Пионер Петрович

Рождение Петровича

Сейчас его называют Иваном Петровичем. Имя серьёзное, основательное. В нём слышится человек, который многое пережил, многое видел и уже не бросается за каждой новой красивой идеей, потому что знает: между хорошим замыслом и настоящим результатом иногда лежит целая пропасть. Но когда-то никакого Ивана Петровича ещё не существовало. Был просто Ванька — обычный мальчишка из обычного двора, который пока больше думал о том, успеет ли он выйти погулять до темноты, чем о том, какой будет его будущая жизнь.

Впрочем, одна особенность у Ваньки была с детства. Ему всё хотелось понять. Если другие ребята получали новую игрушку и сразу начинали играть, он сначала обязательно рассматривал её со всех сторон. Его интересовало, почему колёсики крутятся, откуда берётся движение и почему одна вещь работает как надо, а другая вдруг начинает вести себя так, будто у неё есть собственное мнение. Иногда это любопытство создавало небольшие проблемы для окружающих, особенно если под руку попадалась вещь, которую взрослые считали вполне исправной.

Однажды таким образом пострадал старый будильник. Он был настоящим ветераном семьи: много лет честно звонил по утрам и выполнял свою тяжёлую обязанность — заставлял людей вставать, когда им хотелось сделать вид, что они ничего не слышали. Но Ваньку интересовало не то, как от него избавиться утром, а как он вообще работает. Он аккуратно снял крышку, разложил детали на столе и несколько часов изучал маленькие шестерёнки, пружинки и колёсики.

С точки зрения исследования всё прошло отлично. С точки зрения дальнейшей эксплуатации будильника — не очень. Когда мама увидела на столе аккуратно разложенные детали, она сначала подумала, что Ванька что-то ремонтирует. Потом поняла, что ремонт начался с полного уничтожения предмета ремонта.

— Ваня, а где будильник? — спросила она.

— Вот, — спокойно ответил он.

Мама посмотрела на металлические кружочки и пружинки.

— Это?

— Да. Я хотел понять, как он работает.

— И понял?

Ванька посмотрел на результат своего исследования и честно сказал:

— Теперь знаю, почему он не работает.

Взрослые тогда посмеялись и забыли этот случай. Никто не стал говорить, что в мальчике просыпается будущий инженер. Да и сам Ванька об этом не думал. Он просто хотел разобраться. Ему было интересно не просто пользоваться вещью, а понимать, почему она устроена именно так.

Но до будущей профессии было ещё далеко. Сначала нужно было пройти один важный этап детства — стать пионером.

В те годы это было событием. Сейчас можно по-разному относиться к той эпохе, вспоминать её с теплотой или критиковать, но для ребёнка всё было гораздо проще. Красный галстук был не просто частью школьной формы. Это был знак того, что ты становишься взрослее. Вчера ты был просто учеником, а сегодня тебе доверяют, у тебя есть обязанности и ощущение, что ты уже участвуешь в каком-то большом деле.

Конечно, с точки зрения взрослых всё выглядело довольно просто: торжественная линейка, несколько слов, галстук и значок. Но дети воспринимали это иначе. Они смотрели на старших пионеров и видели людей, которые уже почти взрослые. Те стояли впереди класса с серьёзными лицами, аккуратно завязанными галстуками и таким выражением ответственности, будто им поручили не следить за порядком в классе, а управлять чем-то очень важным.

В первую волну принимали лучших. Отличников, активистов, тех, кого учителя уже могли поставить в пример. Остальные смотрели, ждали и тоже хотели однажды выйти вперёд. Ванька попал во вторую волну. Не потому что был хуже других. Просто он был обычным мальчишкой. Не самым заметным, не самым громким, но таким же, как тысячи других ребят, которые тоже хотели стать пионерами.

Перед торжественным днём он готовился особенно тщательно. Главным испытанием оказался галстук.

На картинках всё выглядело очень просто: красивый узел, ровные концы, аккуратный внешний вид. Но дома перед зеркалом выяснилось, что галстук — это почти сложный механизм. Он почему-то не хотел лежать так, как нужно. То один конец становился длиннее, то узел уходил в сторону, то вся конструкция выглядела так, будто галстук сам решил выбрать себе направление и теперь существует отдельно от хозяина.

Ванька тренировался каждый вечер. Он вставал перед зеркалом, развязывал галстук, начинал сначала и внимательно следил за каждым движением. Через несколько дней у него появилась собственная теория. Один способ был красивым, но ненадёжным. Другой держался крепко, но выглядел так, будто человек собирался не на школьную линейку, а в далёкий поход. Третий оказался самым практичным: немного кривоватый, зато не развязывался.

Ванька выбрал третий вариант.

Главное — работает.

Он ещё не знал, что именно этот принцип потом много раз поможет ему во взрослой жизни. Не обязательно искать идеальное решение с первого раза. Иногда сначала надо сделать так, чтобы система вообще заработала.

В день приёма в пионеры школа казалась другой. Те же стены, те же парты, тот же запах мела и старых деревянных полов, но настроение было особенным. Даже самые шумные мальчишки старались вести себя серьёзно. Все понимали: сегодня происходит что-то важное.

Когда Ваньке повязали красный галстук, он вдруг почувствовал не только радость, но и какую-то неожиданную ответственность. Теперь он был не просто Ванькой. Теперь он был пионером.

Конечно, это не означало, что он сразу стал другим человеком. Он всё так же мог забыть дома учебник, испачкать форму и заиграться во дворе. Но внутри появилось новое ощущение: если тебе что-то поручили, надо постараться выполнить.

Именно тогда, возможно, и начал появляться будущий Иван Петрович.

Не в момент, когда ему повязали галстук.

Не в момент, когда он получил значок.

А в тот момент, когда обычный мальчишка впервые понял простую вещь: любое дело начинается с ответственности.

Правда, первое серьёзное пионерское дело оказалось совсем не таким, каким Ванька его представлял. Он мечтал о космосе, о больших открытиях и настоящих подвигах. А получил поручение гораздо более земное.

Собрать макулатуру.

И тогда он ещё не знал, что эта простая история со старыми газетами станет его первым настоящим инженерным уроком.

Но это уже была следующая история.

Макулатура

После того как Ване повязали красный галстук, он несколько дней ходил с таким видом, будто ему доверили важный государственный участок. Конечно, внешне ничего не изменилось. Он всё так же бегал после школы во дворе, мог забыть дома тетрадь, испачкать брюки на футбольном поле и услышать от мамы знакомое: «Опять где был?»

Но внутри что-то изменилось.

Теперь он был пионером.

А пионер, как казалось Ване, был почти взрослым человеком. Не в том смысле, что ему уже можно было поздно приходить домой или не делать уроки. До такого уровня свободы дети ещё не доросли. Но у пионера были обязанности, поручения и самое главное — ощущение, что ему доверяют настоящее дело.

Ваня вообще любил всякие устройства и механизмы. Если у него появлялась новая игрушка, он мог сначала долго её рассматривать, искать, где у неё что находится, а потом уже начинать играть. Правда, иногда после такого изучения игрушка требовала участия взрослых, но сам процесс ему нравился. Ему было интересно понять, почему что-то работает именно так, а не иначе.

Наверное, поэтому первое настоящее пионерское поручение он воспринял очень серьёзно.

О нём объявили на сборе пионерской дружины.

Сбор проходил в актовом зале школы. В обычные дни этот зал был самым обычным школьным помещением: деревянный пол, который помнил сотни учеников, старое пианино у стены, несколько рядов стульев и занавес, который уже давно потерял первоначальный цвет, но продолжал честно выполнять свою работу.

Однако на торжественных мероприятиях зал менялся.

Мальчишки переставали ёрзать.

Девочки поправляли галстуки.

Даже самые разговорчивые ученики вдруг становились серьёзными.

Потому что пионерский сбор — это вам не обычный классный час.

Тут был другой порядок.

Впереди стояла Светлана Викторовна — пионервожатая.

Ей было чуть больше двадцати лет. Она недавно окончила институт и относилась к своей работе с такой искренней верой, будто каждый день ей поручали не школьные мероприятия, а маленькие исторические события.

У неё был удивительный талант.

Она могла превратить любую обычную задачу в большое дело.

Если надо было убрать школьный двор — это становилось заботой о красоте родного края.

Если надо было помочь кому-то — это превращалось в настоящий пионерский подвиг.

А если нужно было собрать старые газеты — по её голосу можно было подумать, что от этого зависит судьба всего лесного хозяйства страны.

Она вышла на сцену с папкой в руках и внимательно посмотрела на зал.

— Товарищи пионеры!

В зале стало тихо.

Даже Миша перестал крутить карандаш.

Мишу все называли Михалычем.

Почему именно так — никто точно не помнил. Возможно, за его серьёзный вид. Возможно, за привычку рассуждать обо всём так, будто он уже взрослый человек, который видел жизнь и устал от совещаний.

Если Ваня сначала верил в идею, то Михалыч сначала задавал вопрос.

Причём обычно тот, который портил красивую картину.

— Перед нашей пионерской дружиной поставлена важная задача, — сказала Светлана Викторовна.

Именно так она и сказала.

Не «ребята, принесите старые газеты».

А «поставлена важная задача».

Ваня сразу выпрямился.

— Наша страна заботится о сохранении лесов. Каждая тонна собранной макулатуры — это сохранённые деревья. Каждая пачка бумаги помогает создавать новые книги и учебники.

Ребята слушали внимательно.

Ваня представил огромные леса, заводы, новые книги, которые появятся благодаря их труду. В его воображении обычная старая газета уже была частью большого дела.

Михалыч наклонился к нему.

— А куда потом всё это повезут?

— На переработку.

— Это понятно. А кто повезёт?

Ваня пожал плечами.

— Взрослые.

Михалыч задумался.

— Взрослые вообще многое должны.

И на этом разговор закончился.

Потому что тогда дети ещё верили: если взрослые что-то сказали, значит, они уже обо всём подумали.

Как оказалось позже, иногда взрослые тоже надеются, что кто-нибудь уже подумал.

Сначала ребята решили, что собрать макулатуру будет проще простого.

Ну что такое бумага?

Газеты есть у всех.

Журналы есть.

Какая-то ненужная бумага наверняка найдётся.

Но уже первые походы по домам показали: макулатура — это не просто старые листы.

Особенно в те времена.

Газеты читали.

Журналы хранили.

Книги берегли.

Книга вообще была почти членом семьи.

Хорошую книгу могли долго искать, ждать в библиотеке, менять у знакомых.

Поэтому просьба:

— А книги можно на макулатуру?

часто воспринималась так, будто пионеры пришли не за бумагой, а за семейными ценностями.

Однажды Ваня и Михалыч пришли к дяде Коле.

Дядя Коля был человеком уникальным.

У него ничего не пропадало.

Вообще ничего.

Если у обычного человека была кладовка, то у дяди Коли был музей будущего.

Там хранилось всё:

старые журналы,

коробки,

детали от неизвестных приборов,

провода,

какие-то металлические штуки, назначение которых, возможно, не знал даже тот, кто их когда-то сделал.

— Макулатуру собираете? — спросил дядя Коля.

— Да.

— Есть.

Он открыл кладовку.

Мальчишки замерли.

Там действительно была огромная гора бумаги.

— Вот это да! — сказал Ваня.

Дядя Коля довольно улыбнулся.

— Только не отдам.

Михалыч посмотрел сначала на него, потом на кладовку.

— А зачем тогда показываете?

Дядя Коля задумался.

— Чтобы знали, что есть.

Михалыч потом долго размышлял над этим.

Потому что в этой фразе была какая-то взрослая мудрость.

Вещь может быть.

Она может лежать.

Она может занимать половину кладовки.

Но это ещё не значит, что она доступна.

У другой соседки всё прошло проще.

Она вынесла пачку газет.

— Берите, ребята.

— Спасибо.

— Ещё журналы есть.

Ребята обрадовались.

— А книги?

Женщина посмотрела на них внимательно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что книги.

И спорить никто не стал.

Даже Михалыч понял, что здесь работает правило, которое нельзя нарушать.

Есть вещи, которые взрослые готовы отдать.

А есть вещи, которые они готовы защищать до последнего.

Через несколько дней сбор превратился в настоящую охоту.

Классы соревновались.

Кто больше соберёт.

Кто быстрее принесёт.

Кто победит.

У каждой пачки бумаги появлялась почти спортивная ценность.

Но тут возникла новая проблема.

Скрепки.

Оказалось, что в старых документах, журналах и бумагах полно металлических скрепок.

А перед сдачей всё нужно было очистить.

И вот однажды несколько пионеров сидели во дворе и вытаскивали скрепки из старых пачек.

Ваня сосредоточенно работал.

Михалыч посмотрел на него.

— Слушай, странно получается.

— Что?

— Мы сначала собирали бумагу.

— Да.

— Теперь собираем то, что мешает бумаге.

Ваня задумался.

Михалыч продолжил:

— А потом, наверное, будем собирать то, что мешает собирать то, что мешает бумаге.

Ваня засмеялся.

Но где-то внутри понял: в словах друга что-то есть.

Через две недели возле школы выросла настоящая гора.

Сначала это была аккуратная стопка.

Потом несколько.

Потом целый бумажный холм.

Ребята смотрели на него с гордостью.

Это был их труд.

Их победа.

Они уже представляли линейку, похвалу и первое место.

Только один вопрос почему-то никто не задавал.

Что дальше?

Сначала сказали:

— Машина скоро приедет.

Потом:

— Немного задерживается.

Потом:

— Вот-вот заберут.

Но «вот-вот» оказалось длинным.

А потом пришёл дождь.

Один.

Второй.

Третий.

Через несколько недель гора уже не была похожа на макулатуру. Газеты слиплись, журналы превратились в плотные серые пласты, а вся куча стала похожа на материал для строительства.

Ваня подошёл и внимательно посмотрел.

— А ведь из этого можно сделать крепость.

Михалыч вздохнул.

— Мы должны были спасти лес.

— Теперь спасаем бумагу.

— От кого?

Ваня посмотрел на серую массу.

— От дождя.

Михалыч подумал.

— Логично.

Крепость строили с таким серьёзным видом, будто собирались сдавать её государственной комиссии.

У неё появилось название — «Форт Пионерский».

Михалыч назначил себя начальником обороны.

Ваня отвечал за конструкцию.

Если стена падала, он пытался понять почему.

Если башня наклонялась, искал способ её укрепить.

Кто-то сделал ворота.

Кто-то нарисовал герб.

Кто-то объявил, что внутри крепости есть секретный штаб.

Для детей это был настоящий замок.

Для любого взрослого — мокрая куча бумаги.

Но дети сначала видят возможность.

А взрослые — последствия.

И однажды во двор пришла дворничиха тётя Зина.

Она долго смотрела на крепость.

— Красиво, — сказала она.

Ребята заулыбались.

Но тётя Зина продолжила:

— Только интересно, кто это потом убирать будет?

После этих слов стало тихо.

Потому что у крепости был один серьёзный недостаток.

Она не умела исчезать сама.

Через несколько дней приехал грузовик.

Большой.

Настоящий.

Ребята выбежали смотреть.

Они были уверены: вот сейчас начнётся новая жизнь их макулатуры.

Она станет книгами.

Тетрадями.

Чем-то полезным.

Но всё произошло иначе.

Крепость разобрали.

Мокрую массу погрузили.

И увезли.

На свалку.

Ваня долго смотрел вслед машине.

Самое странное было не то, что крепости больше не было.

Самое странное — что никто особенно не удивился.

Как будто так и должно быть.

Через несколько дней снова состоялся сбор дружины.

Светлана Викторовна вышла вперёд.

Та же папка.

Тот же серьёзный голос.

— Товарищи пионеры! Наша школа заняла последнее место в районе по сбору макулатуры.

Ваня медленно повернулся к Михалычу.

Михалыч посмотрел на него.

Оба вспомнили грузовик.

— Поэтому необходимо усилить работу. Начинаем новый сбор макулатуры!

В зале снова звучали правильные слова.

О лесе.

О книгах.

О пользе.

А Ваня смотрел в окно.

Там, где стояла их крепость, теперь был пустой двор.

И новый плакат.

«Соберём больше макулатуры!»

Много лет спустя Иван Петрович вспоминал эту историю не из-за газет.

И не из-за крепости.

Он вспоминал её потому, что тогда маленький Ваня впервые заметил одну странную вещь.

Иногда люди могут очень хорошо делать то, что им поручили.

Могут стараться.

Могут честно работать.

Но иногда самое главное забывают спросить:

а что будет после?

Хотя тогда Ваня сформулировал всё гораздо проще.

Он посмотрел на новый плакат и спросил:

— Михалыч, а если мы опять соберём больше всех, куда это всё поедет?

Михалыч посмотрел на пустой двор.

Потом на плакат.

И ответил:

— Не знаю.

— А кто знает?

Михалыч подумал.

— Наверное, тот, кто придумал новый сбор.

И мальчишки снова пошли собирать бумагу.

Потому что они были пионерами.

А пионеры должны были быть готовы.

Даже если иногда никто не объяснял — к чему именно.

Спички в замке

Сейчас, когда меня уже давно называют Иваном Петровичем, я иногда вспоминаю, каким серьёзным человеком был в десять лет. Не в смысле взрослым — до взрослости мне тогда было ещё далеко. Я мог забыть дома тетрадь, испачкать брюки после футбола и потратить все карманные деньги на какую-нибудь совершенно бесполезную вещь, которую через неделю уже никто не мог найти. Но серьёзность у меня была особенная: если возникала проблема, мне хотелось её решить. Правда, в детстве я ещё не понимал разницы между человеком, который умеет решать задачи, и человеком, который сначала должен убедиться, что решает именно ту задачу.

Эта привычка потом пригодилась мне в жизни. Только первые свои инженерные эксперименты я проводил не на производстве и не в конструкторском бюро, а в обычной советской школе. Правда, вместо сложного оборудования у меня был школьный замок, а вместо технической документации — несколько спичек и уверенность, что мы придумали гениальный план.

Ваней меня тогда звали. Никакого Ивана Петровича ещё не существовало. Был обычный мальчишка, который учился, дружил, иногда спорил с учителями и очень любил разбираться, почему одна вещь работает, а другая почему-то отказывается. Если мне попадалась новая игрушка, я мог сначала её изучить, посмотреть, что там внутри, а уже потом играть. Родители относились к этому с осторожностью, потому что иногда после моего изучения вещь переходила из состояния «новая игрушка» в состояние «требуется помощь взрослого».

Математику я любил именно за её честность. В ней всё было понятно: есть условие, есть решение, есть ответ. Если ответ не сходится — значит, ошибка где-то в твоих действиях. В жизни потом оказалось сложнее: иногда люди очень правильно решают совершенно неправильные задачи.

Первый такой урок я получил перед годовой контрольной.

Когда учительница спокойно сказала в конце урока: «Завтра пишем годовую контрольную по математике», в классе наступила такая тишина, будто объявили не проверочную работу, а начало серьёзного испытания. Годовая контрольная была особым событием. Обычную можно было пережить, списать на плохое настроение, ошибку или неудачный день. А годовая словно подводила итог всему году и задавала неприятный вопрос: «А чем вы вообще занимались последние несколько месяцев?»

Я спокойно воспринял эту новость. С математикой у меня было нормально. А вот мои друзья посмотрели на ситуацию иначе. После уроков возле окна состоялось настоящее совещание. Сейчас я понимаю, что взрослые люди часто проводят такие же совещания, только вместо контрольной у них отчёты, вместо школьного окна — переговорная комната, а вместо фразы «что будем делать?» звучит «какие у нас варианты?»

Главным специалистом по спасению был Михалыч. На самом деле его звали Миша, но прозвище закрепилось. Почему именно Михалыч — никто уже точно не помнил. Возможно, из-за его серьёзности. Он мог в десять лет рассуждать так, будто уже несколько лет работает на ответственном участке и устал исправлять чужие ошибки.

— Положение сложное, — сказал он.

— Настолько? — спросил я.

— Завтра контрольная.

Началось обсуждение.

Предлагали разные варианты. Кто-то хотел всем заболеть. Михалыч сразу спросил, кто будет оформлять такую массовую болезнь. Кто-то предложил потерять классный журнал, но потом выяснилось, что журнал придётся искать нам же. Один товарищ сказал, что можно просто объявить, что мы не готовы, но это предложение быстро отвергли: все понимали, что учительница тоже умеет разговаривать.

И тут появилась мысль, которая в тот момент показалась нам удивительно разумной.

А что, если контрольной вообще не будет?

Все посмотрели друг на друга.

Логика была простая: если убрать контрольную, исчезнет проблема.

В десять лет мы ещё не знали, что иногда после удаления одной проблемы появляются три новые.

— Хорошо, — сказал я, потому что уже включился мой будущий инженерный интерес. — А как мы это сделаем?

И вот тут случилась главная ошибка. Когда несколько человек смотрят на тебя и говорят: «Ну ты же разбираешься», очень трудно ответить: «На самом деле нет». В детстве уверенность окружающих часто сильнее собственного разума.

Кто-то вспомнил про дверь кабинета.

Замок был старый, ещё со времён, когда двери делали так, чтобы они переживали не только учеников, но и несколько поколений директоров.

План выглядел идеально. Если кабинет не откроется, урок не состоится. Если урок не состоится, контрольной не будет.

Михалыч выслушал всё внимательно и задал свой любимый вопрос:

— А что потом?

— Что потом?

— Ну, допустим, мы победили контрольную. Кто будет открывать дверь?

На этот вопрос никто отвечать не хотел. Потому что иногда самая неприятная часть хорошего плана — это момент после его выполнения.

Утром мы пришли раньше обычного. Слишком раньше. Настолько раньше, что дежурная учительница посмотрела на нас подозрительно. Несколько мальчишек возле кабинета, которые делают вид, что просто стоят, обычно выглядят менее убедительно, чем человек, который пытается спрятаться за тонким деревом.

Мы очень старались быть незаметными. В нашем представлении мы были почти разведчиками. Если бы нас снимали на киноплёнку, мы бы выглядели как участники важной операции. Правда, если бы эту же плёнку показали взрослым, они бы увидели обычных школьников, которые слишком серьёзно относятся к собственной глупости.

Когда всё было сделано, мы отошли и стали ждать.

Несколько минут было ощущение победы.

Мы спасли друзей.

Мы отменили контрольную.

Мы даже немного гордились собой.

Только Михалыч смотрел на дверь без всякого восторга.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Почему тогда такой вид?

— Думаю.

— О чём?

— О том, что сейчас придут взрослые.

И, как обычно, он оказался прав.

Учительница подошла к кабинету, вставила ключ и попробовала открыть дверь. Ключ не вошёл. Она ещё раз посмотрела на замок, потом на дверь и сказала:

— Странно.

Это слово в школе всегда означало начало большого события.

Через несколько минут возле кабинета уже стояла завуч. Потом классный руководитель. Потом пришёл директор. Школа обладала удивительной способностью превращать маленькую неприятность в дело государственной важности. Если ученик потерял карандаш — это его личная проблема. Если не открывается кабинет — это уже вопрос всей организации учебного процесса.

Началось расследование.

И тут появилась Люся.

Люся была отличницей. Не просто отличницей, а человеком, у которого даже ручки в пенале лежали, наверное, по внутреннему распорядку. Она не считала себя ябедой. Она считала себя защитником порядка.

— Я видела, кто утром был возле кабинета, — сказала она.

В классе стало тихо.

Люся назвала несколько фамилий.

В том числе мою.

После этого начался спор.

— Ты нас сдала, — сказали ей.

— Я не сдала.

— А что сделала?

— Сообщила.

— Это одно и то же.

Люся задумалась.

— Нет. Сдать звучит плохо. А сообщить — правильно.

Михалыч посмотрел на неё и сказал:

— Вот поэтому с тобой спорить трудно. Ты даже неприятные вещи умеешь делать официально.

К директору меня вызвали после уроков. Признаваться сразу не хотелось. Не потому, что я боялся наказания. Просто одно дело — ошибиться, а другое — объяснить, почему ты считал ошибку хорошей идеей.

Директор выслушал меня спокойно.

— Иван, ты же не хулиган?

— Нет.

— Учишься нормально?

— Да.

— Тогда объясни, зачем ты это сделал.

Я ответил честно:

— Хотел помочь друзьям.

Директор посмотрел на меня внимательно.

— Интересный способ помощи.

Он немного помолчал и спросил:

— Если человек не умеет плавать, что нужно сделать?

— Научить его.

— А если просто убрать воду?

Я улыбнулся.

— Не поможет.

— Вот именно.

Вечером отец узнал историю. Он не стал читать длинную лекцию. Только сказал:

— Покажи замок.

Я удивился.

— Зачем?

— Посмотрю, что вы там придумали.

Отец был инженером и любил сначала разобраться, а потом делать выводы. Он снял механизм, посмотрел детали, покрутил в руках личинку и сказал:

— Интересная конструкция.

— Что?

— Вы хотели решить одну проблему, а создали другую.

Он поставил новый механизм, проверил ключ и добавил:

— Запомни, Ваня. Сломать обычно проще, чем исправить.

Контрольную всё равно написали. Через день. И самое смешное было в том, что оценки почти не изменились. Те, кто не готовился, получили примерно то, что получили бы и без нашей великой операции. Только теперь к этому добавился новый замок и несколько неприятных разговоров.

Через много лет Иван Петрович вспоминал эту историю с улыбкой. Не потому, что гордился тем, что однажды сорвал контрольную. А потому, что это был первый случай, когда он понял одну вещь: иногда человек может очень серьёзно работать над решением проблемы, но забыть проверить, а ту ли проблему он решает.

Правда, взрослые люди делают это без спичек.

У них есть совещания, планы и отчёты.

Но иногда результат получается очень похожим.

А Михалыч тогда сказал самое точное:

— Вань, знаешь, что смешнее всего?

— Что?

— Мы потратили больше времени на то, чтобы не писать контрольную, чем потратили бы на подготовку.

И, к сожалению, признать его правоту было почти так же трудно, как написать ту самую годовую контрольную.

Как я стал тимуровцем

Сейчас, когда меня уже давно называют Иваном Петровичем, я иногда думаю, что самые важные уроки человек получает не всегда там, где их специально преподают. Иногда это происходит совершенно случайно: во дворе, в разговоре с друзьями или на обычном школьном собрании, которое должно было закончиться через пятнадцать минут, а потом неожиданно объяснило тебе устройство взрослого мира на много лет вперёд.

Первый раз я познакомился с удивительной системой принятия коллективных решений ещё пионером. Тогда я был обычным Ваньшей, который искренне считал: если тебя нет на собрании, значит, твоё мнение никто узнать не может. Позже жизнь показала, что это была очень детская точка зрения. Взрослые люди давно придумали более удобный вариант: если человека нет, его мнение можно определить самостоятельно. Иногда даже с большей точностью, чем если бы он присутствовал.

Конец учебного года всегда был особенным временем. Все уже жили будущими каникулами. Учебники переставали казаться обязательными предметами и превращались в тяжёлые предметы, которые мешали портфелю стать легче. Учителя ещё пытались объяснять последние темы, но у большинства учеников мысли давно находились где-то за пределами школы.

У меня в тот момент была своя причина не торопиться на всякие дополнительные мероприятия.

Мне удалось достать в библиотеке книгу Александра Беляева «Голова профессора Доуэля».

Сейчас трудно объяснить человеку, который привык получать любую информацию одним нажатием кнопки, что означала хорошая книга в те годы. Это была настоящая находка. Хорошие книги не лежали спокойно на полках, ожидая первого желающего. Они путешествовали от одного читателя к другому, имели свою историю и иногда ценились больше некоторых вещей, которые можно было купить в магазине.

Если тебе удавалось получить интересную фантастику, это было почти как отправиться в путешествие. Ты открывал книгу — и обычный школьный двор исчезал. Вместо него появлялись лаборатории, необычные открытия и люди, которые решали задачи, кажущиеся невозможными.

Поэтому, когда после уроков нам объявили:

— Сегодня состоится важный сбор пионерской дружины,

я оказался перед непростым выбором.

С одной стороны — общественная работа.

С другой — профессор Доуэль, который уже ждал меня на следующей странице.

В тот момент мне казалось, что книга всё-таки важнее одного собрания. Тем более что я был уверен: ну что там могут решить без меня?

Как оказалось, именно эта мысль и была главным заблуждением всей моей дальнейшей жизни.

Михалыч посмотрел на меня, когда мы выходили из школы.

— Ты пойдёшь?

— Не знаю, — ответил я.

— А я не пойду.

— Почему?

— Дела.

У Михалыча слово «дела» всегда звучало так, будто он был занят не обычными школьными вопросами, а руководил каким-то секретным проектом.

— Какие дела?

— В Дом пионеров надо.

Это звучало достаточно серьёзно.

— А сбор?

Михалыч пожал плечами.

— Ну, там решат.

Именно так обычно начинаются большие истории.

Один человек думает: «Без меня ничего не решится».

Второй думает то же самое.

Третий тоже.

А потом оказывается, что решение действительно приняли без всех.

Я тоже решил не идти.

Причина была уважительная.

Я читал книгу.

Причём не просто читал. Я находился в том состоянии, когда человек говорит себе: «Ещё пять минут», а потом обнаруживает, что прошло полтора часа.

В понедельник утром я сразу понял: что-то произошло.

В школе новости распространялись быстро. Особенно если они касались тебя лично.

Люся подошла ко мне с папкой в руках и выражением лица человека, который сейчас сообщит важную государственную информацию.

— Ваньша, поздравляю.

— С чем?

— Ты стал тимуровцем.

Я сначала решил, что она шутит.

Но Люся не шутила.

Она вообще редко шутила. Она была человеком порядка. Если у других людей была просто мысль, у Люси сразу появлялся план, список и ответственный.

— Когда это решили?

— На собрании дружины.

— Я там не был.

— Знаю.

— Тогда как я стал тимуровцем?

Люся посмотрела на меня спокойно.

— Потому что дружина приняла решение.

Это был очень серьёзный ответ.

И спорить с ним было трудно.

Михалыч, конечно, заинтересовался.

Он не мог спокойно пройти мимо ситуации, где что-то не сходилось.

— Так, — сказал он. — Надо разобраться.

Он начал спрашивать.

— Ты был на собрании?

— Нет.

— Почему?

— Книгу читал.

Михалыч задумался.

— Уважительная причина.

Потом подошёл к Вовке.

— Ты был?

— Нет.

— Почему?

— Дома помогал.

Потом спросил ещё нескольких ребят.

Картина получалась удивительная.

На собрании присутствовало несколько самых активных пионеров.

Остальная дружина отсутствовала.

Кто-то был занят.

Кто-то не знал.

Кто-то, как я, занимался своими делами.

Но решение всё равно приняли.

Причём не просто приняли.

Единогласно.

На следующий день Михалыч отправился к Люсе.

— Объясни мне одну вещь.

— Какую?

— Как дружина могла единогласно принять решение, если почти вся дружина на собрании отсутствовала?

Люся удивилась.

— Почему почти?

— Потому что пришли только активисты.

— Этого достаточно.

— Для чего?

— Для проведения собрания.

Михалыч посмотрел на неё.

— А остальные?

— Они отсутствовали.

— Значит, они не участвовали?

Люся открыла папку.

— Участвовали.

— Как?

— По списку.

Слово «по списку» в нашей жизни обладало удивительной силой. Если что-то попадало в список, оно становилось почти реальным.

Дальше началось самое интересное.

Оказалось, что просто принять решение недостаточно. Его ещё нужно правильно оформить.

Секретарь посмотрел на лист.

— Нужно указать результаты голосования.

— Хорошо, — сказала Люся.

— Сколько за?

Посчитали.

Получилось большинство.

— Отлично.

— Сколько против?

Наступила пауза.

Потому что против хорошего дела вроде бы быть неудобно.

Но совсем без против тоже нельзя.

Это выглядело бы подозрительно.

Тогда вспомнили про Шевченко.

Шевченко был человеком принципа.

Если кто-то говорил:

— Хорошая идея!

Он спрашивал:

— А почему?

Если все соглашались идти направо, он обязательно интересовался:

— А налево почему не рассмотрели?

Он не был противным.

Он просто считал, что любое решение должно пройти проверку.

Поэтому его записали в «против».

Оставался ещё один пункт.

— Нужен воздержавшийся.

Секретарь посмотрел список.

— Миша.

Михалыч поднял голову.

— Что?

— Ты воздержался.

— Я?

— Да.

— Но я не был на собрании.

— Знаем.

— Тогда почему я воздержался?

Люся посмотрела в бумаги.

— Потому что ты обычно сначала думаешь.

Михалыч нахмурился.

— А если бы я был за?

— Могло быть.

— А если бы против?

— Тоже могло быть.

— Тогда почему воздержался?

Люся спокойно ответила:

— Потому что для человека, которого нет на собрании, это самый подходящий вариант.

Михалыч задумался.

Это был редкий случай, когда даже он не сразу нашёл вопрос.

Потому что логика была странная.

Но она существовала.

Самое смешное, что само тимуровское дело оказалось хорошим.

Летом мы действительно помогали пожилым людям. Ходили к ним, приносили продукты, помогали по хозяйству.

И постепенно я понял одну важную вещь.

Иногда проблема бывает не в самом решении.

Иногда проблема в том, как люди к нему приходят.

Хорошее дело можно организовать так, что половина участников сначала удивится, почему она вообще в нём участвует.

Через много лет я сидел на одном рабочем совещании.

На столе лежали документы.

Люди долго обсуждали вопрос.

Потом руководитель сказал:

— Решение принято единогласно.

Я почему-то сразу вспомнил ту пятничную пионерскую дружину.

— А кто голосовал? — спросил я.

— Все участники.

— Все присутствовали?

Наступила небольшая пауза.

Мне ответили:

— Все необходимые люди.

И тут я понял, что прошло много лет, изменились кабинеты, появились компьютеры, документы стали электронными, но некоторые вещи остались прежними.

С тех пор я знаю: у человека всегда есть выбор.

Можно прийти на собрание и проголосовать.

А можно не прийти.

Правда, это совершенно не означает, что твоё мнение останется без внимания.

Иногда за тебя проголосуют особенно внимательно.

Так обычный школьник Ваньша однажды стал тимуровцем.

Он не выступал.

Не предлагал.

Не голосовал.

Он просто читал хорошую книгу.

Но коллектив уже всё решил.

И, пожалуй, это был мой первый урок взрослой жизни.

Оказалось, что иногда самое важное собрание — это именно то, на которое ты не пришёл.

Как я познакомился с жвачкой.

Когда мне говорят, что раньше дети были проще, я всегда немного удивляюсь. Дети во все времена одинаковые. Они так же хотят узнать новое, так же любят чудеса и так же способны за пять минут превратить обычную поездку в событие, о котором потом вспоминают полвека.

Меняются только чудеса.

Сейчас ребёнка трудно удивить. У него в кармане устройство, которое знает больше, чем некоторые взрослые. Он может за минуту увидеть другой континент, запустить игру с графикой, которую раньше показывали только в фантастических фильмах, заказать любую вещь из любой точки мира.

А тогда у нас был другой уровень технологий.

Большим чудом могла стать обычная жевательная резинка.

Причём не сама резинка. Резинку можно было прожевать и забыть. Главное было другое — вкладыш внутри.

Маленькая цветная бумажка.

На ней были какие-то картинки, иностранные надписи, неизвестные нам машины, спортсмены, персонажи.

Для взрослого человека это была бумажка.

Для мальчишки конца семидесятых — маленькое окно в другой мир.

Примерно как сегодня новая приставка, которую ещё никто в классе не видел.

Только тогда этот мир не продавался в магазине за углом.

Он иногда появлялся совершенно случайно.

Например, на Красной площади.

Практически каждый советский пионер мечтал попасть на Красную площадь.

Это было место не просто из учебника истории.

Мы видели её по телевизору, в газетах, на фотографиях. Там проходили парады, стояли Кремлёвские стены, ходили люди из разных стран.

И вот однажды нам объявили:

— Наш класс едет в Москву.

В классе наступила такая тишина, будто нам сообщили не о поездке, а о подготовке к полёту на другую планету.

Правда, через несколько минут началось обсуждение более практических вопросов.

— А мороженое в ГУМе будет?

— А сколько денег брать?

— А в Мавзолей точно зайдём?

Классная руководительница сразу почувствовала опасность.

Она знала: дети могут выдержать многое, но если дать им слишком много информации заранее, они начинают планировать собственную программу.

— Главное, — сказала она, — дисциплина. Вы представляете нашу школу.

Мы все серьёзно кивнули.

В тот момент каждый из нас представлял школу по-своему.

Учителя представляли стройных пионеров с аккуратными галстуками.

Мы представляли Москву.

В день поездки все старались выглядеть образцовыми.

Белые рубашки.

Красные галстуки.

Причёски, которые родители пытались сделать красивыми, а школа требовала сделать аккуратными.

Классная руководительница несколько раз пересчитала нас.

Это было её любимое занятие.

Она могла пересчитать класс утром.

Потом через десять минут.

Потом ещё раз перед автобусом.

Казалось, если она перестанет считать, половина класса немедленно растворится в воздухе.

И, как оказалось позже, она была не совсем не права.

Красная площадь впечатлила всех.

Даже тех, кто обычно делал вид, что его ничем не удивишь.

Мы ходили, смотрели по сторонам, старались запомнить всё сразу.

Правда, через некоторое время выяснилось, что взрослые и дети по-разному воспринимают исторические места.

Взрослый смотрит на архитектуру.

Ребёнок сначала замечает:

где мороженое;

где сувениры;

где что-то интересное.

А потом нас поставили в очередь в Мавзолей.

Стояли долго.

Очень долго.

Настолько долго, что у некоторых появились первые философские вопросы.

Например:

— А сколько ещё?

Но такие вопросы в советском детстве считались не совсем правильными.

Если сказали стоять — стоим.

Если сказали идти — идём.

Даже если через полчаса ты уже не совсем понимаешь цель своего движения.

И вот именно в этот момент появился другой мир.

Сначала мы заметили иностранцев.

Они сразу выделялись.

Другие куртки.

Другие фотоаппараты.

Другие разговоры.

Они говорили между собой на языке, которого мы не понимали.

Для нас это было почти как наблюдать людей с другой планеты.

Не потому, что они были какие-то необычные.

Просто они были из мира, который существовал где-то далеко.

И вдруг оказался рядом.

А потом кто-то увидел у одного иностранца яркую упаковку.

— Жвачка...

Это слово прошло по нашим рядам быстрее любой команды.

Все забыли про очередь.

Все забыли про усталые ноги.

Даже Мавзолей на несколько минут потерял своё историческое значение.

Потому что рядом находилось настоящее чудо.

Первым решил действовать Вовка.

Почему именно он — никто потом уже не помнил.

Возможно, потому что у него было самое смелое выражение лица.

Он подошёл к иностранцу.

Остановился.

И понял страшную вещь.

Попросить он хотел.

А как попросить — не знал.

Английский язык в нашем классе тогда изучался примерно так: несколько слов, несколько правил и полное отсутствие уверенности, что всё это когда-нибудь пригодится.

Вовка вспомнил всё, что знал.

— Mister...

Иностранец улыбнулся.

Вовка замолчал.

В голове были слова.

Но они почему-то все разбежались.

Тогда он перешёл на международный язык, который понимают люди всех стран.

Жесты.

Он показал руками, что хочет что-то жевать.

Потом добавил главное слово:

— Bubble gum!

И для убедительности:

— Please!

Получилось не совсем английское предложение.

Скорее, это был первый советский вариант дипломатических переговоров.

Но иностранец понял.

Он засмеялся, достал упаковку и дал жвачку.

И в этот момент вокруг произошло маленькое чудо.

После этого началось то, что классная руководительница потом назвала «неорганизованностью».

А мы называли «обменом культурным опытом».

Один мальчишка подошёл.

Потом второй.

Потом третий.

Кто-то показывал значки.

Кто-то пытался объяснить словами.

Кто-то просто улыбался и надеялся на удачу.

Красная площадь на несколько минут превратилась в маленький международный рынок.

Только вместо денег были значки, открытки и детская смелость.

Люся пыталась восстановить порядок.

Конечно, она пыталась.

Потому что Люся была председателем совета дружины.

А председатель совета дружины не может спокойно смотреть, когда тридцать пионеров начинают действовать без утверждённого плана.

— Товарищи пионеры! Прекратить!

Но проблема была в том, что никто уже не слышал.

Не потому, что не уважали Люсю.

Просто в этот момент перед ними был другой мир.

И этот мир оказался очень громким.

— Mister!

— Please!

— Bubble gum!

Люся стояла рядом с красным галстуком и понимала страшную вещь:

против дисциплины она была подготовлена.

А против жвачки — нет.

Самым спокойным человеком оказался Михалыч.

Пока остальные бегали и пытались объяснить иностранцам свои желания, он просто наблюдал.

А потом выяснилось, что он взял с собой значки.

— Зачем? — спросили его.

Михалыч пожал плечами.

— А вдруг пригодятся.

Это был типичный ответ Михалыча.

Все думали о том, что происходит сейчас.

Он думал, что будет потом.

В итоге именно он получил больше всех жвачек.

Пока остальные открывали для себя принцип «попросить», Михалыч уже открыл принцип «обменяться».

И тогда мы впервые увидели: человек с головой иногда побеждает человека с громким голосом.

Конечно, после возвращения в школу всё выяснилось.

Мы почему-то ожидали рассказов о Москве.

О Красной площади.

О Кремле.

О впечатлениях.

Но получили разбор.

— Как вы себя вели?

Мы молчали.

— Почему подходили к иностранцам?

Опять молчали.

— Разве советский пионер должен выпрашивать?

И вот тут возник самый сложный вопрос.

Потому что никто из нас не считал, что мы выпрашивали.

Мы познакомились.

Мы улыбались.

Мы менялись.

Мы впервые увидели людей из другого мира.

Но взрослые смотрели на ситуацию иначе.

У них был порядок.

У нас было открытие.

Через много лет Иван Петрович вспоминал эту историю уже совсем иначе.

Тогда взрослые увидели нарушение дисциплины.

А мы увидели, что мир намного больше школьного двора.

Жвачка давно исчезла.

Вкладыши потерялись.

От тех упаковок ничего не осталось.

Но осталось ощущение.

Ощущение первого столкновения с чем-то новым.

Наверное, поэтому я до сих пор помню не вкус той жвачки.

Я помню момент, когда понял: за пределами привычного мира есть ещё огромный неизвестный мир.

А ещё я помню Михалыча.

Пока все пытались получить чудо, он заранее подумал, чем за него расплатиться.

И, как оказалось, это был хороший жизненный урок.

Потому что одни люди всю жизнь ждут, когда им что-то дадут.

А другие заранее думают, что они могут предложить взамен.

Письма, которые не доплыли.

Когда мне говорят, что в детстве всё было проще, я обычно улыбаюсь. Проще — это только если смотреть издалека. А если вспомнить себя мальчишкой, то окажется, что и тогда жизнь была полна серьёзных вопросов. Просто вопросы были другие: как успеть после школы на футбол, как достать интересную книгу в библиотеке, как не получить двойку за контрольную и как объяснить родителям, почему эта двойка появилась совершенно случайно и вообще не отражает твоих настоящих знаний. Но были у нас и вопросы посерьёзнее. Например, что происходит с большими и важными делами после того, как взрослые торжественно объявили, что они начинаются.

Тогда я, конечно, не умел формулировать это так. Я был обычным Ваньшей и верил, что если взрослые придумали хорошее дело, значит, оно обязательно получится. У взрослых были собрания, папки, планы и серьёзные лица. А у нас были доверие и желание сделать что-то настоящее. Наверное, поэтому тот случай с письмами школьникам из Африки я запомнил на всю жизнь. Не потому, что это была какая-то необычная история. Наоборот, всё начиналось очень правильно: хорошие слова, правильные люди, правильная идея. А закончилось старой картонной коробкой в овраге за нашим посёлком.

Но обо всём по порядку.

В нашей школе регулярно проходили политинформации. Сейчас это слово звучит немного необычно, и молодому человеку трудно объяснить, что это было. Сегодня информацию человек получает за секунды: открыл телефон — и весь мир у него в руках. А тогда информация приходила лично. Её приносил учитель, пионервожатая или, как в нашем случае, человек с завода. У нас был свой комсомольский шеф — взрослый товарищ, который приходил в школу с папкой. И вот эта папка сразу придавала ему особую важность. Обычный человек мог просто рассказать своё мнение, а человек с папкой уже выглядел так, будто за ним стоят организация, документы и несколько кабинетов.

Однажды он пришёл к нам на политинформацию, положил папку на стол и сказал, что сегодня будет разговор о международной солидарности. Михалыч тихо наклонился ко мне и прошептал: «Интересно, это когда все становятся солидными?» Я еле сдержал смех, потому что шеф уже начал рассказывать о детях далёкой Африки. Он говорил о том, что им трудно, что у многих нет таких условий для учёбы, какие есть у нас, что дети разных стран должны дружить и помогать друг другу. И вот тут произошло самое интересное: мы перестали слышать взрослые слова и услышали совсем другое. Мы услышали, что где-то далеко есть такие же мальчишки и девчонки, как мы. Они тоже ходят в школу, тоже играют, тоже хотят дружить. Только живут они очень далеко.

Когда нам предложили написать им письма, идея показалась почти удивительной. Сейчас трудно объяснить, почему обычное письмо могло вызвать такой интерес. Но тогда другой человек из другой страны был почти как гость из другого мира. Мы знали о других странах из книг, фильмов и рассказов взрослых, а тут предлагалось написать настоящему человеку. Не стране, не народу, а конкретному мальчику или девочке. Это было уже совсем другое.

На письма нам выделили целых два урока. Для нас это было почти торжественное мероприятие. В классе стало непривычно тихо. Даже те, кто обычно находил тысячу причин не писать, сидели над листами бумаги. Самым сложным оказался первый вопрос: с чего начать? «Привет» казалось слишком простым, а «дорогой друг» — слишком взрослым. Кто-то написал про школу, кто-то про свой двор, кто-то про семью. Один мальчишка задумался и сказал: «А если у него нет велосипеда, как ему объяснить, какой он?» Михалыч, как всегда, подошёл к вопросу серьёзно: «Сначала надо понять, что ему интересно. А то мы тут расскажем про телевизор, а у него, может, вообще другое важнее». Пока остальные мечтали о далёкой дружбе, Михалыч уже пытался разобраться в будущей переписке.

Люся, конечно, относилась к делу особенно ответственно. Она не писала письмо — она готовила международный документ. У неё были ровные строчки, аккуратный почерк и такое выражение лица, будто от каждой буквы зависела судьба дружбы между народами. «Нельзя просто написать “привет”», — сказала она. «Почему?» — спросили её. «Потому что это серьёзное письмо». После этого даже самые несерьёзные ребята стали писать аккуратнее. Люся умела превращать любое обычное дело в мероприятие государственного масштаба.

Потом объявили сбор подарков. И вот тут стало понятно, что письмо — это ещё не самое сложное. Написать несколько строк легко, а отдать что-то своё гораздо труднее. Кто-то принёс значок, кто-то рисунок, кто-то поделку. Один мальчишка долго стоял дома возле своей старой игрушки, решая, отдавать её или нет, потому что вещь была любимой. Но всё-таки принёс. Тогда мы ещё не знали красивых слов про благотворительность и гуманитарную помощь. Мы просто понимали простую вещь: если кому-то тяжело, надо поделиться.

Коробки с письмами и подарками собрали в классе. Она стояла у стены и выглядела почти как экспедиционный груз. Шеф с завода снова пришёл, сказал речь про дружбу народов, про важность взаимопонимания и про то, что наши письма отправятся далеко-далеко. Мы слушали и представляли, как коробка путешествует. В нашем детском воображении был корабль, море, далёкий берег и мальчик, который открывает конверт, читает наше письмо и улыбается. Тогда никто из нас не думал о том, что между отправителем и получателем существует ещё одна важная часть — кто-то должен действительно довезти это до конца.

Прошёл месяц. Потом другой. Иногда на политинформациях кто-то спрашивал: «А ответы пришли?» Нам объясняли, что такие вещи требуют времени. Почта идёт долго, расстояние большое, другая страна. Всё звучало вполне логично. Дети вообще очень доверяют взрослым. Особенно когда взрослые говорят уверенно и смотрят серьёзно.

А потом была коробка.

Мы нашли её случайно за посёлком, в старом овраге, где постоянно играли. Для взрослых это место было просто заросшей канавой с мусором и травой. Для нас — целым неизведанным миром. Там можно было найти кусок проволоки, старую деталь, доску и построить из этого что-нибудь, что в детском воображении превращалось почти в крепость. Михалыч первым заметил картонную коробку. Он вообще всегда первым замечал вещи, которые могли оказаться интересными. Открыл крышку, посмотрел внутрь и почему-то сразу перестал улыбаться.

Сначала мы подумали, что нашли что-то ценное. А потом начали доставать письма. Наши письма. Я узнал свой почерк. Михалыч нашёл своё письмо. Люся — своё идеально аккуратное послание. Там же лежали подарки, которые мы собирали. Те самые вещи, которые должны были отправиться через океан. Они лежали в коробке возле дороги, будто были обычным ненужным хламом.

Самое странное было то, что не оказалось никакого злодея. Не было человека, который специально решил всё испортить. Никто не сказал: «Давайте выбросим детские письма». Всё произошло гораздо сложнее и, наверное, поэтому смешнее. Кто-то организовал сбор. Кто-то провёл политинформацию. Кто-то собрал коробки. Кто-то, наверное, написал отчёт. Каждый сделал свой маленький кусочек работы. Только между этими кусочками где-то потерялось главное — сами письма.

Когда мы рассказали взрослым, они долго смотрели на коробку, обсуждали ситуацию и наконец сказали главное взрослое слово: «недоразумение». Это было удивительное слово. Оно подходило почти ко всему. Если что-то исчезло — недоразумение. Если что-то не сделали — недоразумение. Если результат оказался совсем не таким, как ожидали, — тоже можно было назвать недоразумением. Главное, что слово звучало спокойно и никого особенно не обвиняло.

На следующей политинформации нам снова рассказывали о дружбе народов, о помощи и о хороших делах. Мы слушали внимательно. Но теперь уже немного иначе. Не потому, что мы перестали верить в добро. Просто у нас появился первый опыт. Мы поняли одну простую вещь: хорошая идея сама по себе ещё ничего не гарантирует. Её надо довести до конца. Иначе даже самое искреннее письмо может закончить свой путь не у далёкого друга, а в коробке возле родного оврага.

Через много лет Иван Петрович часто вспоминал эту историю. Не потому, что ему было жалко старых писем. Письма давно исчезли, игрушки потерялись, а детские рисунки стали просто воспоминанием. Но тогда, в том овраге, мы получили первый настоящий урок взрослой жизни. Оказалось, что любое дело проверяется не тем, насколько красиво его объявили, не количеством правильных слов и не толщиной отчёта. Проверяется оно одним простым вопросом: а дошло ли оно туда, куда его отправляли?

Потому что письмо, написанное от чистого сердца, может не доплыть.

Особенно если кто-то забыл посадить его на корабль.

Оракул из соседнего дома

С возрастом начинаешь замечать одну забавную вещь: техника меняется гораздо быстрее человека. Мы изобретаем новые приборы, придумываем умные программы, соединяем весь мир одной кнопкой, а потом используем всё это для решения примерно тех же вопросов, которые мучили людей сотни лет назад.

Кто виноват?

Что будет завтра?

Как правильно поступить?

И самое главное:

«А нельзя ли найти кого-нибудь, кто скажет мне готовый ответ?»

Когда-то люди искали знаки на небе, потом прислушивались к гадалкам, потом стали звонить на радио и телевидение. Сейчас спрашивают у интернета и искусственного интеллекта.

А у нас в детстве был свой искусственный интеллект.

Правда, выглядел он не как современная программа.

Он сидел где-то за стеной, говорил через радиоприёмник и называл себя Оракулом будущего.

Но началось всё не с Оракула.

Началось всё с того, что взрослые решили определить наше будущее.

В конце семидесятых взрослые почему-то были уверены: в одиннадцать лет человек уже должен понимать, кем он станет.

Это было удивительное время.

Ребёнок ещё мог потерять варежки через пять минут после выхода из дома, забыть портфель в школе и не помнить, где оставил велосипед, но при этом ему спокойно говорили:

— Тебе нужно подумать о своём будущем.

Причём будущее предлагалось выбрать самостоятельно.

Нам объявили, что каждый пионер должен записаться в кружок Дома пионеров.

Наша классная руководительница пришла на собрание с папкой.

У взрослых вообще была такая привычка: если человек приходил с папкой, значит, вопрос автоматически становился серьёзнее. Даже если внутри лежал один лист бумаги.

Она положила папку на стол и сказала:

— Товарищи пионеры, сейчас перед каждым из вас стоит важная задача. Вы должны определить направление своего развития.

После слов «направление развития» класс сразу стал серьёзным.

Потому что звучало так, будто если ты выберешь не тот кружок, тебя не просто запишут не туда, а вообще отправят по неправильной дороге жизни.

Михалыч поднял руку.

— А если человек пока не знает своего направления?

— Значит, надо его найти.

— А если найдёт неправильное?

Учительница посмотрела на него.

— Тогда попробует другое.

Михалыч задумался.

— Получается, сначала выбираешь, потом проверяешь, ошибся или нет?

— Иногда так бывает.

— Тогда это похоже на контрольную.

— Почему?

— Потому что сначала надо ответить, а потом узнаешь, правильно или нет.

Учительница промолчала.

Возможно, потому что сравнение ей не понравилось.

А возможно, потому что оно было слишком точным.

Дом пионеров в те годы был настоящей фабрикой будущего.

По крайней мере, так его представляли взрослые.

За каждой дверью ребёнка ждала новая судьба.

Авиамодельный кружок.

Будущий конструктор.

Судомодельный.

Будущий капитан.

Радиокружок.

Будущий инженер.

Литературный.

Будущий писатель.

Театральный.

Будущий артист.

Шахматы.

Будущий стратег.

Правда, никто не говорил, что между дверью кружка и великим будущим обычно находятся годы скучной работы.

А это была самая неприятная часть любого будущего.

Возле авиамодельного кружка всегда было много мальчишек.

В конце семидесятых почти каждый хотел быть космонавтом.

Космонавтом быть легко.

В воображении.

Ты надеваешь скафандр, садишься в ракету и летишь.

Проблема начиналась, когда выяснялось, что перед ракетой надо сделать модель самолёта.

Один мальчишка спросил руководителя:

— А ракеты у вас будут?

— Конечно.

— А когда?

— После того как научитесь делать самолёты.

— А долго?

— Долго.

Мальчик посмотрел на деревянную модель.

— А нельзя сразу к ракете?

Руководитель спокойно ответил:

— Можно.

Мальчик обрадовался.

— Правда?

— Конечно.

— А как?

— Родиться через двадцать лет.

После этого несколько будущих космонавтов пошли смотреть другие кружки.

Потому что мечтать было приятно.

А работать почему-то требовалось уже сегодня.

В судомодельном кружке будущих адмиралов учили тому же.

Один мальчишка зашёл и сразу заявил:

— Я хочу быть капитаном.

Руководитель посмотрел на него:

— Отлично. Начинай строить корабль.

— А командовать когда?

— Когда будет корабль.

— А если я буду хорошо командовать без корабля?

— Чем?

— Людьми.

— Какими?

Мальчик задумался.

— Пока не знаю.

Руководитель вздохнул:

— Вот когда появятся люди и корабль, тогда приходи.

Мы тогда ещё не знали, что этот разговор можно было повторять во многих взрослых кабинетах.

Люся выбирала кружок с особым подходом.

Она не ходила и не смотрела.

Она анализировала.

У неё был блокнот.

У Люси вообще всё было с блокнотом.

Если бы ей поручили просто выйти во двор погулять, она бы составила план:

пункт первый — подготовка прогулки;

пункт второй — распределение участников;

пункт третий — контроль результатов.

— Куда пойдёшь? — спросил я.

— Пока собираю информацию.

— Зачем?

— Чтобы принять правильное решение.

— А нельзя просто выбрать?

Люся посмотрела на меня почти с сожалением.

— Можно.

— Ну вот.

— Но тогда можно ошибиться.

Уже тогда было понятно: Люся не искала лёгких путей.

Она искала правильные пути.

А это иногда гораздо опаснее.

Михалыч остановился возле радиокружка.

Из кабинета доносились странные звуки.

Треск.

Шипение.

Какие-то обрывки голосов.

— Там что происходит? — спросил я.

— Там люди разговаривают.

— Где люди?

— Далеко.

Руководитель кружка объяснил:

— Радио позволяет связываться с людьми в других городах и странах.

Михалыч посмотрел на прибор.

— То есть можно услышать человека, которого никогда не видел?

— Да.

Вот это его заинтересовало.

Не детали.

Не провода.

А сама мысль, что за пределами твоего двора существует огромный мир.

Первые недели мы учились слушать эфир.

Хотя, если честно, большую часть времени мы просто крутили ручки и делали серьёзные лица.

Настоящий специалист всегда должен выглядеть так, будто он понимает происходящее.

Даже если не понимает.

Однажды один мальчишка сказал:

— Кажется, я поймал сигнал.

Все замолчали.

Из динамика послышалось:

— Ш-ш-ш... кххх...

— Что это?

— Не знаю.

— Тогда почему сказал, что поймал?

— Потому что звучало уверенно.

Это был первый случай, когда мы столкнулись с вещью, которая потом много раз встречалась во взрослой жизни.

Уверенный голос часто принимают за знание.

Оракул появился вечером.

Мы сидели в кружке, когда из динамика пошёл сильный шум.

Потом голос:

— Я Оракул будущего.

Все замолчали.

Даже руководитель поднял голову.

— Какой ещё Оракул?

Голос ответил:

— Я знаю события, которые произойдут завтра.

И вот тут случилась удивительная вещь.

Обычный человек сказал несколько слов — и все сразу начали думать, правда это или нет.

Хотя никто не спросил главное:

«А почему мы вообще должны ему верить?»

Первый вопрос был простой:

— Оракул, будет ли завтра дождь?

Ответ:

— Будет.

На следующий день пошёл дождь.

Михалыч сказал:

— Совпадение.

Но его почти никто не слушал.

Потому что совпадение — это скучно.

А чудо — интереснее.

Следующий вопрос был серьёзнее:

— Оракул, будет ли завтра контрольная по математике?

Пауза.

— Будет.

В кружке стало тихо.

— А отменить можно?

Ответ:

— Я Оракул будущего, а не директор школы.

После этого Оракул получил почти официальный статус.

Потому что он не только знал будущее.

Он ещё и разговаривал так, будто имеет право.

Через несколько дней началось самое интересное.

Оракулу стали задавать вопросы обо всём.

— Кто выиграет футбол?

— Будет ли проверка дневников?

— Кого вызовут к доске?

Один мальчишка спросил:

— Оракул, делать ли мне сегодня уроки?

Ответ:

— Делать.

Мальчик расстроился.

Но сделал.

На следующий день сказал:

— Всё-таки работает.

Михалыч спросил:

— А если бы он сказал не делать?

— Тогда не сделал бы.

— А если бы получил двойку?

Мальчик подумал.

— Тогда сказал бы, что Оракул ошибся.

Вот тут даже Михалыч улыбнулся.

Потому что человек всегда умеет устроить так, чтобы быть правым.

Люся тем временем создала комиссию.

— Какую ещё комиссию? — спросили мы.

— По изучению феномена Оракула.

— Зачем?

— Для объективной оценки.

— Кто будет оценивать?

— Мы.

— А если мы ошибёмся?

Люся спокойно открыла блокнот.

— Тогда создадим дополнительную группу проверки.

И тут стало понятно: Оракул может ошибиться.

А комиссия — никогда.

Потому что комиссия всегда может создать ещё одну комиссию.

Даже взрослые заинтересовались.

Руководитель радиокружка сначала говорил:

— Это обычная шутка.

Через неделю говорил:

— Но явление интересное.

Ещё через неделю:

— Нужно изучить влияние Оракула на коллектив.

Мы тогда не поняли, почему взрослые тоже начали искать смысл в обычном голосе.

Сейчас понимаю.

Взрослым тоже иногда хочется, чтобы кто-то другой сказал им, что делать.

Но Михалыч начал расследование.

Он заметил странность.

Оракул появлялся всегда вечером.

Перед ответом иногда был слышен кашель.

Иногда звон кружки.

Иногда чей-то голос на фоне.

— Он не из будущего.

— Откуда знаешь?

— Потому что будущее не пьёт чай.

Разгадка оказалась простой.

Оракулом был обычный радиолюбитель из соседнего дома.

Он просто решил пошутить.

Он знал расписание школы.

Слышал разговоры.

Иногда угадывал.

А иногда люди сами помогали ему казаться умнее.

Когда мы пришли к нему, он сначала испугался.

Потом рассмеялся.

— Так это вы меня за будущим искали?

Михалыч ответил:

— Хотели проверить.

— И что выяснили?

Михалыч пожал плечами.

— Что люди очень любят верить тому, кто говорит уверенно.

Взрослый посмотрел на него.

— Хорошо сказал.

Через много лет Иван Петрович иногда вспоминал Оракула из соседнего дома.

Тогда мы искали ответы в радиоприёмнике.

Теперь ищем их в интернете.

Тогда человек с паяльником мог стать мудрецом для десятка мальчишек.

Теперь человек с камерой может стать мудрецом для миллионов.

Технологии изменились.

Человек — почти нет.

Ему всё так же хочется услышать:

«Я знаю, что будет дальше».

Наверное, поэтому главный дефицит всех времён — не информация.

Информации сейчас столько, что иногда человек тонет в ней.

Главный дефицит — желание самому разобраться.

Хотя это самый сложный кружок.

И, судя по всему, самый непопулярный.

Потому что в остальных кружках обещают сделать из тебя инженера, капитана или великого специалиста.

А здесь предлагают всего лишь научиться думать.

А это, как показала вся история человечества, самая трудная профессия.

Лайки на ватмане

Иногда мне говорят, что раньше не было социальных сетей. Наверное, просто забыли школьные коридоры, стенгазеты и толпы ребят возле ватмана. Мы тоже хотели быть услышанными, обсуждали новости и даже имели своих «звёзд». Только вместо интернета у нас были кнопки, клей и один выпуск в неделю.

Сейчас многие уверены, что социальные сети появились тогда, когда у человека появился телефон с камерой и возможность рассказать всему миру, что он ел на завтрак, куда пошёл вечером и какое у него настроение в понедельник утром.

Это не совсем так.

Человеку никогда не требовался интернет, чтобы рассказывать о себе.

Ему достаточно было иметь стену, кусок бумаги и уверенность, что другим очень интересно его мнение.

В конце семидесятых годов у нас в школе уже существовала настоящая социальная сеть.

Правда, вместо смартфонов были кнопки.

Вместо лайков — толпа возле стенда.

Вместо комментариев — надписи карандашом на полях.

А вместо удаления неудачной публикации — надежда, что завтра её наконец снимут.

Называлась эта сеть просто:

стенгазета.

Сейчас блогер говорит:

— Я развиваю личный бренд.

В нашем детстве человек говорил:

— Я отвечаю за стенгазету.

По сути, это была одна и та же работа.

Нужно было привлечь внимание.

Нужно было придумать тему.

Нужно было сделать так, чтобы люди остановились именно возле твоего места.

Только современный человек сидит перед экраном, а советский пионер стоял возле ватмана с ножницами и пытался ровно вырезать буквы.

Хотя проблемы были одинаковые.

Как заинтересовать людей?

Что написать?

Почему вчера у соседа статья собрала всех, а твоя важная заметка про сбор макулатуры осталась незамеченной?

Когда объявили конкурс школьных стенгазет, наша школа превратилась в маленькое издательство.

Каждый класс решил доказать, что именно у него самая талантливая редакция.

Главным редактором нашей газеты, конечно, стала Люся.

Другого варианта не существовало.

Если бы в школе объявили конкурс на человека, который лучше всех организует конкурс, Люся бы сначала создала оргкомитет, потом возглавила его и уже потом победила.

Она пришла на первое собрание с блокнотом.

Конечно, с блокнотом.

У Люси без блокнота даже поход в столовую выглядел бы как сложный проект.

— Итак, — сказала она, — нам необходимо определить структуру редакции.

Михалыч поднял руку:

— А писать кто будет?

— Авторы.

— Кто?

Люся посмотрела в блокнот.

— Этот вопрос требует дополнительного обсуждения.

— А когда газета выйдет?

— После завершения подготовительного этапа.

Михалыч подумал.

— А если подготовительный этап будет дольше самой газеты?

Люся спокойно ответила:

— Значит, подготовка была качественной.

Тогда мы ещё не знали, что это был первый урок современной работы: иногда главное — не сделать дело, а правильно организовать процесс вокруг него.

Первую неделю мы пытались делать правильную газету.

Писали про успехи.

Про хорошие оценки.

Про общественно полезные дела.

Получалось очень правильно.

И совершенно неинтересно.

Статья:

«Наш класс занял первое место по сбору макулатуры».

Возле неё никто не стоял.

Плакат:

«Учиться — наша главная задача».

Все проходили мимо.

А потом Михалыч написал заметку:

«Как мы запускали модель ракеты и почему она решила лететь не туда».

И вдруг произошло чудо.

Возле стенгазеты собралась толпа.

Потому что там были не достижения.

Там были люди.

Там был смех.

Там кто-то узнал себя.

Тогда мы впервые открыли главный закон любой социальной сети:

полезное читают, когда надо.

А смешное — всегда.

Первой звездой нашей школьной социальной сети стал Михалыч.

Причём совершенно случайно.

Он написал заметку о том, как мы пытались сделать модель ракеты.

С точки зрения серьёзной науки статья была слабой.

Зато там была жизнь.

Там было написано, как один мальчишка перепутал детали, как ракета вместо запуска улетела в кусты, как весь двор потом два часа её искал.

Народ прочитал.

Народ смеялся.

На следующий день Михалыча начали узнавать.

Сначала в своём классе.

Потом в соседнем.

А однажды к нему подошёл первоклассник.

— Вы Михалыч?

— Да.

— Можно автограф?

Михалыч даже растерялся.

— Зачем?

Первоклассник посмотрел на него с уважением:

— Вы в стенгазете.

Вот тогда мы впервые увидели, как рождается настоящая известность.

Человек ещё ничего особенного не сделал.

Но его уже знают.

А это, как выяснилось позже, одна из самых странных особенностей популярности.

После этого Михалыч начал чаще заглядывать к стенгазете.

Сначала просто посмотреть.

Потом проверить, висит ли его статья.

Потом узнать, кто что написал.

— Когда следующий выпуск? — спросил он однажды.

— Через неделю.

— Долго.

— Почему?

Михалыч пожал плечами.

— Ну, люди ждут.

Вот тут началась настоящая слава.

Потому что сначала человек хочет внимания.

А потом внимание начинает требовать от него новых поступков.

Правда, популярность имела и обратную сторону.

Однажды утром возле стенгазеты собралась большая толпа.

Мы подошли и увидели фотографию Михалыча.

На фотографии кто-то пририсовал ему огромные усы.

Причём очень качественные.

Не просто две полоски.

Настоящие усы.

С характером.

Михалыч сначала возмутился:

— Кто это сделал?

Никто не признался.

Потом он посмотрел внимательнее.

— Вообще-то неплохо.

Люся была в ужасе.

— Это нарушение оформления!

— Почему?

— Потому что стенгазета должна быть серьёзной.

Михалыч показал на толпу:

— Но теперь её все смотрят.

Люся замолчала.

Потому что возник вопрос, который до сих пор решают все редакторы мира:

что важнее?

Правильно?

Или интересно?

Потом появились первые комментарии.

Только тогда они были не под публикацией.

Они были прямо на газете.

Кто-то написал:

«А почему про наш класс ничего нет?»

Кто-то:

«Не согласен».

Кто-то просто нарисовал смешную рожицу.

Люся ходила с тряпкой и стирала надписи.

— Нельзя портить газету, — говорила она.

Михалыч спросил:

— А если людям хочется что-то сказать?

— Пусть скажут редакции.

— А если редакция не согласна?

Люся задумалась.

— Тогда редакция объяснит, почему она права.

Михалыч улыбнулся:

— Значит, комментарии будут?

— Нет.

— А что будет?

— Обратная связь.

Мы тогда не знали этого слова.

Но механизм уже существовал.

Когда пришло время конкурса стенгазет в Доме пионеров, началась настоящая борьба.

Одна школа представила идеальную газету.

Там всё было красиво.

Все фотографии ровные.

Все подписи правильные.

Все ученики выглядели счастливыми.

Настолько счастливыми, что было понятно: в жизни такого класса никто никогда не видел.

Михалыч посмотрел и сказал:

— А где люди?

Ему ответили:

— Здесь показаны достижения коллектива.

— А люди?

— Люди помогают достигать.

То есть людей в газете не было.

Были только результаты.

Наша газета выглядела хуже.

Буквы были немного кривые.

Кое-где были исправления.

Один рисунок вообще пришлось наклеивать два раза.

Зато возле неё стояли ученики.

Они спорили.

Смеялись.

Обсуждали.

И комиссия оказалась в сложном положении.

По правилам победить должна была самая правильная газета.

Но больше всего людей было возле нашей.

А люди, как выяснилось, иногда портят даже самые хорошие планы.

Через много лет, когда появились настоящие социальные сети, я иногда вспоминал нашу стенгазету.

Все говорили:

— Вот теперь у людей появилась возможность рассказывать о себе.

А я думал:

Нет.

Эта возможность была всегда.

Просто раньше нужен был ватман.

Теперь нужен телефон.

Раньше был школьный коридор.

Теперь весь мир.

Раньше тебе пририсовывали усы на фотографии, и надо было ждать следующего выпуска.

Теперь один неудачный снимок может путешествовать по интернету годами.

Но главное осталось прежним.

Человеку хочется, чтобы его заметили.

Чтобы его услышали.

Чтобы кто-то остановился и сказал:

«Интересно».

Наверное, поэтому меняются технологии, появляются новые сети и новые способы общения.

А самая древняя социальная сеть остаётся прежней.

Она называется просто:

желание человека сказать:

«Посмотрите на меня. Я здесь».

Ставка на спорт

Когда сегодня я вижу людей, которые сидят перед компьютерами, смотрят таблицы, графики и с таким серьёзным видом объясняют, почему именно сейчас нужно принять правильное решение, я всегда вспоминаю Михалыча.

Конечно, сегодня всё стало гораздо солиднее. У людей есть программы, электронные таблицы, аналитические платформы и специальные слова, которые сразу делают разговор важным. Человек может десять минут объяснять, почему вероятность победы составляет определённый процент, и все вокруг кивают, потому что никто не хочет выглядеть человеком, который не понимает современную науку.

У Михалыча ничего этого не было.

У него была школьная тетрадь в клеточку, карандаш, банка из-под варенья для денег и старая лавочка возле третьего подъезда.

Но главное у него было то же самое.

Уверенность.

Уверенность, что если достаточно внимательно всё посчитать, жизнь наконец перестанет вести себя неправильно.

Михалыч появился в нашем дворе в конце семидесятых и сразу отличился.

Пока мы после школы бросали портфели и бежали во двор, он сначала изучал ситуацию.

Он мог стоять возле футбольного поля пять минут, не произнося ни слова.

Это настораживало.

Обычный мальчишка либо играет, либо кричит, либо мешает другим играть.

Михалыч наблюдал.

— Что ты делаешь? — спросил его однажды Петька.

— Анализирую.

— Что?

— Процесс.

— Какой процесс?

Михалыч показал на поле.

— Игровой.

Мы тогда ещё не знали, что это первый случай появления управленца в нашем дворе.

Всё началось с футбола.

Наш двор играл против соседнего.

Для нас это была просто игра.

Для взрослых — повод обсудить жизнь.

Возле поля уже сидели специалисты.

То есть мужчины с лавочки.

— Наши сегодня выиграют, — сказал дядя Коля.

— Почему?

— Чувствую.

Это был очень популярный метод анализа.

Если человек старше сорока лет что-то чувствует, спорить с этим практически невозможно.

Михалыч слушал.

Потом спросил:

— А если вы уверены, почему не поставить?

— Что поставить?

— Деньги.

Все посмотрели на него.

— Ты чего придумал?

Михалыч пожал плечами.

— Организовать можно.

Именно в этот момент во дворе родилась новая отрасль экономики.

На следующий день появилась тетрадь.

На первой странице было написано:

«Спортивное прогнозное управление».

Мы смеялись.

— Почему управление?

— Потому что серьёзно.

— А если просто написать «ставки»?

Михалыч посмотрел на нас почти с жалостью.

— Тогда это будет выглядеть несерьёзно.

Вот тогда мы впервые поняли важную вещь.

Иногда название важнее содержания.

Если написать на сарае «хозяйственный объект», люди начинают относиться к нему уважительнее.

Через неделю у Михалыча была настоящая организация.

Был директор.

Михалыч.

Был аналитический отдел.

Михалыч.

Была бухгалтерия.

Опять Михалыч.

Была служба контроля.

Тут возник вопрос.

— А кто тебя будет проверять?

Михалыч задумался.

Это был первый случай, когда система столкнулась с проблемой.

Через минуту он сказал:

— Создадим комиссию.

— Кто будет в комиссии?

Он посмотрел на Люсю.

Так Люся получила первую должность контролёра.

Она тогда ещё не знала, что спустя годы люди будут получать зарплаты за то, чем она занималась бесплатно возле третьего подъезда.

Через месяц Михалыч представил первый отчёт.

Он собрал собрание.

Настоящее.

С повесткой.

На листочке было написано:

Анализ деятельности.Пути развития.Повышение эффективности.Присутствовали четыре человека.

Но Михалыч говорил так, будто перед ним сидел совет директоров.

— За прошедший период организация показала рост.

— Какой рост?

— Значительный.

— В чём?

— В активности.

— А деньги?

Михалыч открыл тетрадь.

— Деньги работают.

— Где?

— В системе.

— А система где?

Он посмотрел на лавочку.

— В стадии развития.

Все молчали.

Никто ничего не понял.

Но почему-то всем стало ясно: человек занимается серьёзным делом.

Самое интересное началось, когда Михалыч решил создать рейтинг игроков.

Каждому присваивались баллы.

За гол.

За пас.

За дисциплину.

За перспективность.

Через неделю выяснилось, что сам Михалыч занимает первое место.

— Почему ты первый? — спросил Вовка.

— За вклад в развитие.

— А ты сколько голов забил?

Михалыч задумался.

— Это не входит в мои функции.

— А что входит?

— Организация.

Так мы узнали, что самый ценный игрок иногда тот, кто вообще не выходит на поле.

Тогда появился Вовка.

И это был настоящий конкурент.

Михалыч верил цифрам.

Вовка верил жизни.

— Ты всё неправильно считаешь, — сказал Вовка.

— Почему?

— Потому что людей не считаешь.

— Люди — это тоже данные.

— Нет.

— Почему?

— Потому что они могут передумать.

Это был аргумент, который Михалыч долго не мог принять.

Потому что в его таблице не было графы:

«Человек сделал глупость».

Хотя именно её надо было поставить первой.

Кульминация наступила в финальном матче.

Команды договорились.

Но сделали это настолько хорошо, что всё сломали.

Одна команда поставила против себя.

Вторая тоже.

Начался великий матч.

Первый нападающий вышел один на один.

Все замерли.

Он ударил.

Мимо.

На пять метров.

— Ты куда?!

— Ошибся.

— Настолько?

— Хотел наверняка.

Через минуту другой игрок оказался перед пустыми воротами.

Он остановился.

Посмотрел.

И спокойно отправил мяч в сторону.

— Ты что делаешь?!

— Соблюдаю договор.

Потом вратарь одной команды вообще отошёл от ворот.

— Ты куда?

— Не хочу мешать.

— А если забьют?

— Тогда вернусь.

Вратарь другой команды поймал мяч, подошёл к нападающему и сказал:

— Давай ещё раз попробуй.

Через пятнадцать минут счёт был ноль-ноль.

Все играли.

Никто не хотел играть.

Все старались проиграть.

И никто не мог.

Михалыч сидел на лавочке с лицом человека, который увидел крах собственной экономической модели.

— Это невозможно.

— Почему?

Он открыл тетрадь.

Закрыл.

— Потому что я не предусмотрел людей.

Люся записала:

— Основная проблема выявлена.

— Какая?

Она подняла глаза.

— Человек.

После этого пришли родители.

Организацию закрыли.

Лавочка осталась.

Тетрадь исчезла.

Банка из-под варенья вернулась на кухню.

Михалыч снова стал обычным мальчишкой.

Хотя, думаю, внутри себя он уже никогда им не был.

Через много лет я встретил Михалыча.

— Чем занимаешься?

— Аналитикой.

— Опять?

— Теперь официально.

— Научился предсказывать?

Он улыбнулся.

— Конечно.

— И что предсказываешь?

— Что люди опять всё испортят.

— Тогда зачем считаешь?

Михалыч пожал плечами.

— Чтобы убедиться.

И тут я понял.

Мир изменился.

Раньше Михалыч сидел на лавочке с тетрадью.

Теперь люди сидят перед экранами.

Раньше были копейки.

Теперь большие деньги.

Раньше были дворовые команды.

Теперь целые индустрии.

Но главное осталось прежним.

Человек всё так же уверен, что всё рассчитал.

А потом появляется жизнь.

И делает ход, которого не было ни в одной таблице.

Даже у Михалыча.

Экзамен государственной важности

Когда сейчас наступает май, я без всяких новостей понимаю: страна опять сдаёт экзамены. Достаточно послушать родителей.

— У нас математика двадцать девятого.

Именно у нас. Не у сына и не у дочери — у нас. Ребёнок пишет, мама волнуется, папа оплачивает подготовку, бабушка интересуется, нельзя ли как-нибудь повлиять на результат сверху, а родственники уже успели обсудить два варианта дальнейшей судьбы: в первом ребёнок поступает, делает карьеру и примерно к тридцати годам становится уважаемым человеком, во втором — не набирает нескольких баллов и почему-то сразу оказывается дворником. Промежуточных профессий в состоянии родительской тревоги обычно не существует.

Словом, экзамен теперь — мероприятие семейное, общественное и местами почти государственное.

А я в такие минуты вспоминаю конец семидесятых и наш первый настоящий школьный экзамен. Мы тоже боялись. И шпаргалки писали, и слухи собирали, и родители спрашивали, почему за весь год нельзя было выучить то, что теперь требуется выучить за три дня. Просто никто тогда ещё не догадался построить вокруг детского страха отдельную отрасль народного хозяйства.

Хотя один человек был близок.

Михалыч.

После истории со спортивным прогнозным управлением мы вообще стали относиться к Михалычу настороженно. Если он долго молчал и смотрел в одну точку, это означало, что через несколько дней во дворе или школе появится какая-нибудь новая система. Остальным детям для создания неприятностей требовались спички, рогатка или хотя бы футбольный мяч. Михалычу хватало тетради.

Важнейший этап жизни

Всё началось совершенно буднично. Наша математичка Анна Сергеевна в конце урока закрыла журнал, сняла очки и сообщила, что в конце года у нас будет экзамен. Класс затих. Даже Петька, который обычно воспринимал слова учителя как звуковое сопровождение к собственным мыслям, поднял голову.

— Настоящий? — спросил он.

Анна Сергеевна посмотрела на него поверх очков.

— А какой ещё?

— Ну… чтобы если не сдал, то всё?

— Что — всё?

Петька не знал. Но по лицу было видно, что представлял он примерно конец образования, исключение из общества и, возможно, немедленную отправку куда-нибудь, где людям уже не требуется знание дробей.

— Не сдашь — подготовишься и пересдашь, — сказала Анна Сергеевна.

— И всё?

— А что ты ещё хочешь?

— Ничего. Меня устраивает.

И на перемене Петька совершенно спокойно отправился играть.

Мы тоже сначала успокоились.

Ошибка состояла в том, что вечером мы рассказали об экзамене родителям.

Уже на следующий день выяснилось, что никакого «и всё» не существует. Оказывается, впереди у нас был важнейший этап жизни, от которого зависело если не всё, то значительная часть того, о чём мы до этого даже не подозревали.

Первой эту мысль принесла в школу мама Серёжки. Она специально пришла к Анне Сергеевне выяснить, как именно сын должен готовиться, сколько часов в день, какие темы повторять и не повлияет ли возможная тройка на его дальнейшую судьбу.

— Пусть учебник откроет, — сказала Анна Сергеевна.

Мама Серёжки явно ожидала более сложной методики.

— А дополнительно?

— Задачи пусть решает.

— Какие?

— Из учебника.

— А специальные?

Анна Сергеевна снова сняла очки.

— Какие специальные?

— Экзаменационные.

— Он сначала обычные пусть научится.

Мама Серёжки ушла не вполне удовлетворённая. Ей явно казалось, что школа скрывает какую-то более серьёзную технологию.

А процесс уже начался.

Через неделю родители знали об экзамене больше нас. Они обменивались сведениями возле магазина, в очереди за молоком, на лавочках и в автобусе. Одна мама слышала, что «в этом году особенно будут дроби». Другая знала женщину, чья сестра работала в соседней школе и якобы сказала, что «налегают на геометрию». Третья сообщила самое страшное:

— В этом году усложнили.

Кто усложнил, что именно и по сравнению с каким годом — никто не знал.

Но слово пошло.

И тут ожил Михалыч.

Гарантированная подготовка

Он появился в школе с новой тетрадью.

Мы сразу насторожились.

На обложке было написано:

«Система гарантированной экзаменационной подготовки».

— Почему гарантированной? — спросил Вовка.

Михалыч посмотрел на него с некоторым сожалением.

— Потому что без гарантии никто не поверит.

— А ты гарантируешь?

— В определённых пределах.

— В каких?

Михалыч немного подумал.

— Это зависит от результата.

Мы тогда ещё не знали, что перед нами одна из самых надёжных форм гарантии: если всё получилось — система сработала, если не получилось — случай был сложный.

Михалыч начал собирать информацию. И тут выяснилось, что обычная советская школа конца семидесятых была насквозь пронизана разведывательными сетями. У каждой уборщицы имелись сведения. У каждого старшего брата — опыт. У каждой девочки, которая случайно прошла мимо учительской, могла оказаться информация государственной важности.

Первую сенсацию принесла Люся.

— Анна Сергеевна сегодня сказала «дроби».

Михалыч замер.

— Где?

— В коридоре.

— Кому?

— Не слышала.

— До уроков или после?

— После.

Михалыч немедленно открыл тетрадь.

— Значит, дроби.

— Почему?

Он посмотрел на нас так, словно дальнейшее образование некоторым из присутствующих уже действительно не требовалось.

— Вы вообще умеете делать выводы?

На следующий день произошло событие ещё более серьёзное. Серёжка видел Анну Сергеевну с циркулем.

Это уже была не информация.

Это было доказательство.

Михалыч собрал срочное совещание прямо возле школьного стенда, где висели расписание дежурств и призыв беречь учебники.

— Геометрия, — объявил он.

— Откуда знаешь?

— Циркуль.

— И что?

Михалыч посмотрел на Вовку как на человека, добровольно отказавшегося от разума.

— Учитель математики идёт по школе с циркулем за две недели до экзамена. Что это значит?

Вовка пожал плечами.

— Что у неё циркуль.

Михалыч отвернулся. С такими людьми аналитика была бессильна.

Следующие три дня половина класса строила окружности. Мы вписывали их, описывали, проводили радиусы, диаметры и хорды. Петька дошёл до такого состояния, что в столовой увидел тарелку и мрачно сказал:

— Опять окружность.

На четвёртый день выяснилось, что циркуль Анна Сергеевна просто несла учителю черчения.

— Ну вот, — сказал Вовка. — Твоя система.

Михалыч даже не дрогнул.

— Это ничего не меняет.

— Как не меняет? Ты три дня говорил про геометрию.

— Зато мы её повторили.

— Но ты говорил, что она будет.

Михалыч поправил тетрадь.

— Я говорил о высокой вероятности.

Вот за это качество я всегда уважал Михалыча. Жизнь могла полностью опровергнуть его прогноз, но победить его в споре не могла.

Позднее я встречал таких людей и среди взрослых. У них уже не было пионерских галстуков, зато появились должности.

Надёжный источник

Через несколько дней Вовка пришёл в школу с таким лицом, что стало понятно: теперь серьёзная информация есть и у него.

— У меня вопросы.

Мы окружили его.

— Какие?

— Экзаменационные.

Даже Михалыч насторожился.

— Откуда?

Вовка понизил голос.

— Источник.

— Какой?

— Надёжный.

— Кто?

— Не могу сказать.

К концу второй перемены о секретном источнике знала половина класса, к концу уроков — почти вся школа. Тайна держалась исключительно благодаря тому, что каждый, кому её сообщали, обещал никому больше не рассказывать.

На следующий день выяснилось, что источник — старший брат Вовки, сдававший этот экзамен четыре года назад.

— И что он помнит? — спросил Михалыч.

— Два вопроса.

— Из скольких?

— Неважно.

Михалыч возмутился:

— Информация устаревшая.

Вовка пожал плечами.

— Зато настоящая.

Так в нашем классе возникли две научные школы. Михалыч представлял системную аналитику. Вовка — инсайдерскую информацию. Мы метались между ними и постепенно всё меньше открывали учебник.

Моя мама некоторое время наблюдала за этим спокойно. Потом однажды вечером увидела, как я вместо решения задач переписываю в отдельную тетрадь сведения о том, какие темы предположительно будут на экзамене.

— Это что?

— Подготовка.

Она полистала тетрадь.

— А задачи где?

— Потом.

— Почему потом?

— Сначала надо понять, что попадётся.

Мама помолчала.

— А если попадётся то, чего здесь нет?

Я даже удивился.

— Не должно.

— Кто сказал?

— Михалыч.

Мама положила тряпку, которой вытирала стол.

— Михалыч учитель?

— Нет.

— Отличник?

— Нет.

— Он уже сдавал этот экзамен?

— Нет.

— Тогда почему ты его слушаешь?

Вопрос оказался неожиданно сложным.

Я подумал и честно ответил:

— Потому что он уверенно говорит.

Мама посмотрела на меня очень внимательно.

— Ваня, запомни эту причину. Она тебе ещё много раз в жизни встретится.

Как выяснилось впоследствии, мама обладала куда более сильной системой прогнозирования, чем Михалыч.

Народные методы

Чем ближе был экзамен, тем меньше люди доверяли обычной учёбе и тем больше — дополнительным средствам.

Серёжка сообщил, что перед экзаменом нельзя мыть голову.

— Почему?

— Знания смоются.

Это известие быстро распространилось. Через несколько дней мама Серёжки сама пришла выяснять, почему сын ходит с таким видом, будто готовится не к математике, а к экспедиции.

— В ванну!

— Мне нельзя.

— Почему?

— Экзамен.

— А ноги экзамен тоже сдавать будут?

На этом народная методика столкнулась с родительской властью и потерпела поражение.

Петька пошёл другим путём. Кто-то сказал ему, что если положить учебник под подушку, знания ночью перейдут в голову. На следующий день он пришёл мрачный.

— Не работает.

Михалыч заинтересовался.

— Что именно?

— Учебник под подушкой.

— А ты его открывал?

Петька остановился.

— Нет.

Михалыч задумался.

— Тогда эксперимент некорректный.

Вечером Петька повторил опыт с открытым учебником. Утром сообщил:

— Всё равно ничего.

— Значит, нужен более длительный контакт, — заключил Михалыч.

Анна Сергеевна, случайно услышав этот разговор, сказала:

— Попробуйте ещё глазами читать. Иногда помогает.

Этот метод показался нам подозрительно простым.

Человеческий фактор

За неделю до экзамена Михалыч устроил пробную работу. Рассадил нас на лавочках во дворе, раздал задания и объявил:

— Время пошло.

Сам стал ходить между нами, заложив руки за спину.

— А ты чего не пишешь? — спросил Петька.

— Контролирую.

— А сам когда?

— Потом.

— Почему?

— Организатор не может одновременно участвовать в процессе.

Петька поднял голову:

— А экзамен за тебя тоже организатор сдавать будет?

Это был тяжёлый удар по системе.

На следующий день Михалыч писал пробную работу вместе со всеми.

Получил три с плюсом.

Вовка долго рассматривал оценку.

— Как же так? У тебя система.

Михалыч изучил свою работу.

— Система хорошая.

— А тройка?

— Человеческий фактор.

— Какой?

Михалыч вздохнул.

— Мой.

Это был первый случай, когда он официально признал собственное существование проблемой.

День экзамена

К экзамену наш класс подошёл в состоянии, в каком обычно подходят если не к эвакуации, то по крайней мере к событию, после которого жизнь должна стать другой. В школьном коридоре пахло натёртым полом, мелом и тем особенным летним воздухом, который уже тянул с улицы каникулами, но до них ещё требовалось каким-то образом дожить.

У каждого имелась собственная система безопасности. Серёжка положил пятак в ботинок на счастье и минут через двадцать начал хромать. Люся принесла две ручки, три карандаша, ластик, линейку, запасную линейку и точилку.

— Зачем две линейки? — спросил я.

Она посмотрела на меня как на человека, который совершенно не готов к взрослой жизни.

— А если первая сломается?

— Как?

— Не знаю. Поэтому и запасная.

Михалыч пришёл с двумя ручками, тремя карандашами, линейкой, ластиком и бутербродом.

— Бутерброд зачем?

— На случай затяжного экзамена.

— Он два часа.

— Вот именно.

Только Петька пришёл с одной ручкой.

Люся ужаснулась:

— А если она перестанет писать?

— У кого-нибудь возьму.

Перед ней стоял человек без резервного плана, и это её почти физически беспокоило.

Когда раздали задания, наступила такая тишина, что было слышно, как Серёжка под партой пытается вытащить из ботинка счастливый пятак, который уже окончательно перестал приносить счастье и начал натирать пятку.

Я посмотрел на свои вопросы.

Ничего страшного.

Рядом сидел Михалыч. Он открыл лист, прочитал первую задачу, потом вторую, потом снова первую. Лицо у него постепенно стало таким, какое бывает у руководителя, которому только что сообщили, что пятилетний план составлен прекрасно, но завод по неизвестной причине выпускает совершенно другое изделие.

— Этого не должно быть, — прошептал он.

— Чего?

— Этой задачи.

— Почему?

— У меня другая информация.

— Откуда?

— Из трёх источников.

— И что теперь?

Михалыч снова посмотрел на лист.

— Два источника вызывают серьёзные сомнения.

— А третий?

— Третий уже исключён.

Анна Сергеевна подняла голову.

— Михайлов, вы с кем разговариваете?

— Анализирую ситуацию.

— Анализируйте молча.

И Михалычу пришлось совершить то, чего его система всеми силами пыталась избежать.

Вспоминать то, чему нас учили весь год.

После катастрофы

Экзамен мы сдали.

Никого не выгнали из школы. Никого не отправили на лесоповал. Родители постепенно вернулись к обычной жизни. Земля продолжила вращаться вокруг Солнца, хотя ещё неделю назад некоторые взрослые явно сомневались, что после возможной тройки это имеет смысл.

Петька, который готовился меньше всех и единственный не обладал ни системой, ни источниками, ни прогнозами, получил четвёрку.

Михалыч получил тройку.

Он вышел из класса мрачный. Вовка встретил его в коридоре.

— Ну что?

— Сдал.

— Сколько?

— Три.

— А система?

Михалыч нахмурился.

— Требует доработки.

Петька подошёл:

— Может, просто учить надо было?

Михалыч посмотрел на него с настоящим сожалением.

— Петька, если всё просто учить, зачем тогда система?

И вот тут спорить было совершенно невозможно.

Большой интернет

Прошло почти полвека. У детей вместо наших тетрадей появились компьютеры. Вместо Вовкиного старшего брата — интернет. Вместо слуха о циркуле — чаты, курсы, прогнозы, пробники, интенсивы, разборы, марафоны и специалисты, которые точно знают, что именно нужно сделать ребёнку для правильного будущего.

Иногда я слышу, как родители говорят:

— Мы в этом году сдаём.

И невольно оглядываюсь. Хочется увидеть ребёнка. Потому что он, возможно, ещё не знает, что экзамен уже сдаёт вся семья.

Недавно я встретил Михалыча.

Он, конечно, занимается аналитикой. Я почему-то даже не удивился.

— Михалыч, ты теперь научился всё правильно прогнозировать?

Он посмотрел на меня поверх очков. Очки у него теперь действительно были.

— Конечно.

— И как?

— Люди всё равно делают не то, что должны.

— Тогда зачем прогнозируешь?

Михалыч пожал плечами.

— Работа такая.

И тут я понял, что ничего особенно не изменилось.

Просто в конце семидесятых у нас был один Михалыч с тетрадкой.

А теперь интернет большой.

Пионер Петрович и вертикальный транспорт

Сегодня ребёнку довольно трудно объяснить, что когда-то лифт мог быть развлечением. Не средством передвижения, не частью дома, а именно развлечением — бесплатным, коллективным, многоразовым и, что особенно ценилось в нашем возрасте, совершенно бессмысленным.

Сейчас ребёнку дают телефон. Там игры, ролики, социальные сети, бесконечные уровни и возможность несколько часов подряд водить пальцем по стеклу, после чего на вопрос «Что делал?» совершенно честно ответить: «Ничего». У нас в конце семидесятых телефон, если вообще был, стоял дома в коридоре, был привязан проводом к стене и для развлечений решительно не годился. Попробуй посиди возле него часа три — уже через пять минут мать спросит, зачем ты снял трубку и не звонишь ли случайно в другой город. Поэтому технический прогресс развлекал нас иначе.

И однажды в нашем рабочем посёлке построили шестнадцатиэтажный дом.

До этого посёлок был устроен разумно. В основном пятиэтажки. Человек поднимался на пятый этаж своими ногами и по дороге успевал подумать о жизни. Если нёс картошку — думал особенно глубоко. А тут среди привычных домов выросла одноподъездная шестнадцатиэтажная башня. Мы ходили смотреть на неё ещё во время строительства. Шестнадцать этажей! Если задрать голову, казалось, что верхние жильцы будут получать погоду немного раньше остальных.

Но главным чудом был не сам дом.

В доме имелся лифт.

Даже два — пассажирский и грузовой.

Сейчас это звучит примерно как сообщение: «В доме была лестница». Но тогда в нашем посёлке лифт был почти космической техникой. Нажимаешь кнопку — где-то внутри дома начинает гудеть механизм, загорается лампочка, раздвигаются двери, и перед тобой появляется маленькая металлическая комната, способная сама отвезти человека на шестнадцатый этаж. Причём бесплатно.

Для мальчишки конца семидесятых это было примерно как сегодня получить новую игровую приставку, безлимитный интернет и письменное разрешение родителей пользоваться всем этим круглосуточно.

Естественно, мы освоили дом раньше жильцов.

Пионерами мы вообще были настоящими. Образцовыми — главным образом на торжественной линейке.

Бесплатный аттракцион

Первые несколько дней мы просто катались. Первый этаж — шестнадцатый. Шестнадцатый — первый. Потом десятый. Потом четвёртый. Потом снова шестнадцатый. Никакой практической необходимости в этих перемещениях не существовало, но это никого не беспокоило. Сегодня человек тоже может два часа переходить с одной страницы на другую, ничего там особенно не находя. У нас хотя бы менялась высота над уровнем моря.

Первое время мы ездили чинно: вошли пять человек, нажали кнопку, приехали, вышли. Потом снова вошли. Но любая новая техника проходит у мальчишек одни и те же стадии. Сначала интересно, как она работает. Потом интересно, что она умеет. А потом обязательно появляется человек, который спрашивает:

— А интересно, сколько сюда народу влезет?

У нас таким человеком, естественно, оказался Михалыч.

Он долго изучал металлическую табличку в кабине.

— Тут грузоподъёмность написана.

— Ну и что?

— Проверить надо.

Я уже тогда должен был насторожиться. В устах Михалыча слово «проверить» обычно означало, что техническому устройству в ближайшее время станет тяжело.

Сначала в грузовой лифт вошло десять человек.

Поехал.

Добавили ещё троих.

Поехал.

Ещё двоих.

Поехал.

В какой-то момент обычное катание превратилось в научную задачу. По двору разошлась информация:

— В шестнадцатиэтажке лифт проверяют!

Народ потянулся.

— Ещё одного давай.

В кабине становилось тесно. Стояли плечом к плечу, животом к спине и местами совершенно непонятно кому принадлежавшими локтями.

— Всё, — сказал кто-то. — Больше не влезет.

Из глубины кабины раздался голос Михалыча:

— Влезет.

— Куда?

— Уплотняйтесь.

Мы уплотнились.

Втиснули ещё одного.

Двери начали закрываться и снова открылись.

— Кто мешает?

— У меня нога!

— Убери.

— Куда?!

— Внутрь.

Совет был правильный, но внутреннего пространства уже практически не существовало. Наконец ногу каким-то образом распределили между остальными участниками испытаний, двери сошлись.

Наступила тишина.

Михалыч нажал шестнадцатый этаж.

Лифт сказал:

«Дёрг».

И остался стоять.

Мы переглянулись.

— Всё?

— Что всё?

— Не едет.

Михалыч нажал кнопку ещё раз.

Лифт повторил:

«Дёрг».

Но технический прогресс категорически отказывался везти нас наверх.

— Перегруз, — сказал кто-то.

— Не доказано, — немедленно возразил Михалыч.

— Нас тут человек двадцать пять!

— И что?

— На табличке меньше написано!

— Там килограммы написаны.

Это полностью меняло ситуацию, потому что сколько мы весили, никто не знал.

Весовой вопрос

Началась первая в истории нашего двора коллективная оценка населения по массе.

— Петька тяжёлый.

— Почему сразу я?!

— Ты толстый.

— Я не толстый!

— А какой?

Петька задумался.

— Крупный.

Он уже тогда понимал значение правильной терминологии.

— Пусть Петька выйдет.

— Почему я?

— Для чистоты эксперимента.

— Сам выходи!

Возник первый конфликт науки с испытуемым.

Наконец Петьку вытолкнули наружу. Двери закрылись.

Лифт дёрнулся.

Не поехал.

Снаружи немедленно раздался торжествующий голос:

— Ну?!

Михалыч задумался.

— Значит, дело не только в тебе.

— Тогда обратно пустите!

Петьку снова впихнули.

Потом кто-то предложил выпустить самого тяжёлого.

И тут наступила тишина.

Потому что одно дело — участвовать в передовом эксперименте. И совсем другое — официально признать себя самым тяжёлым человеком рабочего посёлка.

Все начали втягивать животы.

— Я вообще мало вешу.

— Я тоже.

— У меня кости лёгкие.

— Откуда знаешь?

— Чувствую.

Михалыч попытался внести порядок.

— Нужны объективные данные.

— Весов нет.

— Тогда визуально.

После слова «визуально» эксперимент чуть не закончился дракой, потому что визуально каждый считал наиболее подходящим для выхода соседа.

В конце концов выставили троих.

Лифт закрылся.

Дёрнулся.

И поехал.

Внутри раздался такой вопль победы, будто мы не уменьшили нагрузку на подъёмный механизм, а запустили человека в космос.

На шестнадцатом этаже Михалыч подвёл итог:

— Значит, предел находится где-то между.

— Между чем?

— Между тем количеством, когда едет, и тем, когда уже не едет.

Наука получила первый результат.

Чистота эксперимента

Нормальный человек на этом успокоился бы. Но нормальные люди редко двигают дворовую науку вперёд. На следующий день возник естественный вопрос: где именно проходит предел?

Если с двадцатью двумя лифт едет, а с двадцатью пятью не едет, что происходит с двадцатью тремя? А с двадцатью четырьмя?

Сегодня для таких испытаний существуют инженеры, расчёты и техника безопасности.

У нас существовали каникулы.

Набрали двадцать три.

Поехал.

Двадцать четыре.

Поехал.

Для решающего испытания не хватало одного человека. В этот момент мимо проходил мальчик из соседнего двора.

— Иди сюда.

— Зачем?

— Надо.

Он вошёл.

В детстве объяснения «надо» обычно достаточно, особенно если вокруг стоят двадцать четыре человека, которым явно известно что-то интересное.

Двери закрылись.

Лифт поехал.

— Есть!

Михалыч сиял.

Мы миновали пятый этаж. Шестой. Седьмой. Восьмой.

А где-то между восьмым и девятым лифт остановился.

Просто остановился.

Не открыл двери.

Не дёрнулся.

Технический прогресс взял паузу.

Первые секунд тридцать мы держались мужественно.

— Чего стоим?

— Наверное, автоматика.

— Какая?

— Защитная.

— От чего?

Кто-то подумал.

— От нас.

Это прозвучало неприятно.

Один предложил открыть двери руками.

Другой немедленно сказал:

— Нельзя.

— Почему?

— В шахту упадём.

Все попытались отодвинуться от дверей. Отодвигаться было некуда.

До этого шахта лифта была для нас понятием отвлечённым. Теперь она внезапно материализовалась где-то прямо под ногами.

И тут чей-то голос спросил:

— А трос может оборваться?

Вот этого вопроса задавать не следовало.

Наступила другая тишина.

Михалыч сказал:

— Главное — без паники.

— А кто паникует?

— Пока никто.

— Тогда зачем сказал?

— На перспективу.

Кто-то из глубины кабины сообщил:

— Я домой хочу.

— Сейчас поедем.

— Откуда знаешь?

Михалыч немного помолчал.

— Должен.

— А если не должен?

На этот вопрос у науки ответа не имелось.

Наконец откуда-то снаружи раздался взрослый голос:

— Что вы там делаете?!

Мы обрадовались.

И тут же поняли, что появился другой вопрос: что отвечать?

— Застряли! — крикнул Михалыч.

— Я вижу! Сколько вас там?

Мы переглянулись.

— Немного!

— Сколько?!

Михалыч быстро оценил ситуацию.

— Человек пятнадцать!

Из глубины кабины возмущённо крикнул Петька:

— Нас двадцать пять!

Ему немедленно закрыли рот.

Так я впервые увидел, как статистика уточняется непосредственно перед передачей руководству.

Нас освободили. Кто именно — лифтёр, электрик или какой-то взрослый человек, уже понимавший устройство мира значительно лучше нас, — сейчас не помню. Но разговор после освобождения запомнился.

— Вы что, ненормальные?!

Мы молчали.

— Лифт для чего сделан?

Михалыч тихо ответил:

— Для перевозки людей.

— Вот именно!

Михалыч посмотрел на нас.

По его лицу было видно, что формально мы всё делали правильно.

Развивать эту мысль он благоразумно не стал.

Нам запретили перегружать лифт, кататься без дела, нажимать все кнопки подряд и вообще приближаться к техническому прогрессу без уважительной причины.

Мы пообещали.

Причём совершенно искренне.

Особенно те, кто простоял между восьмым и девятым этажами.

Новое направление науки

Домой я пришёл уже практически взрослым человеком.

— Где был? — спросила мама.

— Гулял.

Этого объяснения тогда обычно хватало. Родителям вообще сообщали далеко не все подробности детства. Думаю, поэтому они и жили спокойнее.

На следующий день мы снова пришли к шестнадцатиэтажке.

Не потому, что были глупыми.

Просто вопрос грузоподъёмности был в основном изучен.

Требовалось новое направление исследований.

И тут кто-то сказал:

— А обязательно людей возить?

До сих пор считаю эту фразу одним из наиболее опасных поворотов инженерной мысли в истории нашего посёлка.

Голубей у нас было много.

Времени ещё больше.

Контент, который летал

Голубей ловили возле больших пищевых баков. Метод был старый и вполне надёжный. Крышку немного приподнимали, подпирали палкой, внутрь бросали хлеб или зерно, к палке привязывали верёвку и отходили.

Голуби относились к происходящему подозрительно.

И правильно делали.

Особенно их должен был настораживать тот факт, что несколько пионеров прячутся за углом, держат верёвочку и старательно делают вид, будто совершенно не интересуются птицами.

Когда голубь залезал внутрь, дёргали.

Крышка хлопала.

Из бака начинало доноситься возмущённое хлопанье.

Дальше птиц доставляли к шестнадцатиэтажке.

Но просто посадить голубей в лифт было недостаточно. Они прекрасно понимали, что открытая дверь предназначена для выхода, и немедленно пользовались этой возможностью.

Поэтому была разработана технология.

Один держал голубей.

Второй нажимал кнопку.

Третий следил за дверями.

Михалыч руководил.

Двери начинали сходиться.

— Рано.

Ещё немного.

— Рано.

Щель становилась уже.

— Давай!

Голубей быстро запускали внутрь.

Двери закрывались.

За ними начиналось сердитое хлопанье крыльев.

Всё.

Система заряжена.

Теперь оставалось главное.

Ждать.

Мы прятались неподалёку.

Лифт стоял.

Голуби сидели внутри.

Мы сидели за углом.

— Может, сами вызовем? — шептал кто-нибудь.

Михалыч возражал:

— Нет. Должно быть естественно.

Вот что удивительно: при всей сомнительности эксперимента нас чрезвычайно волновала чистота условий.

Наконец кто-нибудь из жильцов нажимал кнопку вызова.

Где-то наверху начинал работать механизм.

— Пошёл!

Мы выглядывали из-за угла.

Лифт спускался.

Первый этаж.

Остановка.

Перед дверями стояла, например, совершенно мирная бабушка с двумя сумками. Она пришла домой, купила картошки, хлеба, молока и собиралась совершить простейшее действие — подняться к себе.

Двери разъезжались.

И из лифта ей навстречу вылетала стая голубей.

С хлопаньем крыльев.

С перьями.

И с совершенно понятным желанием немедленно покинуть новейшее достижение жилищного строительства.

Бабушка отскакивала.

Сумка падала.

Картошка разбегалась по подъезду значительно организованнее нас.

Один голубь летел к выходу. Другой почему-то вверх по лестнице. Третий мог развернуться и снова залететь в кабину.

А из-за угла раздавался звук, который окончательно выдавал организаторов.

Потому что десять мальчишек могут прекрасно спрятаться.

Но десять мальчишек совершенно не способны тихо смеяться.

— Ах вы!.. Стойте!.. Я сейчас вам!..

И начиналась вторая часть программы.

Беговая.

С бабушками было проще.

Но иногда лифт вызывал мужчина.

И некоторые мужчины почему-то совершенно не интересовались научной стороной вопроса.

Они сразу бежали за нами.

Обратная связь от аудитории тогда тоже была мгновенная.

Иногда аудитория бежала следом.

Главным условием удачного эксперимента становилось вовремя покинуть территорию исследования.

Сегодня я понимаю, что мы фактически изобрели пранк. Только слова такого не знали. Камеры у нас не было. Интернет отсутствовал. Подписчиков — человек десять, причём все сидели рядом за углом.

Монетизации тоже никакой.

Зато контент был живой.

Иногда даже летал.

Конец свободной науки

Потом дом начал заселяться окончательно. Приезжали машины, люди таскали шкафы, диваны, ковры, телевизоры, велосипеды. В окнах появились занавески, на этажах — постоянные жители.

И выяснилась неприятная вещь.

У взрослых на наш великолепный экспериментальный комплекс имелись собственные планы.

Они почему-то считали, что лифт нужен, чтобы подниматься домой. Причём только тогда, когда действительно надо. Что кнопки не следует нажимать все сразу. Что голубям в кабине вообще делать нечего.

Фантазия у взрослых была крайне ограниченная.

Но хуже всего — они начали нас узнавать.

— Опять вы?!

Это означало конец эпохи.

Нас стали гонять. Где-то появились замки. Кто-то обещал пожаловаться родителям. Какой-то мужчина однажды сказал, что если ещё раз увидит нас возле лифта, то «разговор будет другой».

Что именно он собирался изменить в разговоре, мы выяснять не стали.

Через несколько месяцев шестнадцатиэтажка превратилась в самый обычный жилой дом.

Там поселились люди.

И заниматься наукой стало практически невозможно.

Пользовательские испытания

Сейчас я захожу в лифт совершенно спокойно. Нажимаю нужный этаж и еду. Иногда один. Иногда с двумя-тремя людьми. И никому из нас не приходит в голову позвать ещё двадцать человек, чтобы выяснить реальные возможности оборудования.

Прогресс всё-таки существует.

Недавно рядом со мной в лифт вошёл мальчишка лет двенадцати. Двери закрылись, кабина поехала, а он всю дорогу смотрел в телефон.

Мы поднялись этажей на десять.

Он даже головы не поднял.

Я посмотрел на него и подумал: вот ведь какое поколение. Едет в металлической комнате, которая сама тащит его на высоту нескольких десятков метров, — и ему скучно.

Хотел даже спросить:

— Молодой человек, а вы знаете, сколько сюда народу помещается?

Но вовремя промолчал.

Потому что в моём возрасте человек уже должен понимать: детям нельзя передавать весь накопленный жизненный опыт.

Особенно экспериментальный.

А тот первый шестнадцатиэтажный дом я всё равно вспоминаю с благодарностью. Взрослые построили его для жилья, установили лифты для перевозки людей и сделали всё строго по проекту.

А потом пришли мы.

И начались пользовательские испытания.

Пионер Петрович и противопожарная безопастность

После того как в нашем рабочем посёлке построили первый шестнадцатиэтажный дом, жизнь мальчишек заметно обогатилась. Взрослые почему-то считали, что построили жильё. Мы довольно быстро выяснили, что это не совсем так. Они построили огромный технический центр, просто сами об этом ещё не знали.

Лифты мы освоили первыми. Но вскоре обнаружилось, что шестнадцатиэтажка буквально набита другими достижениями цивилизации. На этажах стояли пожарные шкафы, внутри которых аккуратно лежали свёрнутые пожарные рукава. В школе нам объясняли, что общественное имущество надо беречь. Мы с этим совершенно не спорили. Вопрос заключался исключительно в том, каким именно способом его лучше беречь.

Однажды кто-то из ребят притащил один такой рукав во двор. Кто именно — сейчас уже не помню. Думаю, это даже хорошо. Некоторые фамилии история совершенно правильно оставляет неизвестными.

Рукав лежал на земле длинный, плоский, тяжёлый и пока абсолютно бесполезный.

— И чего с ним делать? — спросил я.

— Не знаю.

Это немного настораживало. Обычно мы сначала находили вещь, а уже потом начинали выяснять, зачем она нам понадобилась. Взрослые почему-то поступали наоборот, и поэтому технический прогресс у них шёл значительно медленнее.

Государственная вещь ищет применение

Первое время пожарный рукав использовали без всякой системы. Его растянули по двору, потом свернули, кто-то попробовал использовать вместо каната. Петька приложил конец ко рту и крикнул:

— Алло!

С другого конца ничего полезного не произошло.

— Не телефон, — установили мы.

Потом кто-то предложил привязать рукав к велосипеду.

— Зачем?

— Не знаю.

Предложение отклонили из-за недостаточной научной проработки.

Михалыч в первоначальных исследованиях вообще не участвовал. Он пришёл позже, когда пожарный рукав уже лежал во дворе и постепенно терял общественный интерес. Поднял его, дёрнул, посмотрел на металлический наконечник.

— Прочный.

— И что?

— Ничего.

Михалыч бросил рукав обратно.

Это было обидно. Хорошая государственная вещь пропадала без применения.

А потом мы пошли купаться.

И вот там всё изменилось.

Инженерная мысль приходит к реке

Наш посёлок стоял у реки. В одном месте берег был высокий и крутой, а над водой росли большие старые деревья. Летом там собиралась половина посёлка. Купались, ныряли, прыгали с берега и вообще использовали водоём значительно разнообразнее, чем предполагали учителя по технике безопасности.

Тарзанки там делали и раньше — из верёвок. Но верёвка материал несовершенный. Тонкая режет ладони. Толстую ещё надо найти. Старая может оборваться. Короткая не позволяет нормально вылететь над водой.

Кто именно первым вспомнил о пожарном рукаве, теперь уже не установить.

Кто-то сказал:

— А если из него тарзанку?

Мы остановились.

Вот теперь рукав обрёл смысл существования.

Через полчаса его уже тащили к реке. На берегу выбрали дерево — толстое, старое, с мощной веткой над водой. Рукав перекинули, прикинули длину.

Не хватает.

Вот тут появился Михалыч.

Он посмотрел на дерево.

На воду.

На короткий рукав.

Потом повернулся в сторону шестнадцатиэтажки.

— Там ещё есть.

Никто ничего не сказал.

Но все поняли.

Так в нашем проекте появился отдел снабжения.

Второй рукав

Со вторым рукавом дело пошло веселее. Принесли его довольно быстро, хотя сегодня я предпочитаю не восстанавливать технические подробности этой операции.

— А если заметят? — спросил кто-то.

— Что?

— Что рукава нет.

Михалыч пожал плечами:

— Пожара же сейчас нет.

В двенадцать лет это казалось вполне серьёзным аргументом.

На концах рукавов имелись металлические соединения, с которыми мы некоторое время боролись коллективно. Крутили, совмещали, стучали, спорили. Петька предложил принести молоток.

— Зачем?

— Чтобы лучше соединилось.

— А если сломаешь?

Петька задумался.

Молоток решили пока не применять.

Наконец два рукава каким-то образом превратились в один очень длинный.

Михалыч дёрнул.

— Держит.

Я тоже дёрнул.

— А человека?

Он посмотрел на меня.

— Сейчас узнаем.

После этой фразы все почему-то сделали шаг назад.

Испытания на крупном организме

Рукава закрепили на дереве. Потянули. Повисли вдвоём. Потом втроём.

Держит.

Оставалось провести натурные испытания.

— Кто первый?

Все посмотрели друг на друга.

Михалыч предложил:

— Петька.

— Почему опять я?!

— Ты крупный.

— Я не крупный!

Мы посмотрели на него.

Петька вздохнул.

— Ну, допустим, крупный. И что?

— Если тебя выдержит — всех выдержит.

Тут Петька даже немного расправил плечи. Впервые особенности его телосложения оказались общественно полезными.

Он взялся за рукав.

— А точно не оборвётся?

— Он пожарный.

— И что?

— Давление держит.

— Какое?

Михалыч ответил:

— Большое.

Техническая консультация закончилась.

Петька отошёл подальше, разбежался, схватился за рукав.

Рукав натянулся.

Дерево издало какой-то звук.

— Трещит! — крикнул кто-то.

— Не дерево! — заорал Михалыч.

— А что?!

Михалыч прислушался.

— Не знаю! Не мешайте!

Но Петька уже летел.

Человек он был на земле основательный, широкий и совершенно не предназначенный для авиации. Однако над рекой неожиданно приобрёл лёгкость.

— А-а-а-а-а!

Потом отпустил рукав и вошёл в воду тем местом, которым человек обычно входит только в кресло.

БУХ!

Вода поднялась прилично.

Мы замерли.

Секунда.

Вторая.

Из воды появилась голова Петьки.

Он отфыркался и заорал:

— Ещё раз!

Всё.

Испытания закончились.

Объект приняли в эксплуатацию.

Курорт поселкового значения

Слух о новой тарзанке разошёлся быстро. Сначала пришёл соседний двор. Потом ребята постарше, девчонки, старшеклассники. Через несколько дней возле дерева уже существовала очередь.

Пожарные рукава оказались великолепным материалом. Широкие, прочные, держаться удобно, длина прекрасная. Разбегаешься с крутого берега, вылетаешь над водой, отпускаешь руки — и летишь.

— Во вещь!

— Дай ещё!

— Не задерживай!

Постепенно начали подходить взрослые.

Сначала они держались независимо.

Один мужчина остановился возле дерева, посмотрел и сказал:

— Детский сад.

Мы продолжали прыгать.

Он постоял.

— А крепко хоть?

— Крепко.

Постоял ещё.

— Не оборвётся?

— Петьку выдержало.

Мужчина посмотрел на Петьку.

Эта информация его убедила.

— Ну-ка подержи часы.

Через минуту он уже разбегался.

— Дядь Коль, очередь!

— Я один раз!

Он схватился за рукав и полетел.

— У-у-у-ух!

Плюхнулся. Вылез из воды совершенно счастливый.

— Хорошая штука!

И сразу полез наверх.

— Вы же один раз.

— Я нормально не раскачался.

Так мы впервые увидели, что взрослый человек отличается от ребёнка главным образом наличием часов, которые перед прыжком надо кому-нибудь отдать.

Потом пришёл дядя Витя с женой.

— Вы чего тут устроили? — спросил он.

Никто не ответил.

Дядя Витя посмотрел на прыгающих. Потом на рукав. Потом на реку.

— Крепкая?

— Крепкая.

— Витя, — сказала жена.

— Я просто посмотрю.

Он посмотрел.

Потом снял рубашку.

— Витя!

— Один раз!

Через минуту над рекой летел ещё один представитель взрослого населения.

— У-у-ух!

Жена стояла на берегу.

— Ты взрослый человек!

Дядя Витя вылез из воды.

— Последний раз!

Через некоторое время прыгала уже и жена.

После этого вопрос о воспитании молодёжи временно был снят.

Происхождение товара

К середине лета тарзанка стала поселковой достопримечательностью. На ней катались дети, подростки, взрослые мужчины и некоторые женщины. Особенно взрослые хвалили качество.

— Вот это материал!

— Такая не оборвётся.

— Где взяли?

На последний вопрос мы отвечали неохотно.

— Нашли.

— Где?

— Там.

Взрослых такой ответ обычно устраивал. Главное, чтобы очередь двигалась.

Особенно полюбил тарзанку дядя Витя. Он уже перестал делать вид, что проходит мимо случайно. Приходил купаться, аккуратно складывал вещи и несколько раз подряд летал над рекой.

— Молодёжь хоть что-то полезное придумала, — одобрительно говорил он.

До одного воскресенья.

В тот день на берег пришёл мужчина из нового шестнадцатиэтажного дома. Искупался. Увидел тарзанку. Посмотрел, как прыгают.

— Хорошая?

— Отличная.

Он тоже попробовал.

Разбежался.

Полетел.

Плюхнулся.

Вылез довольный.

— Вот это вещь!

Пошёл второй раз.

И тут произошла неприятность.

Он слишком внимательно посмотрел на рукав.

Взял его рукой, пощупал, рассмотрел металлическое соединение.

Лицо его стало меняться.

— Погодите...

Мы насторожились.

— Это что?

— Тарзанка, — ответил кто-то.

— Я вижу, что тарзанка. Из чего?

Молчание.

Он снова посмотрел на соединение.

— Это же пожарный рукав!

Михалыч сказал:

— Похож.

— Как это «похож»?! Я в шестнадцатиэтажке живу! У нас такие в пожарных шкафах!

Кто-то из младших, ещё не имевший достаточного опыта общения со взрослыми, радостно сообщил:

— Теперь не во всех.

Наступила тишина.

— Что значит «не во всех»?!

Младшего отодвинули назад.

Но было поздно.

Мужчина посмотрел на один рукав. На соединение. На второй.

— Их что... два?!

Мы молчали.

— Вы ДВА пожарных рукава сняли?!

Михалыч решил, что ситуацию ещё можно спасти.

— Одного не хватало.

После этой фразы общественность проснулась окончательно.

Возвращение нравственности

Люди, которые ещё несколько минут назад стояли в очереди, внезапно вспомнили о противопожарной безопасности.

— Это же государственное имущество!

— А если пожар?!

— Совсем распустились!

Громче всех возмущался дядя Витя.

Тот самый, который за последние две недели испытал государственное имущество, наверное, раз двадцать.

— Снять немедленно!

Я не выдержал.

— Дядь Вить, вы сами прыгали.

Он посмотрел на меня.

— Я не знал.

— Но вам нравилось.

— Не переводи разговор.

— Вы сегодня четыре раза прыгнули.

— Это было до того, как я узнал!

— А сейчас уже не нравится?

— Сейчас другое дело!

— Какое?

Дядя Витя рассердился.

— Ты мне тут не умничай!

На этом логическая часть дискуссии закончилась.

Нас построили возле дерева.

— Кто придумал?

Все молчали.

— Кто?!

Кто-то посмотрел на меня. Я — на Петьку. Петька — на Михалыча.

Михалыч посмотрел на реку.

— Коллективно.

— Кто снял рукава?

Молчание.

— Кто?!

Михалыч осторожно поправил:

— Мы их не сняли.

Мужчина растерялся.

— А что вы сделали?!

— Временно взяли.

— На всё лето?!

— Мы собирались вернуть.

— Когда?!

Михалыч подумал.

— После купального сезона.

Ему посоветовали помолчать.

— А если бы пожар?!

— Но пожара же не было.

После этого Михалычу посоветовали помолчать уже значительно убедительнее.

Иногда хорошая защита отличается от плохой только тем, что человек вовремя перестаёт защищаться.

Восстановление законности

Тарзанку сняли.

За несколько недель эксплуатации рукава немного изменились. Были мокрые, грязные, местами зелёные от травы и пахли рекой.

— И это обратно в пожарный шкаф?! — возмутился мужчина.

Михалыч оживился:

— Мы высушим.

Его снова попросили не участвовать в обсуждении.

Рукава понесли обратно.

Процессия получилась торжественная и печальная. Впереди шли взрослые, восстанавливавшие законность. За ними — мы.

Дядя Витя нёс один конец рукава и всю дорогу возмущался:

— Додумались! Пожарные рукава снять! Тарзанку сделать!

Я шёл рядом.

Мне очень хотелось напомнить, что ещё утром он называл эту же вещь «шикарной».

Но жизненный опыт уже понемногу накапливался.

Я промолчал.

Потом были родители.

Потом воспитательная беседа.

Потом ещё одна.

Противопожарную безопасность нам объяснили настолько подробно, что несколько дней лично мне не хотелось иметь отношения ни к огню, ни к воде.

Михалыч попытался сообщить:

— Но рукава целые.

Это была ошибка.

Потом добавил:

— И пожар не случился.

Это была вторая ошибка.

На этом научная дискуссия была закрыта административными методами.

Обычная верёвка

На следующий день мы снова пришли к реке.

Дерево стояло на месте.

Река тоже.

Только тарзанки не было.

Нашли где-то обычную верёвку. Привязали. Она оказалась короче, тоньше, натирала руки и раскачивалась хуже. Но лето продолжалось, поэтому выбирать не приходилось.

Первым из взрослых появился дядя Витя.

Он спустился к воде, посмотрел на новую верёвку, потрогал, дёрнул.

Скривился.

— А тот рукав где?

Мы посмотрели на него.

— Вернули.

— Куда?

— В пожарный шкаф.

Дядя Витя ещё раз дёрнул верёвку.

Вздохнул.

— Жалко.

Мы молчали.

Он посмотрел на дерево, потом на реку.

— Хорошая была вещь.

И пошёл купаться.

Сейчас я, конечно, понимаю, что взрослые тогда были совершенно правы. Пожарный рукав обязан лежать в пожарном шкафу и ждать пожара. Тут даже спорить не о чем.

Но кое-что я понял ещё тогда.

Принципы у взрослого человека — вещь очень крепкая.

Особенно после того, как он сам уже напрыгался.

Пионер Петрович и лампочка Ильича

В конце семидесятых технический прогресс приходил в наш рабочий посёлок не то чтобы медленно, а как-то выборочно. На заводе он уже был, в учреждениях местами наблюдался, а до магазина доходил не весь. В магазине лежала обычная лампочка накаливания: сорок ватт — пожалуйста, шестьдесят — пожалуйста, сто — тоже можно. А некоторые достижения науки существовали отдельно от населения. Население знало, что они где-то есть, и от этого интересовалось ими особенно сильно.

И вот построили у нас первый шестнадцатиэтажный дом. Одноподъездный, огромный, по нашим поселковым меркам почти небоскрёб. До этого вокруг стояли в основном пятиэтажки, а тут шестнадцать этажей, лифты, мусоропровод, пожарные шкафы — полный технический прогресс сразу. Взрослые ходили вокруг и говорили: «Вот как теперь строят». Мы тоже так считали, только понимали эту фразу несколько шире.

Особенно нас поразило освещение. На этажах висели длинные белые люминесцентные лампы. Сейчас этим никого не удивишь, потом пришли светодиоды и отправили их туда же, куда кассетные магнитофоны и телефонные будки. А тогда мы увидели такие лампы впервые. В наших магазинах их ещё не продавали. Где-то на заводах они уже светили, в каких-то учреждениях, наверное, тоже, но домой такую просто пойти и купить было нельзя. А в новом доме они висели совершенно открыто, прямо над головой, что со стороны проектировщиков, как выяснилось позднее, было довольно смелым решением.

Щёлкнешь выключателем — лампа моргнёт. Потом ещё раз. Внутри что-то щёлкнет, трубка немного подумает, стоит ли ей вообще связываться с нашим рабочим посёлком, и вспыхнет ровным белым светом. Не то что обычная лампочка Ильича: висит жёлтая, горячая и освещает главным образом саму себя и ближайшие полтора метра социализма. А эта светила сразу везде. Говорили ещё, что электричества она ест меньше. Нас это особенно поражало. Вещь светит больше, а ест меньше. Уже одно это казалось подозрительно хорошим.

Первое время мы вели себя исключительно прилично. Приходили, включали, смотрели. Выключали. Снова включали. Если бы в тот момент нас застала пионервожатая, она могла бы совершенно спокойно доложить директору, что дети проявляют интерес к достижениям отечественной промышленности.

— Хватит щёлкать.

— Я проверяю.

— Что?

— Как включается.

— Ты уже десять раз проверил.

— Результат должен быть устойчивым.

Так бы эти лампы, возможно, спокойно и провисели до следующей технической революции, если бы среди нас не оказалось аквариумистов.

Рыбы требуют прогресса

Аквариумистика у нас была делом серьёзным. Гуппи, меченосцы, моллинезии, сомики, улитки. Рыб меняли, мальков раздавали, растения добывали друг у друга. Компрессоры покупали или мастерили сами. Некоторые самодельные аппараты гудели так, что ночью родители ставили вопрос ребром: либо рыбы дышат, либо семья спит.

Особенно плохо было с освещением. К аквариуму ставили настольную лампу, подвешивали патрон, приспосабливали обычную лампочку. Она грелась, светила пятном, и получалось, что три гуппи живут при социализме, а сом в противоположном углу — где-то за Полярным кругом.

И однажды мы пришли к одному приятелю и увидели чудо.

Над его аквариумом светилась длинная белая трубка.

Та самая.

Аквариум преобразился. Гуппи блестели, меченосцы сверкали, растения зеленели. Даже сом, который обычно лежал в углу и всем своим видом показывал, что общественный строй его совершенно не интересует, теперь был прекрасно виден.

Мы посмотрели на аквариум. Потом на лампу. Потом снова на аквариум.

— Где взял?

— Достал.

Слово «достал» в те годы имело почти хозяйственно-экономическое значение. Купить — это когда вещь лежит в магазине и ты отдаёшь деньги. Достать — это когда в магазине её нет, но у приличного человека она всё-таки имеется. Каким образом вещь преодолевала расстояние между этими двумя состояниями, обычно не уточнялось.

— Где достал?

Приятель немного помолчал.

— В шестнадцатиэтажке.

— А там ещё есть?

Он удивился:

— На каждом этаже.

Вот тут технический прогресс в нашем посёлке вступил в новую фазу.

Пионерская умеренность

Надо сразу сказать: варварами мы не были. На этажах имелось несколько светильников — возле лифта, дальше по площадке, возле квартир. И никто не собирался снимать всё.

Мы всё-таки были пионерами.

— Эту берём?

— Берём.

— А вторую?

— Не трогай.

— Почему?

— Людям темно будет.

Вот это было важно. Людям нельзя, чтобы совсем темно. Немного темнее — можно.

Поэтому после нашего посещения этаж не гас. Он просто становился скромнее. Было четыре лампы — оставалось две. Лифт видно? Видно. Кнопку видно? Видно. Двери квартир видны? Видны. Значит, никакой катастрофы.

Сейчас я понимаю, что мы одними из первых в посёлке занялись оптимизацией избыточной инфраструктуры. Причём бесплатно и без привлечения консультантов.

Операция

Но довольно скоро выяснилось, что захотеть лампу значительно проще, чем её получить. Дом постепенно заселялся. Вначале по этажам можно было ходить почти свободно, потом появились жильцы. Одни уходили утром на работу, другие трудились посменно, третьи сидели с маленькими детьми, а четвёртые были пенсионерами.

Последние представляли особую опасность.

Теперь, когда я сам Иван Петрович и нахожусь на пенсии, я наконец понимаю, почему пенсионеры всё замечали. У человека появляется время. Он уже никуда особенно не торопится и поэтому может спокойно выяснить, почему пятеро мальчишек третий раз за утро едут на одиннадцатый этаж, хотя ни один из них там не живёт.

Пришлось заниматься разведкой.

— Восьмой?

— Мужик дома.

— Откуда знаешь?

— На балконе курит.

— Девятый?

— Женщина с ребёнком.

— Десятый?

— Тихо.

— Лифт ездит?

— Ездит.

— Значит, кто-то есть.

Постепенно мы выяснили, что лучшее время для технических работ — будний день, когда взрослое население в основном трудится на благо Родины. Мы даже примерно знали, кто работает посменно и в какое время появляется дома.

Если бы нашу организацию увидела классная руководительница, она бы, наверное, прослезилась. Несколько лет школа пыталась научить нас дисциплине, планированию, взаимовыручке и коллективной работе. И наконец научила.

Просто цель коллективной работы школа представляла несколько иначе.

Зачем нужна физкультура

Следующей проблемой был потолок. Высокий. Одному мальчишке до светильника не добраться.

И тут совершенно неожиданно выяснилось практическое значение уроков физкультуры.

До этого мы довольно скептически относились к упражнениям, где один человек вставал на другого, третий его держал, четвёртый страховал, а учитель ходил вокруг и кричал:

— Координация! Равновесие! Чувство товарищества!

Мы не понимали, зачем нормальному человеку в жизни потребуется стоять на плечах у другого нормального человека.

Оказалось — потребуется.

Просто учитель не мог заранее сказать зачем.

Один вставал к стене. Второй забирался ему на плечи. Третий придерживал конструкцию. Четвёртый стоял у лестницы. Пятый контролировал лифт. Иногда требовался шестой — принять лампу и обеспечить её дальнейшее перемещение.

Меньше пяти человек серьёзная электрификация аквариума вообще не получалась.

— Выше!

— Куда выше?! Ты у меня уже на голове!

— Не шатайся!

— Я не шатаюсь!

Снизу:

— Это вы оба шатаетесь!

Из-за угла:

— Тихо вы!

Сверху:

— Я почти снял!

И в этот момент раздавалось:

Динь!

— Лифт идёт!

Пирамида, которую на уроке физкультуры мы строили минут десять, разбиралась примерно за секунду.

Вот тогда мы окончательно поняли пользу среднего образования.

Ответственная должность

Стоять на атасе считалось отдельной специальностью. Такой человек не снимал лампу, не держал товарища и со стороны вообще мог показаться бездельником. Но это только со стороны.

— Сегодня я на атасе.

— Почему ты?

— Я лифт хорошо слышу.

Возразить было нечего.

Постепенно произошло естественное разделение труда. Один хорошо лазил. Другой был крепкий и годился вместо стремянки. Третий быстро снимал трубку. Четвёртый обладал хорошим слухом.

Михалыч довольно скоро нашёл своё место в производственной цепочке. Он не любил, когда на него вставали, сам наверх тоже особенно не рвался, зато замечательно говорил:

— Быстрее.

У него уже тогда проявлялись руководящие способности.

Физкультура в подъезде

Однажды разведка доложила, что этаж чистый. Время хорошее. Взрослые на работе. Пенсионеров не наблюдается.

Начали.

Один встал. Второй забрался ему на плечи. Третий страхует. Лампа уже почти снята.

И тут:

Динь!

Наблюдатель побледнел.

— Лифт!

— Куда?!

— Сюда!

— Спускайся!

— Не могу!

— Почему?!

— Лампа в руках!

— Поставь обратно!

— Не вставляется!

Двери лифта открылись.

Из кабины вышла пожилая женщина с двумя сумками и остановилась.

Перед ней находилось довольно сложное педагогическое сооружение. Один пионер стоял на плечах другого, третий держал обоих, четвёртый зачем-то выглядывал из-за угла, а верхний держал в руках длинную люминесцентную трубку.

Женщина смотрела на нас.

Мы на неё.

— Вы чего делаете?

Кто-то сказал:

— Физкультура.

Женщина посмотрела на лампу.

— Какая ещё физкультура?

— Упражнение.

— В подъезде?!

Снизу осторожно добавили:

— На координацию.

Женщина снова посмотрела на нас. Видимо, советская система образования уже тогда проводила столько разнообразных мероприятий, что полностью исключить подобную методику она не могла.

— Совсем учителя с ума посходили, — сказала она и пошла к квартире.

Мы ещё некоторое время стояли неподвижно.

— Ушла?

Человек на атасе выглянул.

— Ушла.

Сверху спросили:

— Вторую снимаем?

Михалыч подумал.

— Одной хватит.

Так жизненный опыт постепенно делал нас умереннее.

Советская система видеонаблюдения

Снять лампу было только половиной операции. Её ещё требовалось вынести из подъезда.

Люминесцентная трубка для тайного перемещения совершенно не приспособлена. В карман не положишь, под рубашку не спрячешь. Мальчик двенадцати лет с длинной белой трубкой в руках вызывает у взрослого населения определённые вопросы.

Поэтому сначала выглядывали наружу.

— Чисто?

— Нет.

— Кто?

— Бабушка на лавочке.

Это было серьёзнее лифта.

Советская бабушка возле подъезда по эффективности превосходила современную систему видеонаблюдения. Камера просто записывает. Бабушка выяснит, кто ты, чей ты, куда идёшь, что несёшь, почему не в школе, а вечером передаст всю информацию матери.

Причём без интернета и распознавания лиц.

Иногда приходилось ждать минут двадцать.

— Ушла?

— Нет.

— А чего сидит?

— Не знаю.

— Может, отвлечь?

— Чем?

Технология на этом месте заканчивалась.

Когда путь освобождался, выходили спокойно. Бежать нельзя. Бегущий мальчик с люминесцентной лампой выглядит подозрительно. Хотя спокойно идущий мальчик с люминесцентной лампой, надо признать, тоже выглядит не вполне убедительно.

Плановая экономика

Через некоторое время лампу уже нельзя было просто захотеть. Нужен был план.

— Мне лампа нужна.

— Когда?

— Сегодня.

— Сегодня нельзя.

— Почему?

— На десятом мужик дома.

— Одиннадцатый?

— Там уже брали.

— Двенадцатый?

— Женщина не работает.

— А завтра?

— Завтра после одиннадцати можно.

Получалось любопытно. В магазине ламп не было, но система их получения существовала. У системы имелись разведка, график, специализация работников, техника безопасности, логистика и наблюдение.

Не было только директора.

Хотя Михалыч постепенно к этому шёл.

Потом появился и обмен. Кому-то лампа уже не нужна — родители запретили аквариум. Другому нужна.

— Отдашь?

— А что дашь?

— Гуппи.

— Не нужны.

— Компрессор.

— Какой?

— Самодельный.

— Тем более не нужен.

— Подшипник?

Пауза.

— Какой?

Так редкая вещь, которой официально не существовало в продаже, получила совершенно понятную рыночную стоимость.

Экономика вообще удивительная наука.

Иногда товара нет.

А рынок уже есть.

«Ребята дали»

Последним рубежом оставалась квартира.

Мать встречает сына. Сын держит длинную белую трубку.

— Это что?

— Лампа.

— Я вижу, что не лыжи. Откуда?

Существовал универсальный ответ:

— Ребята дали.

«Ребята» в нашем детстве были чрезвычайно богатой организацией. Они давали моторчики, подшипники, провода, радиодетали, рыбок, книги и любые другие предметы, происхождение которых родителям лучше было не выяснять.

— Какие ребята?

Вот это уже опасный вопрос.

— Наши.

После этого следовало немедленно включать лампу.

Аквариум вспыхивал белым светом.

Мать смотрела.

— Красиво.

— Ага.

— Только с электричеством осторожно.

— Конечно.

На этом расследование обычно прекращалось.

Свет никуда не исчез

В новом доме тем временем становилось немного темнее. Именно немного. Если на площадке горели четыре лампы, оставляли две, поэтому жильцы замечали изменения не сразу.

Человек выходил из квартиры, смотрел на потолок.

— Что-то темновато.

Но кнопку лифта видно. Ступеньки видно. Соседа видно. Особых оснований для паники нет.

И человек шёл на работу.

А две недостающие лампы в это время освещали аквариумы через три двора.

То есть с точки зрения физики свет вообще никуда не исчез.

Он просто переместился.

Раньше освещал лестничную площадку.

Теперь — гуппи.

Причём гуппи, если рассуждать объективно, находились дома значительно чаще жильцов и пользовались освещением регулярнее.

Взрослые нашли решение

Не знаю, сколько времени взрослые пытались бороться с этим явлением. Возможно, ставили новые лампы. Возможно, обсуждали происходящее. Возможно, электрик несколько раз произнёс слова, которые в пионерской организации употреблять не рекомендовалось.

Но однажды мы вошли в шестнадцатиэтажку и остановились.

На потолке висела обычная лампочка накаливания.

Сорок или шестьдесят ватт.

Жёлтая.

Круглая.

Знакомая.

Мы поднялись этажом выше.

Там такая же.

Ещё выше.

Опять.

Михалыч смотрел долго.

— Всё.

— Что всё?

— Кончилось.

— Что?

Он показал наверх.

— Будущее.

Взрослые нашли гениальное решение. Они не поймали ни одного виновного, не устроили родительского собрания, не вызвали милицию и даже не подключили пионервожатую. Они просто заменили редкую, современную и страшно нужную нам вещь обычной лампочкой, которая продавалась в любом хозяйственном магазине.

И лампочки перестали исчезать.

Коммунальное хозяйство победило дефицит самым надёжным способом: заменило хорошую вещь на доступную.

Лампочка Ильича

Родители, насколько я знаю, так ничего и не узнали. Вечерами по всему посёлку светились аквариумы. Белым ровным светом. Плавали гуппи, меченосцы и сомики, совершенно не подозревая, сколько коллективизма, дисциплины, физической подготовки и разведывательной работы потребовалось для улучшения их жилищных условий.

Получалось даже красиво. Школа дала нам знания. Физкультура — координацию. Пионерская организация — коллективизм и взаимовыручку. Жизнь научила стоять на атасе.

В общем, образование было хорошее.

Просто взрослые рассчитывали на несколько иной результат.

А технический прогресс в нашем посёлке тем временем совершил полный круг. Взрослые принесли будущее. Мы быстро нашли ему практическое применение. После чего взрослым пришлось вернуть лампочку Ильича.

Обычные лампочки больше никто не трогал.

Не потому, что мы внезапно стали сознательнее.

Просто для аквариума они были ни к чёрту.

Школьный ротан

В нашей школе имелись аквариумы. Не один какой-нибудь несчастный сосуд с мутной водой, дохлой травой и улиткой, которая неизвестно почему ещё держалась, а настоящие большие аквариумы — с растениями, гуппи, меченосцами и прочей декоративной живностью. Стояли они в кабинетах и являлись, насколько я теперь понимаю, частью воспитательного процесса. Предполагалось, что ребёнок посмотрит на рыбок, проникнется любовью к природе и станет бережнее относиться ко всему живому. В принципе, педагогическая мысль была правильная. Просто взрослые, как это часто бывало, совершенно не предусмотрели, что ребёнок может проникнуться любовью к природе настолько сильно, что начнёт приносить её в школу самостоятельно.

Весной в наших прудах ловились ротаны. Рыба, прямо скажем, не самая представительная. Если меченосец выглядит так, будто его специально придумали для аквариума, то ротан производит впечатление существа, которое вообще никто не придумывал. Лежал где-то в иле, потом передумал умирать и поплыл. Но ловился хорошо, а главное — маленькие ротанчики были совсем безобидного вида, размером примерно с хорошую самку гуппи. И однажды кому-то пришла совершенно естественная мысль: «А если его в школу?» — «Зачем?» — «В аквариум». — «Это понятно. А зачем?» Тут возникла небольшая пауза, после которой был дан единственный научно обоснованный ответ: «Посмотрим».

Вообще огромное количество открытий нашего детства начиналось именно со слова «посмотрим». Взрослый человек сначала формулирует цель, оценивает последствия, назначает ответственного, согласовывает бюджет и только потом, если желание ещё осталось, начинает эксперимент. Мальчик лет двенадцати сначала делает. Последствия в его понимании и являются результатом исследования. Поэтому маленького ротана принесли в банке, дождались удобного момента и выпустили к гуппи и меченосцам. Никакой угрозы школьному рыбному хозяйству он внешне не представлял. Среди ярких рыбок выглядел даже несколько застенчиво, вроде бедного родственника из деревни, которого привезли погостить на неделю и попросили особенно не стеснять хозяев. Ротан сразу спрятался в растениях и некоторое время действительно никого не стеснял.

На следующий день мы специально пришли пораньше. Гуппи плавали. Меченосцы плавали. Ротан сидел внизу. «Ну?» — спросил кто-то. «Чего ну?» — «Не ест». — «Значит, маленький ещё». Кто-то предположил, что он, может быть, вообще привыкнет и станет жить с гуппи мирно. Ротан это предположение никак не прокомментировал. Через несколько дней нам показалось, что он стал крупнее. Михалыч сказал, что это оптический обман. Потом пропала одна гуппи. Мы обсудили происшествие. Гуппи могла сдохнуть. Могла куда-нибудь забиться. Могла быть съедена после смерти. Вариантов существовало достаточно, и обвинять ротана без доказательств было бы несправедливо.

— Может, вытащим его? — предложил я.

Михалыч посмотрел на ротана.

— Зачем?

— Гуппи пропала.

— Одна.

— Ну.

— Данных мало.

Через несколько дней пропала вторая.

— Теперь данных хватает?

Михалыч подумал.

— Надо ещё посмотреть.

Вот тут я впервые понял важный принцип серьёзного исследования: если эксперимент становится интересным, прекращать его особенно жалко.

Перед уроками мы начали проводить неофициальную перепись населения. Вчера гуппи было десять — сегодня девять. Меченосцев четыре — вроде четыре. Ротан — на месте. С посещаемостью у него вообще было лучше, чем у некоторых учеников. Причём наблюдалась удивительная закономерность: количество декоративных рыб постепенно сокращалось, а ротан, наоборот, укреплялся физически. В апреле он выглядел бедным родственником. В мае — уже полноправным членом семьи. К концу мая возникало ощущение, что это остальные рыбки приехали к нему погостить и несколько задержались.

Первой демографическую проблему заметила учительница. Она подошла к аквариуму, посмотрела и спросила:

— А где рыбки?

Класс молчал.

— Я спрашиваю: где гуппи?

Молчание продолжалось.

— Кто берёт рыб домой?

Вот это обвинение показалось нам совершенно несправедливым.

— Мы не берём.

— А куда они тогда деваются?

Вопрос был поставлен неправильно, поэтому отвечать на него оказалось трудно.

— Сами они исчезнуть не могут!

С этим мы внутренне согласились.

Учительница начала считать.

— В понедельник здесь было пять меченосцев.

Михалыч подтвердил:

— Было.

— А сейчас сколько?

Посчитали.

— Три.

— Вот! А остальные где?!

Михалыч посмотрел в аквариум.

— Нету.

— Я вижу, что нету!

Я осторожно спросил:

— Тогда зачем спрашиваете?

После этого расследование несколько утратило научный характер.

Учительница заявила, что кто-то таскает школьных рыбок домой, и потребовала немедленно признаться. Это было особенно неприятно, потому что мы действительно никого не таскали. Рыбки не покидали территорию школы. В определённом смысле они даже продолжали находиться в том же аквариуме, только в несколько переработанном виде. Но сообщить эту мысль учительнице мы почему-то не решились.

Через некоторое время она наконец заметила самого ротана. К тому времени не заметить его было уже трудно.

— А это ещё кто?

Все посмотрели.

— Рыба, — сказал кто-то.

— Я вижу, что рыба!

Михалыч решил помочь:

— Ротан.

— Я знаю, что это ротан! Откуда он здесь взялся?

Вот это был уже опасный вопрос.

Класс замолчал.

— Кто его сюда запустил?

Тишина.

— Сам он сюда прийти не мог!

С задней парты кто-то негромко сказал:

— Это точно.

— Что точно?!

— Что сам не мог.

Учительница некоторое время смотрела на класс, потом на ротана, потом опять на класс. По выражению её лица было видно, что две линии расследования — исчезающие гуппи и неизвестно откуда появившийся толстый ротан — начали наконец сближаться.

На помощь позвали учителя биологии. Тот подошёл к аквариуму, посмотрел и сказал:

— Так это ротан.

Учительница ответила уже с некоторым раздражением:

— Я знаю!

— Хищник.

Наступила пауза.

Учительница медленно повернулась к нам:

— Кто запустил в аквариум хищника?!

Это звучало значительно серьёзнее, чем «кто принёс рыбку». Мы переглянулись.

— Когда запускали, он маленький был, — объяснил кто-то.

— А маленькие хищники, по-вашему, кого едят?!

Михалыч совершенно искренне сказал:

— Вот мы поэтому и наблюдали.

Учитель биологии отвернулся.

Мне показалось, что он кашлянул.

Учительница не кашляла.

— Вы знали, что он ест рыб?!

— Сначала нет.

— А когда узнали?!

— Когда рыб стало меньше.

— И почему его не убрали?!

Я посмотрел на Михалыча.

Михалыч посмотрел на ротана.

— Хотели понять, чем кончится.

Вот тут педагогический процесс окончательно перешёл на повышенные тона.

Потом попытались определить размер ущерба, но и здесь возникли трудности. Никто точно не помнил, сколько рыб находилось в аквариуме первоначально. Учительница говорила, что около двадцати. Кто-то утверждал, что меньше. Кто-то считал мальков, кто-то не считал. Возник спор, являются ли мальки в данном случае полноценными рыбами или их следует учитывать отдельно.

— Было не меньше двадцати!

— С мальками.

— Какая разница?!

— Большая. Мальки маленькие.

— И что?!

Михалыч вдруг оживился:

— Тогда, может, ущерб меньше.

Учительница показала пальцем на ротана:

— А ЭТО ЧТО?!

Михалыч посмотрел.

— Это прибыло.

После этой реплики обсуждение бухгалтерии прекратилось.

Самое сложное для взрослых состояло в том, что одного виновного действительно не существовало. Ротанов запускали разные пацаны. Один мог поймать, другой принести, третий предложить, четвёртый выпустить, пятый стоять рядом, шестой вообще ничего не делать, но полностью поддерживать научную программу. Никакого штаба не было. Председателя по ротанам тоже. Никто не распределял обязанности и не составлял планов. Это была чистая народная инициатива, поэтому на вопрос «Кто это сделал?» класс иногда молчал не только из товарищеской солидарности, но и потому, что вопрос требовал серьёзного уточнения. Кто поймал? Кто принёс? Кто выпустил? Кто придумал? Кто наблюдал? Это были разные люди, и наказать одного означало бы грубо нарушить принцип коллективной ответственности.

Иногда ротана обнаруживали достаточно рано. Его убирали, аквариум приводили в порядок, приносили новых гуппи и меченосцев. Несколько недель в школе царили мир, порядок и декоративная аквариумистика. А потом кто-нибудь весной возвращался с пруда и показывал банку: «Смотрите, какого поймал». В банке плавал маленький ротанчик, размером примерно с самку гуппи. Все смотрели. Кто-нибудь спрашивал: «Куда его?» Наступала короткая пауза. И обязательно находился человек, который говорил: «А давайте в школу».

Человечество вообще обладает удивительной способностью повторять эксперимент, результат которого ему прекрасно известен. Особенно если первый эксперимент получился интересным.

Учитель биологии мог сколько угодно рисовать на доске пищевые цепочки и рассказывать о хищниках, но ротан объяснял материал значительно доходчивее. Весной в аквариум запускали маленькую рыбку. В апреле она никому не мешала. В мае гуппи становилось меньше, а ротан — больше. К июню от пищевой цепочки иногда оставался один ротан. Тут даже двоечник начинал понимать биологию. Правда, учителя почему-то не ценили такую наглядность.

Особенно величественно школьный аквариум выглядел к концу учебного года. Весной там была целая жизнь: гуппи, меченосцы, мальки, растения. Всё двигалось, плавало, размножалось. А к лету наступало спокойствие. Посреди аквариума сидел здоровый ротан. Толстый, серьёзный, уверенный. Весной его никто особенно не замечал. К лету, кроме него, замечать было уже практически некого.

Стоишь возле стекла и даже испытываешь некоторое уважение. Пришёл маленьким, никому не известным, без положения и собственности. Сначала тихо сидел в углу, не привлекал внимания. Потом освоился. Потом вокруг него постепенно освободилось жизненное пространство. А к концу учебного года весь аквариум фактически принадлежал ему.

Позднее я встречал похожие карьерные истории уже среди людей.

Только люди обычно справлялись медленнее.

Учителя так и не смогли окончательно установить, кто запускал ротанов. Думаю, потому, что взрослые всё время искали конкретного хулигана.

А искать надо было поколение.

Мы ведь никакого зла школьному аквариуму не желали. Наоборот. Мы просто любили природу.

Школа нас именно этому и учила.

Поэтому каждую весну мы регулярно приносили природу в школу.

Просто иногда природа оказывалась голодной.

Пионер Петрович и международное положение

Политинформация в нашей школе проходила раз в неделю и относилась к мероприятиям серьёзным. Насколько я понимаю, предполагалось, что советский школьник должен не только знать таблицу умножения, уметь прыгать через козла и отличать пестик от тычинки, но и представлять себе международное положение. Международное положение в те годы было сложным. Оно вообще, сколько себя помню, простым практически не бывало, поэтому материала для политинформации всегда хватало.

Проводили её сами ученики по очереди. Ответственный заранее читал газеты, выбирал важное событие и минут пять рассказывал классу, что происходит в мире. Некоторые приносили вырезки. Особо ответственные выписывали фамилии и цифры. Совсем ответственные выходили к доске с тетрадкой. Люся относилась к последней категории. Люся вообще была человеком организованным. Если ей говорили подготовить политинформацию на пять минут, она готовила ровно на пять минут, а если учительница спрашивала, где её дневник, дневник уже лежал на столе в раскрытом виде. Такие люди существуют, видимо, для того, чтобы остальные с детства понимали, насколько неправильно они живут.

В очередную пятницу Люся вышла к доске с тетрадкой и газетной вырезкой.

— Сегодня я расскажу о международном положении и борьбе прогрессивных сил за мир.

Класс приготовился. Коля на задней парте положил голову на руки. Михалыч начал медленно рисовать танк. Я посмотрел в окно. Международное положение за окном было значительно интереснее: там два воробья дрались из-за куска хлеба, причём один явно проводил агрессивную внешнюю политику.

Люся рассказывала хорошо. С выражением. Где-то империалистические круги нагнетали напряжённость, где-то прогрессивная общественность выражала протест, где-то трудящиеся требовали мира. Через три минуты Коля уснул.

— Коля! — сказала учительница.

Коля поднял голову.

— Я слушаю.

— О чём Люся сейчас рассказывала?

Коля посмотрел на Люсю, потом на учительницу.

— О международном положении.

Ответ был настолько точным, что придраться оказалось трудно.

Люся закончила.

— Вопросы есть?

Вопросов не было. Вопросов на политинформации у нас вообще почти никогда не возникало. Не потому, что всё было понятно. Просто любой вопрос мог продлить политинформацию.

Учительница удовлетворённо закрыла журнал.

— На следующую пятницу готовит Иванов.

Так международное положение впервые доверили мне.

После урока я подошёл уточнить задачу.

— А про что готовить?

Учительница удивилась:

— Как про что? Выбери важное международное событие.

— Какое?

— Любое.

Вот это слово я запомнил.

— Из газеты?

— Конечно. Читай газеты, смотри новости. Ты уже не маленький. Пионер должен знать, что происходит в мире.

К поручению я отнёсся серьёзно. Газет тогда вокруг было много. Дома выписывали одни, в школе лежали другие, в библиотеке — третьи. На стендах висела свежая пресса. Были «Правда», «Известия», «Труд», «Комсомольская правда», «Красная звезда», «Пионерская правда». Газеты в библиотеке висели на деревянных палках, большие, шуршащие, пахнущие типографской краской. Чтобы добраться до интересующей заметки, иногда приходилось сначала преодолеть несколько полос передовиц, международных заявлений и производственных успехов. Я любил «Науку и жизнь», всё техническое, поэтому международное положение в моём понимании довольно быстро начало приобретать научно-технический уклон.

Вечером я смотрел программу «Время». Там тоже было международное положение. Люди сидели за длинными столами, встречались, заявляли, осуждали, приветствовали, выражали озабоченность и укрепляли мир. Я честно пытался разобраться. Через двадцать минут выяснилось, что мир укрепляют практически все, но международное положение от этого почему-то легче не становится.

Отец сидел рядом за столом и читал газету.

— Пап, а что мне выбрать?

— Куда?

— На политинформацию.

— А что сказали?

— Важное международное событие. Любое.

— Ну и выбери.

Очень полезный был совет.

Несколько вечеров я читал газеты. Мне действительно хотелось подготовиться хорошо. Я вырезал заметки маленькими ножницами, складывал их в тетрадь, выписывал непонятные слова, смотрел карту. Проблема была одна: почти все большие международные статьи начинались серьёзно, продолжались ещё серьёзнее и заканчивались настолько серьёзно, что к концу уже хотелось узнать хоть что-нибудь конкретное.

И вдруг я нашёл «Скайлэб».

Американскую орбитальную станцию.

Станция была огромная. Она уже отработала своё, снижалась и должна была упасть на Землю. Но где именно упадут её обломки, заранее точно сказать не могли.

Я перечитал заметку два раза.

Потом ещё раз.

Вот это, по-моему, было действительно важное международное событие.

Соединённые Штаты были нашим главным вероятным противником. У вероятного противника с неба падало несколько десятков тонн космической техники, причём сам вероятный противник совершенно точно не знал куда.

Не знаю, что могло быть важнее.

Я аккуратно вырезал заметку.

В пятницу учительница объявила:

— А теперь Иванов расскажет нам о международных событиях.

Я вышел к доске. Коля приготовился спать. Михалыч достал карандаш.

— Сегодня я расскажу о положении в Соединённых Штатах Америки.

Учительница одобрительно кивнула. Начало ей понравилось.

— Американская орбитальная станция «Скайлэб» падает на Землю.

Коля поднял голову.

Михалыч отложил карандаш.

— Куда? — спросил кто-то.

— Пока точно неизвестно.

В классе наступила редкая для политинформации тишина.

— Продолжай, Иванов, — сказала учительница уже несколько осторожнее.

— Станция весит несколько десятков тонн. Большая часть должна сгореть в атмосфере, но отдельные части могут долететь до поверхности Земли.

— А на нас может упасть? — спросил Коля.

Это был, насколько я помню, первый добровольный вопрос на политинформации за довольно продолжительное время.

— Теоретически может куда угодно.

— Иванов!

— Что?

— Не надо пугать класс.

— Я не пугаю. Я по газете.

Я поднял вырезку.

Михалыч заинтересовался:

— А они сами знают, куда она упадёт?

— Не совсем.

— А как же они её запускали?

Вот это был хороший вопрос. Я сам об этом думал.

— Запускали они её нормально. Это теперь она падает.

— Значит, запустить могут, а куда упадёт — не знают?

Класс оживился.

— А если на город?

— А если в океан?

— А если к нам во двор?

Учительница попыталась вернуть международное положение в предусмотренные учебным планом границы.

— Дети, это сложный технический вопрос.

— А если на школу? — спросил Коля.

— На школу не упадёт!

— А откуда известно?

Вот здесь учительница впервые столкнулась с неприятной особенностью моей политинформации: чем больше дети задавали вопросов, тем хуже становилось положение преподавателя.

— Иванов, мы проводим политинформацию, а не урок астрономии.

— Но это же Америка.

— И что?

— Международное событие.

С этим оказалось трудно спорить.

К концу моих пяти минут не спал никто.

Это был выдающийся результат, но почему-то учительницу он не обрадовал.

После звонка меня задержали.

— Иванов, в следующий раз выбери нормальную политическую новость.

— А эта ненормальная?

— Я не это сказала. Серьёзную.

— Станция несерьёзная?

Учительница посмотрела на меня.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Я не понимал.

Но решил больше не спрашивать.

Через несколько недель очередь снова дошла до меня. На этот раз я решил никаких ошибок не допускать. Если школе нужна серьёзная международная информация — будет серьёзная. Я снова читал газеты, смотрел «Время», заглядывал в «Красную звезду», листал всё, что висело в библиотеке на деревянных палках. Даже те статьи, после третьего абзаца которых хотелось проверить, не начались ли каникулы.

Отец заметил мои занятия.

— Ты чего столько газет читаешь?

— Готовлю политинформацию.

— Вторую неделю?

— Хочу серьёзную.

Отец посмотрел на меня поверх газеты.

— Ты там поосторожнее.

— С чем?

— С серьёзностью.

Тогда я не понял, что он имеет в виду.

И тут мне попалась заметка о президенте Соединённых Штатов Джимми Картере.

Сначала я решил, что неправильно прочитал.

Перечитал.

Нет.

Президент действительно находился на отдыхе, рыбачил, и к его лодке поплыл болотный кролик. Президенту пришлось отгонять животное.

Я сидел в библиотеке и смотрел на заметку.

С одной стороны, мне совершенно ясно сказали: прошлое сообщение было недостаточно политическим.

С другой стороны, президент Соединённых Штатов — фигура, более политическую придумать трудно.

Я вырезал заметку.

Для надёжности нашёл ещё упоминание.

Подготовка была проведена безукоризненно.

В пятницу класс почему-то оживился ещё до моего выхода.

— Сегодня, — сказал я, — моя политинформация посвящена президенту Соединённых Штатов Америки Джимми Картеру.

Учительница посмотрела внимательно.

— Хорошо. Продолжай.

— Во время рыбалки на президента Соединённых Штатов напал болотный кролик.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Потом Коля спросил:

— Кто?

— Кролик.

— На президента?

— Да.

Михалыч уточнил:

— Американский?

— Наверное.

Класс засмеялся.

Учительница поднялась.

— Иванов!

— Что?

— Прекрати балаган.

— Какой балаган?

— Откуда ты это взял?

Вот этого вопроса я ждал.

Я положил на стол газетную вырезку.

Учительница взяла её. Прочитала. Потом ещё раз прочитала.

Ситуация становилась неприятной именно потому, что кролик действительно существовал.

— И что сделал президент? — спросил Коля.

— Отогнал его.

— Чем?

Я посмотрел в заметку.

— Веслом.

После этого политинформация окончательно вышла из-под контроля.

— А охрана где была?

— Кролика поймали?

— А почему он на президента напал?

— Может, он не знал, что это президент?

Михалыч выдвинул наиболее политическую версию:

— Может, у них кролики тоже против правительства.

Учительница ударила указкой по столу.

— Тихо!

Класс затих.

— Иванов, ты специально выбираешь такие материалы?

— Какие?

— Вот такие!

— Международные?

— Не придуривайся.

— Вы сказали выбрать.

— Сядь.

— Я ещё не закончил.

— Ты закончил.

Так впервые моя политинформация была прекращена административным решением до истечения регламента.

После урока мне объяснили, что ещё одно подобное выступление — и я приду с родителями. Я попытался выяснить состав нарушения. Информация правдивая? Правдивая. Газета настоящая? Настоящая. Президент действительно американский? Американский.

— Иванов, ты прекрасно понимаешь!

Опять эта фраза.

Взрослые вообще довольно часто говорят ребёнку «ты прекрасно понимаешь» именно в тот момент, когда ребёнок начинает понимать совсем не то, что требуется.

Мне дали последний шанс.

И тут я решил подготовить такую политинформацию, к которой невозможно придраться даже теоретически. Я выбрал переговоры Леонида Ильича Брежнева и Джимми Картера и договор об ограничении стратегических вооружений. Здесь всё было безупречно: СССР, США, генеральный секретарь, президент, Вена, стратегические вооружения и борьба за мир. Если это не международное положение, тогда я вообще не знал, что им считать.

В пятницу я вышел к доске.

Учительница смотрела настороженно.

— Сегодня я расскажу о подписании договора между Советским Союзом и Соединёнными Штатами об ограничении стратегических вооружений.

На лице учительницы впервые появилось облегчение.

— Вот. Пожалуйста. Продолжай.

Я рассказал про Вену, переговоры и ограничение вооружений.

Класс постепенно возвращался к своему обычному международному состоянию. Коля начал опускать голову. Михалыч достал карандаш.

Всё шло правильно.

И тут я решил помочь классу запомнить участников переговоров.

— Со стороны Соединённых Штатов договор подписал президент Джимми Картер. Это тот самый президент, на которого потом напал болотный кролик.

Коля мгновенно проснулся.

Учительница закрыла глаза.

— Иванов...

— Я просто уточнил, кто это.

— Не надо уточнять.

— Но фамилия одна и та же.

— Я знаю!

— А вдруг класс забыл?

Класс не забыл.

Класс вообще Картера теперь помнил лучше некоторых членов Политбюро.

— Иванов, после уроков останешься.

Так международное положение окончательно осложнилось.

На следующий день отец пришёл в школу. Он был после работы и хотел, насколько я понимал, разобраться быстро, потому что международные отношения в его планы на вечер не входили.

Учительница посадила его напротив себя. Я сидел рядом.

— Ваш сын срывает политинформации.

Отец посмотрел на меня.

— Как?

— Подбирает издевательские материалы.

Отец повернулся к учительнице.

— Врёт?

— Нет.

— Придумывает?

— Нет.

— Из газет?

— Из газет.

Отец немного подумал.

— А в чём тогда проблема?

Учительница объяснила про «Скайлэб».

Отец слушал внимательно.

— Станция американская?

— Американская.

— Падала?

— Падала.

— В газете написано?

— Написано.

— Международное событие?

Учительница помолчала.

— Международное. Но дело не в этом!

— А в чём?

Вот тут разговор начал становиться интересным.

— Он специально выбирает такие новости!

Отец посмотрел на меня.

— Специально?

— Конечно.

— Почему?

Я ответил честно:

— Вы же сказали выбрать.

Учительница вздохнула.

— Почему именно эти?

— Про Америку.

— Почему про Америку?

Я даже удивился.

— Так она наш вероятный противник.

Отец кивнул.

— Логично.

Учительница посмотрела на него.

— Что логично?!

— Следит за вероятным противником.

— Он превращает политинформацию в цирк!

— А кролик был?

— Да при чём здесь кролик?!

— Я просто уточняю.

— Был!

— На президента напал?

— Был такой случай!

— Президент отбился?

Учительница посмотрела на отца так, будто начала подозревать наследственность.

— Веслом, — тихо подсказал я.

— Молчи, — сказал отец.

Потом подумал.

— Хотя это тоже в газете?

— Да.

— Тогда понятно.

Учительница встала.

— Что вам понятно?!

Отец тоже начал уставать.

— Мне понятно, что мальчишка задание выполнил. Вы сказали читать газеты — читает. Сказали выбрать международное событие — выбрал. Сказали про политику — президент вроде политик. Что ему надо было выбрать?

— Важное!

Отец повернулся ко мне.

— Почему кролик важный?

Вот тут я задумался.

— Потому что если на нашего генерального секретаря нападёт кролик, об этом тоже все узнают.

Отец кашлянул.

Учительница медленно села.

В результате было принято мудрое педагогическое решение. Меня от политинформации освободили. Никакого наказания официально не последовало. Газетные вырезки оказались настоящими. Факты подтвердились. Международный характер событий отрицать было трудно. Даже отец, которого вызвали для воспитательной работы, почему-то не оказал школе необходимой поддержки.

На следующей неделе политинформацию снова проводила Люся. Она вышла к доске с тетрадкой и сообщила:

— Сегодня я расскажу о борьбе прогрессивных сил за мир.

Коля положил голову на руки.

Михалыч достал карандаш.

Через пять минут Люся закончила.

— Вопросы есть? — спросила учительница.

Вопросов не было.

Никто не смеялся. Никто не спорил. Никто ничего не уточнял. Насколько я знаю, через неделю никто уже особенно не помнил, о чём Люся рассказывала.

Учительница была довольна.

И вот это меня тогда немного удивило.

Мои политинформации класс почему-то помнил. Про «Скайлэб» ещё долго спрашивали, куда она всё-таки упала. Картера с кроликом вообще забыть было трудно. Даже договор об ограничении стратегических вооружений запомнили главным образом потому, что его подписывал тот самый Картер.

Получалось странно. Когда политинформацию никто не слушал, она проходила правильно. Когда весь класс слушал, задавал вопросы, спорил и потом ещё долго помнил услышанное — меня вызывали с отцом.

Так я впервые понял одну довольно полезную вещь.

Информация может быть совершенно правдивой. Может быть напечатана в газете. Может касаться президента, космической станции и отношений между государствами. И её даже могут внимательно слушать.

Но этого ещё недостаточно.

Потому что политическая информация должна быть не только правдивой.

Она должна быть правильной.

После этого международное положение ещё много лет оставалось сложным.

Но уже без моего участия.

Пионер Петрович и исторически правильная маевка

После истории с политинформацией я некоторое время общественных поручений не получал. Не могу сказать, что меня официально отстранили от международной деятельности, но Люся продолжала рассказывать о борьбе народов за мир, Петя — о положении трудящихся в капиталистических странах, а мне почему-то стали поручать вещи более спокойные. Например, вытереть доску. Видимо, педагогический коллектив пришёл к выводу, что доска в моих руках представляет для школы меньшую опасность, чем газета.

Но приближалось Первое мая, и полностью избежать общественной жизни было невозможно. В школе появились красные флажки, стенгазеты, лозунги и прочие признаки того, что трудящиеся всего мира готовятся проявить солидарность. На классном часу учительница объявила, что мы подготовим небольшие сообщения об истории праздника. Люсе досталось международное рабочее движение, Пете — тяжёлое положение рабочих до революции. Потом учительница посмотрела в журнал.

— Иванов.

Класс почему-то оживился.

— Чего вы? — сразу спросила учительница.

— Ничего, — сказал Михалыч.

— Вот именно. Иванов, тебе — первые российские маёвки.

Коля на задней парте перестал рисовать.

Учительница это заметила.

— Я надеюсь, на этот раз без американских президентов, кроликов и падающих космических станций.

— А при чём здесь Америка? — удивился я. — Маёвки наши.

— Вот и прекрасно.

Предыдущий опыт научил меня внимательно относиться к техническому заданию.

— А что именно рассказывать?

— Как возникли первые маёвки. Как проходили. Почему рабочие собирались тайно, за что боролись.

— Как проходили — тоже?

— Конечно.

— Как было на самом деле?

Учительница посмотрела на меня.

— Разумеется, как было на самом деле.

Взрослые иногда совершенно неосторожно разговаривают с детьми.

К заданию я снова отнёсся серьёзно. Сначала всё было понятно: Первое мая, международная солидарность трудящихся, борьба за восьмичасовой рабочий день, революционеры, царская полиция, подполье. Все необходимые слова находились на своих местах и производили правильное впечатление.

Но мне поручили выяснить не только, зачем проводились маёвки.

Мне поручили выяснить, как они проходили.

А «как» — вопрос конкретный.

Я отправился в библиотеку. Газеты там висели на деревянных палках, журналы стояли на полках, книги по истории рабочего движения среди школьников особым спросом не пользовались, поэтому материала хватало. Я листал исторические очерки, энциклопедии, старые журналы, вспомнил «Юность Максима», где революционная молодёжь тоже собиралась на маёвку, и постепенно обнаружил вещь довольно любопытную.

До того как слово «маёвка» стало звучать революционно, люди просто выбирались весной на природу. Потом эта форма оказалась удобной для нелегальных собраний. Рабочие уходили за город, собирались в лесу или на поляне, старались не привлекать внимания полиции, разговаривали, слушали выступления, обсуждали положение рабочих и политические вопросы.

Я записал.

Потом перечитал.

Получалось примерно следующее: люди заранее договариваются, уходят подальше от посторонних, собираются компанией на природе, сидят, разговаривают, закусывают, а через некоторое время разговор переходит на политику.

Я задумался.

Где-то я это уже видел.

Вечером отец сидел на кухне с двумя приятелями. На столе стояли картошка, селёдка, огурцы и бутылка, которую к истории рабочего движения я тогда ещё не относил. Один из отцовских друзей рассказывал:

— ...а он мне говорит: план давай! Какой тебе план, если станок третий день стоит?

— Потому что у нас наверху думают...

Тут на кухню вошёл я.

Разговор оборвался.

Отец посмотрел:

— Уроки сделал?

— Сделал.

— Тогда иди.

Я налил воды и вышел.

За дверью разговор через некоторое время возобновился.

Я вернулся к своим записям и добавил:

«При появлении посторонних политические разговоры могут временно прекращаться».

История становилась всё интереснее.

К классному часу я подготовился основательно. Первой выступала Люся. Она вышла к доске с тетрадью и начала:

— Первое мая является праздником международной солидарности трудящихся...

Коля устроился поудобнее. Михалыч начал рисовать что-то похожее на мотоцикл.

Люся рассказала о борьбе рабочих за восьмичасовой рабочий день, международном рабочем движении и солидарности трудящихся разных стран.

— Молодец, — сказала учительница. — Вопросы?

Вопросов не было.

Потом вышел Петя. Он рассказал, как тяжело жилось рабочим при царизме: рабочий день длинный, условия труда тяжёлые, хозяева эксплуатировали, полиция преследовала.

Коля начал смотреть в окно.

Михалыч дорисовал мотоцикл.

— Спасибо, Петя. Очень хорошо.

Учительница посмотрела на меня.

— Иванов. Первые российские маёвки.

Михалыч убрал рисунок.

Коля повернулся от окна.

Мне это даже немного польстило.

Я вышел к доске.

— Первые маёвки в России проводились нелегально.

— Правильно, — сказала учительница.

Начало опять было удачным.

— Рабочие собирались за городом, потому что полиция могла разогнать собрание и арестовать участников.

— Совершенно верно.

— Поэтому всё старались организовать так, чтобы со стороны это выглядело как обычный выезд на природу.

Учительница кивнула.

— Люди собирались компанией, разговаривали, иногда приносили еду...

Учительница перестала кивать.

— Иванов, еда не является главным содержанием первых маёвок.

— Я знаю.

— Тогда рассказывай о главном.

— Главное начиналось потом.

— Вот именно.

— Потом они начинали обсуждать политику.

— Правильно!

Я посмотрел в записи.

— У нас дома иногда примерно так же.

В классе стало тихо.

Учительница медленно подняла голову.

— Что?

— Я говорю, принцип похожий.

— Какой ещё принцип?

— Сначала люди собираются, едят, разговаривают. Потом начинают обсуждать работу. Потом начальство. Потом вообще положение в стране.

Михалыч спросил:

— Тоже тайно?

— Нет. Мама знает.

Класс засмеялся.

Учительница постучала ручкой по столу.

— Иванов, при чём здесь твоя семья?

— Я сравниваю исторические формы.

— Не надо их сравнивать.

— Почему?

— Потому что ничего общего нет!

Я посмотрел в тетрадь.

— Ну как нет? Собирается небольшая группа знакомых людей...

— Иванов!

— ...желательно без посторонних...

— Иванов!

— ...обсуждает положение трудящихся...

— Каких трудящихся?!

— Папа тоже трудится.

— Логично, — сказал Михалыч.

— Михайлов, тебя никто не спрашивает!

Я продолжил:

— При появлении посторонних политический разговор прекращается.

Учительница замерла.

— Откуда это?

— Я наблюдал.

— Что ты наблюдал?!

— В пятницу.

— Где?!

— На кухне.

Класс снова засмеялся.

— Папины друзья обсуждали работу и начальство. Потом я вошёл, и они сразу спросили, сделал ли я уроки.

Михалыч торжественно произнёс:

— Конспирация.

— Никакая это не конспирация!

— Я тоже так думаю, — сказал я. — Полиция к нам не приходила.

После этой фразы учительница некоторое время молчала.

— Иванов, вернись в девятнадцатый век.

Я вернулся.

— Первые маёвки проводились за городом. Участники собирались на природе, произносили речи, обсуждали положение рабочих и революционные вопросы...

Коля поднял руку.

Это было тревожным признаком. На обычных докладах Коля руку не поднимал.

— А что они ели?

Учительница закрыла глаза.

— Это не имеет исторического значения.

— Я тоже пытался выяснить, — сказал я.

— Иванов!

— Но точных данных не нашёл.

— А пили? — спросил Коля.

— Коля!

— Я про быт революционеров.

Михалыч поддержал:

— Для полноты исторической картины.

Учительница встала.

— Никакой полноты картины нам не надо!

Для урока истории это прозвучало несколько неожиданно.

— Нам необходимо понимать политическое значение маёвок!

— Так я понимаю, — сказал я. — Они собирались на природе и обсуждали, что дальше так жить нельзя.

В классе стало тихо.

Я подумал и добавил:

— Вот это у нас дома тоже бывает.

— ИВАНОВ!

— Правда, потом все расходятся.

— Сядь!

— Я ещё до первой петербургской маёвки не дошёл.

— Не надо!

— Там как раз интересно.

— Я сказала: достаточно!

— А у меня ещё про полицию.

— Тем более не надо!

Так мой доклад о революционном движении был остановлен до начала самой революционной части.

После урока учительница оставила меня.

— Иванов, ты специально всё выворачиваешь?

Этот вопрос мне уже задавали раньше.

— Что выворачиваю?

— Историю.

— Я ничего не выворачиваю. Я всё записал.

Я открыл тетрадь.

— Рабочие собирались за городом?

— Да.

— Тайно?

— Да.

— Разговаривали?

— Разговаривали.

— О политике?

— О политике.

— Тогда что неправильно?

Учительница посмотрела на меня долгим взглядом.

— Неправильно то, с чем ты это сравниваешь.

— А если похоже?

— Не похоже.

— Почему?

— Потому что это совершенно разные вещи!

— А чем?

Вот здесь я, видимо, снова вышел за разумные пределы.

— Иди домой, Иванов.

— А доклад?

— Доклад ты уже сделал.

— Я половину не рассказал.

— Этой половины вполне достаточно.

Дома отец спросил:

— Ну как маёвка?

— Не дали закончить.

Отец отложил газету.

— Почему?

Я рассказал.

Он слушал молча.

— Я неправильно сравнил? — спросил я.

Отец некоторое время смотрел на меня.

— Правильно.

— Ну вот.

— Вот поэтому и неправильно.

Я задумался.

— Как это?

— Вырастешь — поймёшь.

Это был универсальный взрослый ответ. Им можно закончить любой разговор, в котором ребёнок начинает задавать слишком последовательные вопросы.

Первого мая мы пошли на демонстрацию. Посёлок с утра был праздничный: на домах висели флаги, из репродукторов играла музыка, люди шли семьями. Кто-то нёс воздушные шарики, кто-то маленькие красные флажки. Взрослые встречали знакомых, здоровались, строились в колонну, дети бегали рядом. Всё было торжественно и совершенно легально. Никто не прятался от полиции — полиция сама стояла вдоль улицы и следила за порядком.

Мы прошли с колонной, кричали «Ура!», махали флажками. А потом несколько семей собрались и поехали на природу.

На берегу расстелили покрывала. Достали варёные яйца, хлеб, огурцы, колбасу, картошку. Взрослые поставили отдельно то, что детям особенно рассматривать не полагалось. Развели костёр.

Я сидел и наблюдал.

Сначала говорили о погоде.

Потом о рыбалке.

Потом о работе.

Через некоторое время дошли до начальства.

Ещё минут через двадцать выяснилось, что некоторые решения принимаются совершенно непонятно кем и неизвестно зачем.

Потом начали обсуждать вообще положение дел.

Я слушал с возрастающим научным интересом.

Отец заметил.

— Ты чего уши развесил?

— Ничего.

— Иди лучше с ребятами побегай.

— Мне здесь интересно.

— Что тебе интересно?

Я посмотрел на компанию, на костёр, на еду, на взрослых, обсуждавших работу и начальство.

— Маёвка.

Отец перестал жевать.

— Какая ещё маёвка?

— Исторически правильная.

Кто-то из мужчин засмеялся.

Отец посмотрел на него.

Тот сразу занялся огурцом.

— Иван, — сказал отец, — иди играй.

— А почему?

— Потому что.

— Мы же Первое мая отмечаем.

— Отмечаем.

— На природе.

— На природе.

— Компанией.

— Иван...

— И обсуждаем положение трудящихся.

Мужчина с огурцом отвернулся. У него начали трястись плечи.

Отец вздохнул.

— Ешь и молчи.

Я взял бутерброд.

И замолчал.

Так я окончательно понял, что история действительно развивается по спирали.

Когда-то люди собирались весной на природе, ели и разговаривали о политике. За такие разговоры их преследовали. Потом они победили и получили возможность совершенно свободно собираться весной на природе, есть и разговаривать о политике.

Главное — чтобы дети не слушали.

Пионер Петрович и правила для всех

После международного положения и исторически правильной маёвки учителя уже относились к моим общественным поручениям с некоторой осторожностью. Я, впрочем, ничего плохого не делал. Наоборот, всякий раз старался выполнить порученное как можно лучше. Именно это почему-то и вызывало наибольшие затруднения.

Поэтому, когда нашему классу объявили недельное дежурство по школе, классная руководительница решила начать с подробного инструктажа. Дежурные должны были приходить раньше остальных, стоять у входа, на лестницах и в коридорах, следить, чтобы никто не бегал, не толкался, не опаздывал, чтобы ученики приходили в сменной обуви и вообще соблюдали порядок. Особое внимание следовало уделять дисциплине, потому что дисциплина, как объяснила учительница, начинается с каждого из нас.

Последняя мысль мне понравилась.

— Нарушения записывать, — сказала учительница и положила на стол толстую общую тетрадь. — Фамилия, класс, что произошло. В конце недели подведём итоги.

Я поднял руку.

Учительница почему-то сразу насторожилась.

— Что, Иванов?

— А кого записывать?

— Нарушителей.

— Всех?

— Всех.

— А если человек старше?

— Иванов, правила существуют для всех.

Я посмотрел на тетрадь.

— Понятно.

Учительница ещё несколько секунд смотрела на меня. Вероятно, ей хотелось что-нибудь добавить.

Но она не добавила.

Это была ошибка.

В понедельник мы с Михалычем пришли за двадцать минут до звонка и заняли пост у входа. Мне достался журнал, Михалычу — общественная поддержка. Почему журнал дали именно мне, не знаю. Возможно, потому что у меня был разборчивый почерк. Возможно, судьба.

Первым попался Сидоров из шестого «А». Он влетел в школу без нескольких минут восемь и начал переобуваться.

— Быстрее, — сказал я.

— Сам знаю! Я опаздываю.

Сидоров переобулся и побежал.

— Не бегать!

Он остановился.

— Я опаздываю!

— По коридору бегать запрещено.

— Так звонок сейчас!

Это действительно была сложная ситуация. С одной стороны, опаздывать запрещалось. С другой — бегать тоже. Получалось, что в последние минуты перед звонком ученик должен был перемещаться с большой скоростью, но каким-то образом без бега.

— Иди быстро, — решил я.

— Это как?

— Быстро, но не бегом.

Сидоров ушёл странной походкой, изображая одновременно скорость и дисциплину.

Через минуту прозвенел звонок.

Ещё через две минуты в школу вбежала Мария Ивановна, учительница географии.

Именно вбежала.

Она сняла пальто и направилась к лестнице.

— Мария Ивановна.

Она обернулась.

— Что?

— Вы опоздали.

Мария Ивановна посмотрела на часы.

Потом на меня.

— Автобус задержался.

Я открыл журнал.

— А Сидорову вы обычно что говорите, когда автобус задерживается?

— Какому ещё Сидорову?

— Из шестого «А».

— Иванов, я на урок опаздываю!

— Он тоже.

Михалыч издал какой-то звук и отвернулся к стене.

Мария Ивановна посмотрела на журнал.

— Ты меня записывать собрался?

— Нарушения надо фиксировать.

— Какие нарушения?! Я преподаватель!

— Я знаю.

— Тогда чего ты меня задерживаешь?

— Я не задерживаю. Фамилию знаю.

И записал:

«8:02. Мария Ивановна. Опоздание. Причина: автобус».

— Иванов!

— Я причину указал.

Мария Ивановна сказала, что поговорит с нашей классной руководительницей, и быстро пошла наверх.

— Бежит, — тихо сказал Михалыч.

Я посмотрел.

— Уже не надо. Опоздание записано.

К большой перемене выяснилось, что дежурство — работа гораздо сложнее, чем казалось на инструктаже. Ученики бегали главным образом потому, что опаздывали. Опаздывали потому, что задержались. Задержались потому, что учитель позже отпустил. Получалось, что одно нарушение часто происходило из другого, а иногда вообще являлось прямым следствием учебного процесса.

Но настоящий методический кризис начался со сменной обуви.

В школе за ней следили строго. Забывшего сменку ученика могли отправить обратно или долго воспитывать у входа. Поэтому, когда около девяти появилась завуч в уличных сапогах, я посмотрел на сапоги.

Потом на Михалыча.

Михалыч посмотрел на меня.

— Не надо, — тихо сказал он.

— Почему?

— Не знаю. Но не надо.

Я всё-таки спросил:

— А сменная обувь?

Завуч остановилась.

— Что?

— Сменная обувь.

— Чья?

— Ваша.

У человека бывает выражение лица, когда он слышит знакомые слова, но совершенно не понимает, почему они обращены именно к нему. У завуча было такое.

— Иванов, ты чего?

— У нас проверка сменной обуви.

— Проверяй.

И пошла дальше.

— Так у вас нет.

Она остановилась второй раз.

— Я преподаватель.

— Я знаю.

— Ну и?

Вот это «ну и» поставило передо мной сложную задачу. В инструкции про «ну и» ничего не говорилось.

— Нам сказали, сменная обувь обязательна.

— Для учащихся.

— А вчера говорили — правила для всех.

Завуч посмотрела на меня. Потом на Михалыча.

Михалыч сразу сделал вид, что отвечает исключительно за сохранность стены.

— Иванов, не занимайся формализмом.

Это слово я тогда знал плохо.

— А что такое формализм?

— Вот это и есть.

— Сменная обувь?

— Нет! То, что ты сейчас делаешь.

— А что я делаю?

Завуч ушла.

Я записал:

«9:07. Завуч. Без сменной обуви. Объяснила формализмом».

Михалыч прочитал.

— Она тебя убьёт.

— За что?

— Не знаю. Но до пятницы ты не доживёшь.

К середине дня журнал начал приобретать научную ценность. С учениками всё было просто: бежал — значит бежал, опоздал — значит опоздал, забыл сменку — значит забыл.

Со взрослыми нарушения получались содержательнее.

«Учительница географии. Опоздание. Автобус».

«Завуч. Без сменной обуви. Формализм».

В столовой обнаружилось ещё одно правило: без очереди не проходить. Мы с Михалычем стояли возле длинного хвоста за булочками и чаем, когда подошла учительница.

— Ребята, пропустите, мне только чай.

Она направилась вперёд.

— Тут очередь, — сказал я.

— Я вижу.

— Без очереди нельзя.

— У меня перемена десять минут.

Из очереди немедленно раздалось:

— У нас тоже!

Учительница обернулась.

Очередь внезапно проявила большой интерес к вопросам равноправия.

— Иванов, следи за учениками.

— А правило?

— Мне только чай!

Чай она получила.

В журнале появилась короткая запись:

«11:23. Без очереди. Причина: только чай».

К концу дня классная руководительница уже знала о нашей деятельности.

— Иванов, ты зачем записал Марию Ивановну?

— Она опоздала.

— Она учитель!

— Да.

— У учителей могут быть причины.

— У Сидорова автобус.

— При чём здесь Сидоров?!

— У него тоже причина.

Учительница глубоко вздохнула.

— Когда я сказала, что правила для всех, я имела в виду...

Она остановилась.

Мне стало интересно.

— Кого?

— Всех учащихся.

— А учителя?

— Иванов!

Мне опять не объяснили.

Во вторник мы продолжили дежурство. Теперь взрослые, кажется, начали замечать нас заранее. Мария Ивановна вошла за пять минут до звонка и демонстративно посмотрела на часы. Завуч прошла мимо, не глядя в нашу сторону. Сменной обуви у неё по-прежнему не было, но второй раз я записывать не стал. Мы всё-таки занимались воспитанием, а не статистикой.

И тут появился директор.

Он вышел из кабинета в конце коридора, посмотрел на часы и побежал.

Не быстро пошёл.

Не ускорил шаг.

Побежал.

Пиджак расстегнулся, папка была под мышкой. Видимо, директора где-то ждали, и опоздание оказалось силой, способной победить даже директора.

— По коридору не бегать! — сказал я.

Директор пронёсся мимо.

— Иванов, не сейчас!

И исчез за лестницей.

Мы с Михалычем молчали.

Потом Михалыч спросил:

— Записывать?

Я открыл журнал.

— Конечно.

— Директор же.

— Правила для всех.

Михалыч задумался.

— Может, карандашом?

Я тоже подумал.

В журнале появилась запись:

«10:14. Директор школы. Бег по коридору. На замечание ответил: „Не сейчас“».

На всякий случай мы обвели её карандашом.

Это была наша первая уступка административной системе.

К концу недели выяснилась интересная закономерность. Дети нарушали правила примитивно. Они бегали, потому что торопились. Опаздывали, потому что опоздали. Забывали сменку, потому что забыли.

У взрослых всё было устроено сложнее.

Они не опаздывали — их задерживали обстоятельства.

Не проходили без очереди — им было только спросить.

Не ходили без сменной обуви — они были преподавателями.

А директор вообще не бегал.

У директора было «не сейчас».

В пятницу состоялось подведение итогов. Обычно дежурный класс сообщал, что неделя прошла удовлетворительно, имелись отдельные нарушения дисциплины и с нарушителями проведена работа.

Мы принесли журнал.

Учительница открыла его.

Сначала всё шло хорошо.

— Сидоров... опоздание. Петров... бег по коридору. Смирнова... без сменной обуви...

Потом перевернула страницу.

Замолчала.

— «Мария Ивановна. Опоздание. Причина: автобус».

Посмотрела на меня.

— Иванов.

— Что?

— «Завуч. Без сменной обуви. Объяснила формализмом».

Учительница закрыла глаза.

Михалыч немного отодвинулся от меня.

— Иванов, зачем ты это писал?

— Вы сказали фиксировать нарушения.

— Учеников!

— Вы сказали всех.

Учительница листала дальше.

— «Без очереди. Причина: только чай»...

И дошла до записи, обведённой карандашом.

Наступила тишина.

— Это что?

— Директор.

— Я вижу, что директор! Почему написано «бег по коридору»?!

— Он бежал.

— Директор?!

— Да.

— Зачем?

— Опаздывал, наверное.

— Откуда ты знаешь?

— Он сказал: «Не сейчас».

Учительница посмотрела на Михалыча.

— Это правда?

Михалыч вздохнул.

— Бежал.

— И вы сделали директору замечание?!

— Петрович сделал, — быстро уточнил Михалыч.

Вот тут выяснилось, что общественная поддержка имеет свои пределы.

Нас вместе с журналом отправили к завучу.

Она прочитала несколько страниц.

— Иванов, зачем ты записывал педагогов?

— Потому что они нарушали.

— Дежурные следят за учащимися!

— Нам сказали — за порядком.

— За порядком среди учащихся!

— А если взрослый нарушает?

— За взрослыми следить не надо.

Я подумал.

— Они сами?

— Что сами?

— За собой следят?

— Иванов...

В этот момент вошёл директор.

Увидел нас.

Увидел журнал.

— Что случилось?

Завуч ничего не ответила.

Директор взял тетрадь, полистал и нашёл запись.

— «Директор школы. Бег по коридору. На замечание ответил: „Не сейчас“».

Поднял глаза.

— Это кто написал?

— Я.

— Я бежал?

— Да.

— По коридору?

— Да.

— Я на совещание торопился!

Я кивнул.

— Так все поэтому и бегают.

Михалыч кашлянул.

Завуч отвернулась к окну.

Директор посмотрел на меня. Потом на журнал.

— В общем, понятно. Идите.

— А журнал?

— Оставьте.

— Нам итоги дежурства подводить.

— Мы сами подведём.

Так впервые результаты нашей работы оказались настолько хорошими, что подводить их без нас было безопаснее.

На следующей неделе дежурил шестой «А».

Утром я шёл по коридору и услышал звонок. До кабинета оставалось далеко, поэтому я побежал.

— Иванов! Не бегать! — крикнул новый дежурный.

Я остановился.

— Я опаздываю.

— Всё равно нельзя.

— Понятно.

И пошёл быстро, но не бегом.

В этот момент из директорского кабинета вышел директор, посмотрел на часы и побежал к лестнице.

Новый дежурный проводил его глазами.

Ничего не сказал.

Я тоже посмотрел.

— А его?

Дежурный пожал плечами:

— Это директор.

— А-а, — сказал я.

И пошёл на урок.

Уже шагом.

Так я впервые узнал, что правила в школе действительно существовали для всех.

То есть для учеников.