлобной бабушкой. Терпение – это то, чему в России придают самое важное значение. Можно сказать, что ментальная русская сущность, застывшая на грани национального самосознания, и заключена в терпении. «Что? Это разве проблемы? – говорила она. – У тебя свет в квартире есть? У нас свечи были, а спички вечно сырые... Унитаз, да раковина с водопроводом. Мы на улицу ходили, и в минус тридцать тоже. А если ночью приспичит по большому? Вам, вон, два шага дойти, а мы вставали, свечу зажигали, одеться надо, да в потемки... Купались раз в неделю, а за водой в край улицы шли. Войны нет – уже счастье. Деда моего на войну забрали, матери тринадцать лет было. Все хозяйство на них, на бабах. Тяжелое поднять, скамью сколотить. Думали, как хорошо, что в деревне живем. А "щас": молодые, кто помер, кто уехал, а старики с войны по ныне заботой горят. А вы о богатстве думаете...». Что сказать? Одна линейка в руках у людей – денежная. Меряем деньгами друг друга. Стыдно Игорю было за то, что все пространство его человеческой сущности заполнено такой низменной зависимостью, как деньги. Натура его нелюдимая, видимо, потому что он чувствовал, что люди к нему предвзяты. Взгляды свысока, упреки и насмешки будили в нем крайнего социопата, отчего и работа с людьми не ладилась.

Одним уединенным вечером, при тусклом свете настольной лампы, Игорь работал над своим новым произведением. Доедая маменькины соленья, он спешил завершить начатое: то подпрыгивая, то хватаясь за голову, то бормоча себе под нос то важное, что боялся упустить из своей головы. Напряжение не оставляло Игоря до самого утра, будто муза диктовала слишком быстро для его беглых рук. «Еще немного и можно пробовать», – облегченно выдохнул он, откинувшись на стуле. Спустя час, звонкий будильник позвал на работу. Еще минут пятнадцать красные глаза с классическим настроением проклятого утра устало водили по захламленной комнате. Собравшись, Игорь неспешно отправился к остановке. Запах деревьев, сентябрьская роса и рассеянный свет, спрятавшегося за облаками солнца, зализывали утреннюю агрессию задумчивого писателя. «Убить или нет? – рассуждал он сам с собой. – Нужно удивить, удивить...» Игорь мало думал о том, как он выглядел, но если бы его спросили, то тот без лишних сомнений сравнил бы себя с профессором философского факультета: вдумчивый, сконцентрированный, слегка неряшливый, но вежливый. К сожалению, его попутчики в маршрутке думали несколько иначе. Возможно, они хотели бы не думать о нем, но его внешность и запах так сильно концентрировали на себе внимание, что всплеска внешнего негатива было не избежать. В их глазах он казался банальным алкашом или наркоманом, ночевавшим в подворотне очереднадцатую ночь подряд. Внешний вид указывал на дикую внутреннюю зависимость: провонявшая потом одежда с грязными пятнами повсюду, шесть раз зашитые ботинки с торчащими нитками и просвечивающимися носками, стертая до дыр сумка, немытые как пакля волосы, не стриженые ногти, брюки в промежности были насквозь протерты, на черной жилетке пух и волосы, белые разводы от высохшего пота на потрепанной серой рубашке. Людям было стыдно признаться, в то время как Игорю было совсем не стыдно это не замечать.

Работа автомойщиком его устраивала: машина и инструмент. Ни общения с людьми, ни дресс-кода, куча свободного времени. Четырнадцать тысяч в месяц – это конечно мало. Половина уходит на квартиру, вторая – на еду и отложить на ноутбук. Но Игорь еще в студенческие годы научился экономить: завтрак – чай с батоном, обед ­– макароны или гречка с сосиской, ужин – бутерброды с колбасой и майонезом. Итого в день обходится менее двухсот рублей, дорога – пятьдесят рублей. Так что второй половины зарплаты хватает, но есть и секрет, как можно сэкономить еще. У него была проверенная схема, как дешево поужинать в кафе. В выходной вечер, купив себе дешевый чай и заняв столик, можно, словно на рыбалке, неплохо поживиться. Часто случается, что в кафе приходит пара: парень и девушка. Парни угощают девушек, однако последние к еде, как и к мужчинам бывают слегка привередливы и оставляют одно или другое, а то и все сразу на столе. Пришли вместе – ушли по отдельности, или ушли вместе, а еду оставили. Но это редкое везение, чаще бывает, когда на столах остается чуть меньше половины не съеденного. Однажды дамам не понравился ролл-сет и они ушли, съев лишь по кусочку. Такой, минимум, стоит пятьсот пятьдесят рублей, а тут просто надо вовремя занять столик и получи полноценный ужин по цене чая. Игорь не видел в этом унижения, наоборот радость и халяву. Студенческая действительность воспитала простодушного парня. Когда общество ему твердило, что он не нашел свою удочку, что он неэффективный для экономики, юный дипломант настойчиво убеждал, что литератор и не должен быть эффективный. Квалификационная яма - это проблема общества, а не человека. Стыдно должно быть государству за то, что приходится выживать. «Я подъедаю крохи со стола, а власть жрет людей». И если представить, что мы живем в эпоху гражданской войны, то живем мы, оказывается, неплохо. Игорь, наверное, благодаря своему творческому таланту, понимал как выглядит дно, но не в коей мере себя там не ощущал. Он, кстати, считал себя средним классом.

Вечером, после работы, по дороге домой, Игорь решил заскочить в храм, узнать про обувь. Как правило, вещи покойников выкидывают, но иногда, люди православные совершают, своего рода, пожертвование: то барахлишко, то просрочку привезут. Староста храма, Мария Ивановна – добрая бабуля лет шестидесяти пяти – помогала Игорю. Обувь он, конечно, мог купить новую, в магазине. Но ноутбук был важнее.

– Здравствуй. Вовремя ты, тут кое-что привезли, – поприветствовала его Мария Ивановна, продолжая разбирать по корзинам тряпки. Ветхая прихрамовая столовая с низкими потолками и маленькими окнами служила пунктом сбора и раздачи пожертвований.

– Вот, примерь, как новые, – она протянула ему новые на вид туфли.

– Здравствуйте. О, спасибо. Как кстати - выдержав большую паузу, ответил Игорь, – целый день спать хотелось, не выспался ночью, торможу...

– А что тебе дня не хватает? Что ты ночью делаешь?

– Важную тему пишу. Думаю, ее оценят. Но пока не скажу, а то не сбудется... – ответил он, приступая к примерке.

– Ты в Бога веришь или в сглаз? – вскрикнув, Мария Ивановна пристально посмотрела Игорю в глаза. – Я эти суеверия уже давно из головы выкинула. На днях батюшка про неоязычество рассказывал, говорит, что мы всех к себе принимаем, наставляем, а они нам наше учение и поправляют. Назовутся православными, получат благословение и начинают оккультное городить.

– Ды, в Бога, конечно… – заикаясь начало было оправдываться Игорь, но тут же поймал себя на мысли: «А ведь нет». Эту мысль он вынес из храма и мусолил до самого дома. «Вера – это убеждение. А убеждение – это узурпация истины. Кто точно знает все тайны бытия? Убежденность ведь не означает правоту. Получается, что интеллектуальное усилие, происходящее в головах, находит точку опоры в сомнениях, а не в убеждениях. Более того, любое субъективное учение в призме человеческого неведения может обрастать искажениями и ложью. А поскольку ответы совершенно разные и их много, то убежденным можно быть точно в одном – лжи больше чем правды. Под давлением идеологического мусора, людям, честно признаться, проще обзавестись своей личной истиной. И моя истина – неведение. Может быть именно поэтому, раз за разом возвращаясь к стартовому флажку под названием «сомнения», ветер перемен, подкруживая перед лицом законы диалектики, и не дает уловить "главное в жизни"».

Вечерний город был прекрасен. Свежо, но еще не холодно. Листья пожелтели, но пока живы на ветках. Разноцветные огоньки отвлекали от некрасивых серых зданий. Усталые, мимо проходящие лица, не обращали на себя никакого внимания. Городские «муравейники» наполнялись людьми, а значит и новыми проблемами. Вот, очередная семейная ссора, портящая статистику ЗАГСов; неудовлетворенный муж, нашедший повод покинуть семью на одну ночку; причудливые дети, которые уже томятся в ожидании собственных детей. Кажется, что Игорь все это пережил в своем воображении, и он, прикинувшись экспертом человеческих жизней, испытывал гордость за свою свободу. Ему не к кому спешить домой, он не тянул за собой бремя ответственности. Только воображение спасало его от бед одиночества. Взамен, он получал легкость и беззаботность своего маленького мира. «Пока так оставлю, – думал он про себя. – Не будет сюрприза». Зайдя в квартиру, он поспешил к компьютеру. Старинный аппарат доживал последние дни, печатал только, да и то с трудом. Игорь продолжал работать над своим, как он думал, посредственным, но наболевшим романом. У него были завышенные ожидания. Внезапный рывок к гласности вынудил его отправить недописанный роман в издательство. Легким движением руки файл с интересным названием «Кормушка» улетел в сеть. «Шансов мало, но попытаться стоит, – рассуждал про себя предприимчивый автор. – Сильная тема, вот бы раскрутить ее. Но как? Сейчас матерные посты школьников с большим интересом читают, чем классиков. Мат, эротика, кровь – всю грязь на бумагу вылили, чтоб понравиться. Литературные проститутки опорочили нравственный облик писателя. Низвели социальный престиж языка до тюремного сленга, ради воровского быдла свою энциклопедию создали. За вольнодумие стали платить, вот и производит общество диванных экспертов: профессоров сквернословия и магистров флуда. Такой он, наш русский язык?» Ему хотелось закинуть свою «Кормушку», как вирус, во все уголки веб-пространства, чтоб народ не только знал, но и действовал. Тема, которой он хотел вдохновить, была очень важна для него: срисованная с нашей действительности модель коррупционного общества, содержащая сюжеты преступлений государства против народа. В романе, как в жизни - сильный угнетает слабого, а общество цинично ставит перед каждым цель – стать сильным, сожрать слабого. Как патриот, он жалеет свой народ, и хочет, чтобы общество жило по другим правилам. Как утопист, он прибегает к русской национальной идеи Достоевского. Его мучает ощущение, что Федор Михайлович знал больше, чем говорил, что он был намного проницательней, чем мы полагаем. Великий писатель видел в затуманенном сознании русской души то самое зерно, которое способно произрастить в нас любомудрие. Игорь мог ухватить это мыслью, но передать словами не получалось. Поэтому, в его романе с особой тщательностью описаны пороки общества, но, лишь в общих формах – возможное лекарство. Молодой писатель боялся увязнуть в оппозиционно востребованной политической пропаганде, оказаться мальчиком с листовками, глашатаем пятой колонны. Его посыл наивен и прост – быть нравственными, делиться, разрушить власть денег над людьми. Его персонаж – крупный столичный чиновник, привыкший к интригам кремлевского гадюшника. Он пробивает себе путь в большую политику, чтобы завладеть «кормушкой», быть , так сказать, кормящим, а не кормящимся. Но подлость героя в желанном мире автора, в упрек неизменной реальности, превращается в благородство. Моральное прозрение аллегорически увязано с прозрением русского общества. Здесь и борьба личности с прессом общественного сознания, и мысли о ценности прошлого. О жалком опыте скептиков и скоронравной фантазии футурологов. О характере русского менталитета и влиянии стереотипов. Роман обрывается в самом начале развязки. Поскольку Игорь не хотел предсказуемого финала, он оставил интригу подогретой на завтрак издательскому дому. Так, в отчаянной любви к Родине, и ненависти к ее обидчикам, наивный писатель в плену надежды высматривал свою дорогу к славе, к счастью.

***

Шли дни. Последняя искорка надежды на публикацию романа догорала. Игорь, с горя, потихоньку начинал ненавидеть свою «Кормушку»: уж больно много души он в нее вложил напрасно. На новое не было мыслей. Трудовые будни он разбавлял посещением дома литератора и поэтических кружков. Все те немногие мероприятия в городе, которые касались культуры и литературы, писатель старался не пропускать. Интересный случай произошел на конференции, посвященной дню славянской письменности и культуры. Помывшись, побрившись, надев лучшую одежду, Игорь, словно на свидание, отправился на встречу с уважаемыми людьми. Под видом случайного знакомства, он надеялся произвести впечатление на влиятельных в литературных кругах особ, тем более, что на конференцию прибудут именитые писатели, историки, президенты писательских фондов. Хотя бы один шанс, но может случиться – на творчество молодого писателя обратят внимание. В здании центральной библиотеки народу собралось немного, человек двести. «Культурный Клондайк» российского общества впечатлял: презентабельная внешность удивительно сочеталась с грамотной речью и этикетом присутствующих. Лишь поневоле загнанные семинаристы разбавляли эту среду неуместными шутками и диким смехом. Атмосфера Игорю нравилась: ощущение, что оказался в родной семье. Заняв место в секции литературоведения, он внимательно слушал доклады.

И вот, наконец - долгожданный кофе-брейк. Молодой писатель неторопливо вышел в фойе и стал высматривать себе жертву. Протоиерей Сергий Варламов, секретарь епархиального управления, громче всех вел неформальную беседу с тремя другими, то были: ректор духовной академии отец Иннокентий, историк Петр Александрович Шустов и главный редактор журнала «Завет» Александр Евгеньевич Мязин. Именно на редакторе Игорь сосредоточил свое внимание. Взяв кофе и мясное канопе, он без спроса присоединился к их столику. Оживленный разговор был важнее непрошенного гостя, поэтому на Игоря никто не обратил внимания.

– ...верхом на мужике, а тот на четвереньках идет. Ну, все стояли, смотрели... Долго он шел. Кричит «помогите, спасите», а сам ползет потихоньку с отцом Дмитрием на спине.

– Ну, так изгнал? – иронично поспешил узнать конец истории Александр Евгеньевич.

– Нет. За один чин чуда не случается. Кому десять, а кому и сорок раз требуется.

– И что? Это правда, что сами бесы со священником разговаривают? – успел вставить свой вопрос историк.

– Это все да. Но самое интересное, что на глазах у всех, возле храма такое творится. Казалось бы, беснуется один, а всем людям страшно. Как в бога не поверишь, когда черт, вот он, под ногами?

– Много я об отчитках слышал, – удивился главный редактор «Завета», – но чтоб на четвереньках оседлавшего экзорциста возить? Это, кажется, отпугивает от веры, а не привлекает. Женщины, дети посмотрят, и всю жизнь вспоминать будут, что в церкви творится. Мы о мракобесии в проповедях что говорим? Отчитки – это вообще неканоничный чин, по крайней мере, не православный.

Игорь уже не мог сдерживать улыбку на своем лице. Такую нелепость от серьезных людей слышать было и стыдно и странно. Вера есть вера, но это ж театр абсурда.

– А владыко-то, что? Как отреагировал? – не унимался Петр Александрович.

– Владыко отца Димитрия хочет запретить, временно... Не знаю, что будет, но на епархиальном собрании этот вопрос поднимем.

– Вот, молодой человек нас слушает и смеется, – вступил в разговор отец Иннокентий, – наверное, плохо работает рупор нашей веры.

От тяжелого взгляда тучного ректора, Игоря бросило в жар.

– Мы байки травим, песни поем, рассказываем анекдоты друг другу, а они как папараци, так и жди скрытую камеру, чтоб выложить в сеть. Им, видишь ли, надо лайки собрать, а мы кому шуты, кому мракобесы, – уже строго заговорил священник, – вот увидите, мы для них, скоро, хуже воров будем.

Тяжелое молчание требовало ответа, но волнение Игоря сковало горло.

– Н-н-нет, – заикаясь, выдавил он, – я пис-с-с-сатель Игорь Полосов.

– Полосов? Не слышал, – буркнул Александр Евгеньевич.

– А я и не знаменитость, – поспешил разрядить атмосферу Игорь. – Закончил литературный, статьи пишу для местных газет.

Творчески «одаренный» мойщик всем видом пытался показать, что он серьезный писатель, исследователь, достойный их профессорского уровня. Ну не скажет же он, что из приличного у него за спиной только недописанный роман, который еще ни один человек не прочитал.

– Какие же газеты? – поинтересовался искушенный редактор.

Говорить о «Рамонских вестях» было очень стыдно, но уйти от ответа, означало бы уйти от своей изначальной цели. Пока нить разговора не потеряна, Игорю необходимо было максимально сблизиться с редактором главного православного журнала страны.

– Я могу показать, – как-то неловко стал выкручиваться писатель, – на электронную почту прислать.

– Ну а о чем вы пишите? – уже ради приличия задал вопрос Александр Евгеньевич.

– О России, – почувствовав неудачу, тихо, почти без заикания ответил Игорь. – О ее настоящем и прошлом, о судьбе народа, силе культуры.

Такой ответ весьма удивил присутствующих. Они молчали, как будто ждали продолжения.

– Вот, сколько живу, слышу: «Мы не такие». И в своей безысходности стали подражателями чуждого. Искоренили в себе всякую альтернативную модель жизни, которую в разные исторические эпохи мы, все-таки, демонстрировали миру. Наш типаж, который нам внушили – это вечное недовольство. Россия, в сумбуре философских идей, ловит сакральные тренды в поисках своего будущего. А народ, провоевав две трети своей жизни, смотрит в сторону самоотрицания. Но все же, страна, поделенная на патриотов и предателей, пытается нащупать свою родную идеологическую почву. Еще Достоевский писал, что «в восстановление свое русский человек уходит с самым огромным и серьезным усилием, а на отрицательное прежнее движение свое смотрит с презрением к самому себе…».

– Надо ж? – начал Петр Александрович, – а я подумал, вы фантастику пишете. И к вашему сожалению, фантастика куда популярней России. Тем более, для меня, что бы вы ни говорили, никакого светлого будущего нет. Оно есть только в отвлеченных идеалах, как например, в вашем мирке. Но реальность такова: мир во зле лежит, и общество поделено на тех, кто страдает и тех, кто благоденствует. И если вы – личность, можете метаться между двумя полюсами, то общество всегда статично. Ваши рассуждения, бесспорно, благородны, но бесполезны. Ваши формулировки способен услышать человек, но не все общество.

– А вы, наверное, больше философ, чем писатель, – тут же заметил Александр Евгеньевич, успокаивая покрасневшего писателя теплой улыбкой.

– Философ выдает сухую формулу, без слезы в душе. Он не пропитывает свои строки страданиями, – заикаясь, начал Игорь. – Например, Федор Михайлович смотрел смерти в глаза, и она не тронула его. Но забрала у него двух детей. Да, к моему сожалению, вы правы. Но моя надежда в моем мирке помогает мне не чувствовать себя животным, у которого нет взгляда в будущее. Как и ваша вера помогает вам кататься верхом на людях.

Это было дерзко и обидно. Но Александр Евгеньевич оценил острую ответочку. Он попытался спасти понравившегося патриота, переведя разговор в шутку.

– О, надеюсь, вы не взрывать нас сюда пришли? – редактор застыл в ожидании ответной улыбки от проглотившего оскорбление историка.

– Презираете веру? – неохотно вступил в дискуссию секретарь отец Сергий. – И Россию любите? Мы сегодня празднуем то, что Россия и вера едины. Вы знали об этом?

– Знал, – ответил Игорь, – но глубокая философия веры всегда сводилась к набору банальных традиций и обрядов. Человеческая подлость умеет играть и на религиозном инструменте. Обряд превращаем в магию, а магия – это управление божеством. Поскольку наша потребительская натура жаждет жалования от «начальника мира», мы приходим к корыстолюбивому способу искажения веры.

Теперь уже досталось и клирикам. Александр Евгеньевич понял, что дискуссию нужно прекращать немедленно. Вторые лица епархии заряжались на словесную дуэль.

– Ты не туда попал, голубчик, – злобно проворчал отец Иннокентий.

– Не сводилась, а сводили. Кто сводил? Кто сводил, того и осуждай. Согласен, они не правы. Но сама вера не сводит, – справедливо заметил отец Сергий. – Религия, это то, как люди договорились верить. И даже эта внешняя сторона веры – фундамент русского самосознания.

– Россия – тема широка и глубока. Сегодня праздник объединяющий, а не разделяющий. Давайте дискуссии оставим на потом, – искал компромисс Александр Евгеньевич.

– Да, простите меня, – с сожалением выдохнул Игорь.

– Вы представились писателем, – поскорее перевел тему заинтригованный редактор, – это смело. Обычно, себя связывают с должностью или признанными успехами: профессор или ректор, например. Зная, кто в это сумбурное время писатели... Вы поймите, я с ними работаю... Почти все в этом зале что-то пишут, но, ни один не назовет себя писателем. Сейчас в этом нет ничего великого, чтобы акцентировать внимание. Кто-то назовет себя историком литературы, а кто-то учителем философии, или скажет «Я, тот, кто написал вот это». Понимаете о чем я?

– Чем я зарабатываю на жизнь?

– Нет, насколько вы искренне? В том плане, то о чем вы говорите, вы действительно так думаете?

– Да, – без капли сомнения подтвердил Игорь. – За пятнадцать лет я написал четыре романа, массу статей. Я каждый день работаю, это больше, чем хобби. Моя мечта – быть услышанным, разделить свои мысли с другими, повлиять на людей. Бескорыстный облик писателя – мой идеал.

– Удивительно, – обращаясь к Петру Александровичу, прошептал редактор, – такого фанатика я еще не встречал.

– А бескорыстный, это непринятие славы или не ожидание ее? – спокойно спросил историк, едва сдерживая хитрую улыбку на лице.

– Смотря, что для вас слава, – все сильнее заикаясь от волнения, продолжал писатель. – «Бесславно» лежать в гробу, окруженным двадцатитысячной толпой, которая пришла с тобой проститься; издать для восхищающегося сброда книгу «Как я заработал миллион», в которой ты не написал ни строчки; или миллионный контракт с издательством, который позволяет беззаботно катать читателей по кругу своего сюжетного аттракциона. Бескорыстие – это самоотдача до полного выгорания, нацеленная на нравственное восхождение общества. Если читая мои книги, люди становятся лучше – слава мне – это есть награда.

Александр Евгеньевич испытывал внутренние симпатии к Игорю. Редактор увидел в нем молодого себя: автора в плену творческого «безумия», с простодушным стремлением обнять весь мир. Сейчас, с высоты своих пятидесяти лет, высокая должность и уважение кажутся закономерным итогом вложенных усилий. А тогда, юный студент и представить не мог, что удача и только она сыграет свою главную роль в его жизни. Он так же хотел, чтобы люди слышали и голос пастыря с амвона, и нравственный призыв преподавателя, и язык многовековой культуры. Амбициозный воспитанник питерской семинарии начинал со студенческой газеты. Кто знает, как распорядилась бы судьба, если бы не митрополичий указ о создании первого электронного богословского журнала.

– Вы этакий альтруист, – не унимался с выводами додельный Петр Александрович, – и гонорары вам не нужны, и в Бога вы не верите, но Русь православную воспитать хотите. Видать, что за душой ни гроша, а слова ваши о высоком для того, что бы оправдать свою неспособность быть реально полезным.

– Отнюдь, – спокойно начал Игорь, – в Бога я верю, но Бог в ваших устах мне кажется ложью, как и ваши предположенья. Вы не знаете меня.

– Мязин Александр Евгеньевич, – протянув руку Игорю, чуткий редактор приготовился удалиться, – вы хороший человек, я в вас верю. Вот моя визитка, пишите, звоните, мне очень интересно с вами пообщаться. Пришлите что-нибудь почитать. Удачи.

Во внимании осуждающих глаз пастырей ему было уже не по себе. Александр Евгеньевич, человек, добродушный, мягкий, с легкой иронией в душе. Его угнетал принцип «Платон мне друг, но истина дороже», и он решил покинуть провокационную беседу. Не то настроение, чтобы участвовать в интеллектуальных батлах и понапрасну испытывать убеждения случайного незнакомца. Наивное желание встретиться вновь с интересным писателем вынес из фойе впечатленный, слегка задумчивый редактор.

Торжество Игоря не было очевидным. Казалось бы, чего стоит ответить на простые вопросы, не вызывая раздражения. Но встречается иногда в людях такая патологическая одиозность, которая мешает положить началу добрым, дружественным отношениям. Видимо поэтому, у молодого писателя практически не было друзей. Обертка не соответствовала содержимому. Игорь то ли не контролировал свои слова и поведение, то ли его саркастичный слог производил впечатление пафосного умника, то ли его голос и внешность напрочь отталкивали от себя людей. Эта отрицательная черта ставила жирную точку на его пути к успеху. Взаимоотношения с коллегами и знакомыми, не говоря уже о девушках, складывались неблагоприятным образом, отчего и жизнь его была жалкой. Исключением явился Александр Евгеньевич, нотка жалости в котором подарила странному писателю прекрасный шанс.

***

Через несколько дней Игорю пришло электронное письмо. То самое, долгожданное письмо от издательства, о котором он мечтал вот уже более, чем полгода. «...Ваш роман будет опубликован. Ждем концовку...» Радость наполнила сердце. Игорь почувствовал в себе такую доброту, такое счастье, будто победа на конкурсе талантов досталась именно ему. Однако наивный писатель, опьяненный своим успехом, был далек от осознания, что это только начало трудного пути. Оптимистично настроенный автор без промедления втянулся в интеллектуальную работу. Редкие паузы позволяли ему задуматься о своем новом, и может быть, даже славном будущем. «Неужели Александр Евгеньевич помог?» – без особой веры предполагал Игорь. Действительно, ценная визитка редактора оказалась чрезвычайно полезной. По электронной почте он отослал ему свои лучшие труды, рассказал о трудностях, попросил компетентного совета. Переписка длилась недолго. Ответы редактора не были обнадеживающими: в основном он выражал свое мнение, то одобряя, то критикуя произведения автора. Пообещав опубликовать его статью в своем журнале, Александр Евгеньевич неожиданно перестал отвечать. Игорь подумал, что у него случились неприятности и решил подождать.

Своим маленьким счастьем гордый писатель, конечно, поделился с матерью и сообщил ей о своем праздничном визите. Воскресное утро, автовокзал, дорога к родному дому на этот раз не казались такими обыденными. Запах запеченной курицы и свежего овощного салата встречали счастливчика в прихожей. Поцелуй матери, инфантильный взгляд кота и уют маленькой кухни наполняли настроение сантиментами. Мама Игоря, Антонина Александровна, очень любила порадовать сына. Умиленная его простодушием, она все же гордилась им. Пусть, он не прокурор и не судья, зато человечным остался, а писательское дело, считала она, хоть бесполезно, но и ум не отнимает. Всегда есть, что рассказать, от матери не отмахнется раздраженно, без придирок стерпит ее излишнюю заботу. А это было, уже ее маленьким счастьем.

За праздничным обедом они разговаривали, шутили, мечтали об успехе романа.

– Ну, может быть, тебя возьмут туда на постоянную работу, – пыталась понять Антонина Александровна, как работает издательство.

– Ды, нет. Они напечатают мою книгу и будут смотреть, какой будет спрос, – растолковывал Игорь.

– А сколько они заплатят?

– Не знаю? Где-то двадцать-тридцать тысяч.

– А если не будут покупать?

– Они же не только печатают, но и рекламируют и, если людям нравится, издают твою вторую, третью книгу и так далее.

– Получается, все зависит от людей? – уже с недоверием поинтересовалась матушка.

– Ну, как бы, да. Это всего лишь шанс, – принялся успокаивать ее Игорь, – люди за пустые слова платить не будут.

– Понятно, – с видным расстройством сказала Антонина Александровна.

– Ты же знаешь, как на рынке шапками торгуют? Также и книгами. А мне повезло тем, что прилавок мой в самом людном месте оказался. Я уверен, что разберут.

На самом же деле он боялся неудачи, но старался не думать об этом. Как и любой автор, Игорь считал свой талант особенным, и это вселяло надежду.

– А я вот не понимаю, – продолжила матушка, – почему люди вообще книги читают. Историю узнать, рецепты, еще что-то - это понимаю. Но вымыслы всякие, фантастику, про людей которых никогда не существовало – зачем? Фильмы же есть. Неужели ваши книги еще продаются?

– Человек мыслит словами, – начал Игорь, боясь сказать что-то нелогичное, – и наше мышление, как и воображение, описывается словами. Искусство, история, наука, почему бы и не быть развлечениям. Но главное, в художественных книгах есть польза для ума: способность анализировать, запоминать, формулировать мысли. Здесь акцент на эмоциях и душевных способностях восприятия информации.

– Все равно интернет, да телевизор отобрали ваших клиентов. Что не говори, но я лучше сериал бесплатно посмотрю, чем книгу за деньги читать буду, – подытожила Антонина Александровна.

– Поэтому мы и несчастны в своём большинстве, – расстроился Игорь. – Мне и так повезло, можно сказать, шанс дали, а у большинства и такого не случается. Тут выбор: или мы своим упорством меняем общество, или общество меняет нас.

Когда глубокомыслие Игоря для его матушки быстро превращалось в абракадабру, она резко меняла тему, оставляя ранее сказанное не столь важным. Ну, а наивному консерватору было искренне жаль, что любовь к книге в людях постепенно угасала. Ведь чтение воспитывает, окультуривает, располагает к мыслям. То общество, что нас сформировало, само формируется у нас в голове. Поэтому, возможно, Игорь и сам был предвзят, в своем справедливом требовании становился таким же эгоистом в угоду этого лицемерного мира.

«Такие не живут, – как-то с испугом подумал автор, дописывая последние строки «Кормушки», – это будет и справедливо, и грустно, и героически. Кому близко, того впечатлит». С чувством исполненного долга Игорь отправил последнюю главу в издательство.

Спустя месяц Александр Евгеньевич, как и обещал, издал статью Игоря «Мир и любовь: проблемы строительства мировоззрения» в своём богословском журнале. В книжных магазинах, наконец-то, появилась «Кормушка». В комнате уже известного писателя стоял новый ноутбук. Почта была завалена письмами: благодарности, отзывы, предложения, безответные поздравления Александра Евгеньевича. Но злую шутку сыграла судьба: Игорь не успел увидеть восторг читателей, как и ноутбук новых строк прозаика. На тридцать шестом году самый пассионарный русский писатель ушёл из жизни. Вернувшись из деревни, он серьёзно заболел. Ни диагностики, ни лечения, ни лекарств. К сожалению, Игорь не надеялся на «нашу» медицину, но и не предполагал, что так скоро окажется жертвой онкологии. Скорая помощь забрала в больницу в уже тяжёлом состоянии. Что говорить? Богатых и знаменитых не спасают, а тут вопиющая беспечность бедного писателя. И не сказать, что для него жизнь была не мила, наоборот, она была его единственным богатством. Он доходил до таких глубин её смысла, что даже религиозный фанатик бы позавидовал её мировоззренческому изяществу. Как точно Игорь подметил, что любящий всегда страдает несправедливо больше, ведь именно его мученическая смерть продлевает жизнь неблагодарному обществу. Вот и в последний раз для него вера в любовь, в жизнь разбила наивные надежды о будущем. Но если верующий в Бога историк может не верить в свой народ, то, как верующему в светлое будущее писателю не поверить в любящего Бога. Да, он молился о жизни и каялся в сомнениях, пытался любить и не спрашивал «а почему я». Он ждал Врача с неба, веря в него больше, чем в земного. Сможет ли он теперь поверить своим глазам, которые закрылись навсегда?

Издательство распространило на обложке "Кормушки" дату ее публикации и дату смерти автора. Никакого общественного резонанса могло бы и не произойти, если бы эта книга не была о власти и народе. Эту информационную волну не постеснялись обкатать и журналисты. Ряд СМИ откровенно заявили, что автора скандального романа убили. Книга о власти и внезапная смерть писателя для всеядного общества не могли остаться просто совпадением. Смерть Игоря спровоцировала огромный интерес людей прочесть книгу. Раскрученный таким образом роман приносил огромную прибыль издательству. Честно признаться, не о таком успехе мечтал Игорь. Как человек, как мыслитель, как литератор он был не нужен, его персону использовали как политический рупор «правды». На его загадочной смерти телешоу не стеснялась накручивать себе рейтинги. Глубина и подлинный смысл его романа оказались доступны немногим. Пройдёт время и когда-нибудь в Игоре Владимировиче Полосове увидят настоящего писателя и мыслителя, достойного продолжателя уже известного гения Фёдора Михайловича Достоевского.

Грустный взгляд Александра Евгеньевича был устремлен на деревянный крест в могиле Игоря Владимировича. Он пришёл проститься с коллегой, с редким типом таланта и нравственности скромнейшего добряка. Как жаль, что безобиднейший человек оказался так несчастен. Раздавлен миром, сведен в могилу, разграблен по смерти тот, кто верил в справедливость, надеялся на помощь, жаждал любви и уважения. Александр Евгеньевич не мог поверить, что Бог так рано забирает столь нужных миру людей. Статьи и роман Игоря Владимировича весьма впечатлили требовательного редактора, что тот оказал немалую помощь для их публикации. Этот секрет он хотел рассказать Игорю, живому, не мёртвому. Теперь же, грустные мысли обуревали редактора. «Умертвивший своего героя, показал нам, и теперь уже себе, что зло топчет добро до тех пор, пока не истребит вовсе. Оставшееся наедине с собой ненасытное зло уничтожает и себя, ибо выжигает саму жизнь без остатка. Как же теперь сказать тебе, что это не так: добро сильнее зла, что на самом деле, друг мой, ты победил их…»

Скорбь матушки облетела всю деревню. Когда сил плакать не оставалось, она садилась на стул и неподвижно смотрела вдаль. Так она хотя бы на время покидала враждебную реальность. Как-то перед сном, сильно зажмурив глаза, чтобы сдержать наворачивающиеся слезы, Антонина Александровна взяла в руки свежеизданную книгу со знакомым названием «Кормушка». Ощущение, что голос её сына вновь раздастся в этой комнате, будто он заговорит с ней прямо сейчас, стоит только перевернуть страницу. Она не могла его видеть, но с особым успокоением приготовилась его слушать. «Что расскажешь?» – спросила она про себя, открывая предисловие романа. Воображение Антонины Александровны наполнилось счастливыми воспоминаниями. В недолгом забвении своего горя, она читала первые строки, словно, как всегда, слушая вернувшегося к ней сына: «Ранним морозным утром, когда лучи воскресного солнца только начинали согревать заснеженную землю, таинственный мир живой природы уже давно пробуждался тихим рассветом под ласковый шепот снегопада. Щебетание птиц добавляло мелодичности во всеобщую гармонию январского утра. Легкий пушистый снег, украшая собой деревья и дома, медленно кружил в безветренную погоду, превращая надоевшую серость в царство белоснежной зимы. Долгожданный выходной, обещавший неторопливый завтрак, удачно сочетался с уютом теплой кухни и хорошим настроением. От аромата крепкого чая и ванильного пряника постепенно просыпался аппетит. За окном, на фоне поэтически красивой поры, воробьи, синицы, вороны и даже дятел суетились вокруг небольшой кормушки. Эти неуловимые, потрясающе юркие создания природы приковывали мой полусонный взгляд…»