Песочный торт

Глава 1

Марико похлопала по формочке лопаткой и песочный торт был готов. Она украсила своё творение осенними листиками, окурками и катышками жвачек, которые подобрала в кустах у детской площадки. Сота в это время мастерил куличики в виде покемонов. Все у этого противного мальчишки было дорогим и красивым, формочки в том числе. Марико, по-медвежьи переваливаясь, подошла к Соте и треснула его лопаткой по лбу, чтобы не зазнавался. Мальчик плюхнулся на свои куличики и басовито заревел.

— Сота орёт, — заметила Юкико.

— Он всегда орёт, — равнодушно ответила Юрико. — Давай так меняться: я тебе отдам Мадоку в розовом платье, а ты мне Боузетту и принцессу Пич ещё, потому что у меня она редкая, а твои наклейки у всех есть.

— Нетушки, если у всех есть, то почему у тебя нет? — рассудительно промолвила Юкико. — Отдавай тогда мне ещё собачку Изабель с блестяшками…

Старшеклассницы настолько увлеклись обменом трехмерных наклеек, что не заметили, как из кустов вышел взъерошенный человек в потасканном сером плаще, подошёл к детям и уселся на край песочницы. Виду он был самого неказистого: на голове колтун чёрных, с проседью, волос, лицо украшала неряшливая щетина цвета соли с перцем и взгляд у него был какой-то дикий. Незнакомец молча указал пальцем на шедевр кондитерского искусства от Марико.

— Ты тортика хочешь? — лукаво спросила девочка. Мужчина кивнул. Марико зачерпнула лопаткой добрую половину десерта и высыпала ему в широко раскрытый рот — вместе с окурками и прочими украшательствами. Человек принялся всё это жевать. Заинтересованный Сота подковылял к нему и, посасывая большой палец, стал озадаченно смотреть на безумное пиршество.

— Шмотри, Марико-тян, он ешт. Пешок твой ешт.

— А то я не вижу, Сота-дурак, давай, пока никто не видит, ему ещё что-нибудь дадим.

Дети укатились в кусты. Сота нашёл там мертвую цикаду, а Марико — размокший картонный стаканчик из-под рамена. Незнакомец проглотил стаканчик, зажевал цикадой. Дети порылись в мусорной корзине, нашли ещё съестного для своего гостя.

— Сота уже не орёт, — сказала Юкико.

— Значит опять пакостит. Он вечно, или ревёт или какую-нибудь дрянь в рот суёт. Вот на прошлой неделе… Кья-я-я!!!

Побледневшая Юрико, раскрыв рот, дрожащим пальцем указывала на мужчину самозабвенно жующего рваные колготки из мусорки, которыми его рачительно потчевала Марико. Проделывал он это с видом заправского гурмана, поедающего осьминога в дорогом ресторане. Юкико подбежала к довольной сестрице, схватила её, оттащила от страхолюда. Та гневно вырывалась и пищала:

— Отстань от меня, Юкко-дура, хочу с дядей играть, он хорошо кушает!

Из кустов, пыхтя, выполз Сота с мятой пивной банкой в руке:

— Во, дядька, шмотри, жележная! А её съешь?

Юрико выхватила у него банку, отшвырнула в сторону. Увидела неспешно идущего по тротуару патрульного, подбежала к нему, спешно поклонившись, затараторила.

Полицейский уверенными шагами подошёл к нарушителю спокойствия, безмятежно дожевывающему колготки.

— Уважаемый гражданин, вы пугаете своим поведением окружающих. Извольте пройти со мной.

— И вовсе я не испугалась, — задрав носик-пуговку, заявила Марико.

— И я не испугалша. — прогудел Сота. — А этот дядька вшё ешт. Он и твою дубинку съешт тоже. А у тебя пиштолет ешть? А у меня вот ешть, пришошками штреляет. Далеко. И я Марико попал прям аж в лоб. А она своей маме нажаловалась. Потому что — ябеда.

— Вечно ты хвастаешься, Сота-дурак! У него наверное сто этих пистолетов есть и даже тысяча. А ты у моей куклы Куроми помпон от шапки отжевал и я не говорила, а теперь скажу. А дядька этот, наверное, целую куклу бы сразу съел. С ним весело. Он ел мой песочный торт, цикаду и дохлого воробья ещё. И другое всякое. А ты, полиция-сан, так можешь, чтобы песок есть?

Полиция-сан заверил, что песок он есть не имеет привычки, а пистолет ему не положен. Взял за рукав незнакомца, требовательно потянул. Тот, не сопротивляясь, встал, вежливо поклонился детям. Те раскланялись в ответ. Страж порядка записал обстоятельства произошедшего безобразия в планшет, тоже сделал формальный общий поклон, заверив, что он во всём разберётся, затем отбыл вместе с поедателем песка.

Чудак безмятежно пошёл за полицейским.

Страж порядка обернулся и его поневоле передёрнуло — до этого он служил в квартале развлечений и считал себя видавшим виды, но даже там такого не лицезрел. Шутка ли, идиот пришёл на детскую площадку, жрал там всякую несъедобную дрянь и хоть бы что ему. В щетине на лице застрял песок и мелкий растительный сор, к подбородку пристала ножка цикады, одним словом, ужас. Маньяк, а может быть, бери выше, террорист? Не похоже. Скорее всего — умалишённый.

— И как тебя так угораздило? — решил пошутить патрульный. — В «Красном кресте» плохо кормят, что ли?

Мужчина посмотрел как бы сквозь полицейского, открыл рот и спокойно, как-то механически даже, произнёс:

— А-ба-ба-ба-ба.

«Вот уж действительно.» — подумал полицейский и зябко поёжился. Шутить ему расхотелось…

— И кого это ты привёл, Рюхэй-кун? — сардонически спросил вечно раздражённый начальник.

Полицейский объяснил.

— Тоже мне. Возись теперь с этим. Вот раньше, в старые времена: дашь такому подзатыльник и всего делов. А теперь везде — камеры, будь они неладны. Ел бы себе и ел помои эти. Только город чище стал бы. Он же не детей ел. Как тебя зовут, задержанный-сан? — насупив брови, обратился дежурный офицер к стоящему столбом человеку. Тот представился.

— Ну надо же, экий робот! Голос, как у говорящего унитаза. Всё-то ты, небось, врёшь! Это так писаку одного звали, знаменитого, мы ещё в школе проходили. Он про всяких лягушек говорящих сочинял и ещё про то, как у кого-то там голова отвалилась. У такого же дурака, как ты, наверное.

Начальник для проформы позвонил по некоему номеру. Внезапно там ответили, что пациент с такой фамилией у них содержится. Точнее, содержался, потому что — сбежал.

— Дела-а. И чего это ты от них, мил человек, сбежал? Кормили плохо? — спросил полицейский и хотел было посмеяться, но не успел: у незнакомца отвалилась голова и с глухим деревянным звуком упала на истёртый паркет. Удивительно, что крови никакой не хлынуло. Шея же представляла из себя трубу, наподобие водосточной.

— А-ба-ба-ба-ба, — произнесла голова с пола и резво покатилась к выходу из отделения. Безглавое тело последовало за ней. Плавно растворились прозрачные двери, парочка покинула помещение и никто даже не попытался их остановить.

Дежурный офицер икнул. Следом за ним икнул тяжело осевший на хлипкий стул Рюхэй.

На семинар к профессору Камияме особо никто не ходил, кроме таких же как он — трёхнутых. Да и те, в основном, спали на его лекциях. Специализировался этот морщинистый сморчок на редких иероглифах — защитился, исследуя употребление писателем Нацумэ Сосэки архаичных кандзи. Какого-то там иероглифа «Цунагатте» и подобной чуши. Об этих своих закорючках он был готов рассуждать часами, вот и сейчас занимался привычным делом — чихвостил зардевшегося студента:

— Стыдно, коллега, архи-стыдно не знать, что писатель использовал в этом случае не какой-нибудь там заурядный знак, а древний иероглиф «Иу»! А ещё смеете сидеть за партой, которую некогда занимал сам великий Акутагава! Что бы он сказал по этому поводу?

— А-ба-ба-ба-ба!

В аудиторию вкатилась голова, затем вошло и тело. Наклонилось, подобрало голову, прикрутило её на место. Поедатель песка спокойно прошёл к своему месту, сел, принял позу прилежного ученика, вежливо кивнул сенсею, мол, продолжайте. Профессор почему-то продолжать не стал, а вместо этого без чувств повалился на пол.

Новость о том, что некая личность жрала на детской площадке песок, а потом и вовсе, в нарушение всяких приличий, расхаживала по Токио без головы и даже заявилась в столь непотребном виде в университет, стала национальным событием. «Асахи Симбун» напечатала интервью на разворот с Марико и Сотой, мальчик даже носил газету в детский сад и хвастался, за что, конечно же, потом получил по лбу от не терпящей бахвальства подруги. Тогдашняя премьерша Такаити-кун выступила перед парламентом с грозной речью, обвинив в произошедшем Китай и потребовав кратного увеличения расходов на оборону.

Однако через пару дней скандал был вытеснен с первых полос, уступив место более сенсационным темам: во-первых, к бывшему айдолу конца восьмидесятых (а ныне джазовой певице) Накамори Акине в гримёрку пробрался неизвестный и украл оттуда её трусы. Во-вторых, почётный обитатель зоопарка города Нагоя, всемирно известный самец гориллы Шабани поссорился с другой гориллой — Киомасой из-за самок. Дамы тоже не остались в стороне, ловкими интригами поддерживая в битве за свои сердца и власть в стае то одного кавалера, то другого. До сих пор неизвестно, чем там у них дело кончилось.

Неудивительно, что алчный до поедания мусора человек был забыт и куда он затем пропал из аудитории никто не знает.