Песня про любовь

Глава 1

Я повесил ключ на шею и вышел из дома на помойку — выкинуть мусор. Захлопнул дверь и слетел вниз с четвёртого этажа, почти не касаясь ступенек, представляя, что прыгаю с парашютом.

На скамейке возле подъезда сидел Санёк и мучил гитару, страдая от спермотоксикоза. Те, кто не знал Санька, никогда бы не догадались, сколько разных песен можно исполнить на трёх блатных аккордах — с одной и той же мелодией и почти одними и теми же словами. Ставить баррэ Санёк считал ниже своего достоинства.

По дороге мне встретился дядя Коля — как всегда с похмелья. Земля держала его плохо, поэтому он часто падал. Но зато никогда не ушибался и быстро вставал. Вместо обычного «Славка, ёб твою мать, куда понёсся?» он рявкнул:

— Стой, ёпт!

Я встал как вкопанный, лязгнул копытом по асфальту и отдал честь. Дядя Коля сунул руку в моё ведро, достал ущербный стакан, который отец выкинул накануне, разглядел его на свет и, найдя небольшую трещину, сунул в карман своего пиджака. Затем он выудил из ведра недогрызенное яблоко, доел его в два укуса — несмотря на то, что у него было всего четыре зуба — и бросил огрызок обратно. Завершив ритуальные действия, дядя Коля потерял ко мне всякий интерес и поплыл, покачиваясь, по волне моей памяти.

Столько лет прошло, но я до сих пор завидую людям, которые в любом месте находят что-то полезное.

Я добежал до помойки и аккуратно выкинул мусор в переполненный железный ящик. Спиной к нему прислонился дядя Миша из семнадцатой квартиры. Он сидел, используя бак как спинку кресла, и медитировал на дохлую кошку, лежащую рядом с капустными листьями и старым ботинком.

Рубашка дяди Миши была аккуратно застёгнута на верхнюю пуговицу. Остальные пуговицы кто-то расстегнул. Его губы беззвучно шевелились, а между ног расползалось тёмное пятно. Доставить его домой можно было бы только автокраном, через балкон.

Я помчался обратно к подъезду, размахивая ведром. Санёк тормознул меня:

— Шеха, стой!

Я остановился.

— Ведро поставь.

Я послушно поставил ведро. Значит, разговор будет долгим и серьёзным. Шеха — потому что я Шехтман. У нас во дворе три Славы: я — Владислав Шехтман, Шеха. Славка Ковальский — Станислав, Коваль. У него отец поляк. И Славка Дронов — Вячеслав, Дрон. Он же Дрочеслав, но так его называют только свои, а чужим за это может прилететь в табло.

Санёк вонзил пальцы в многострадальный гриф и пропел, подвывая:

— Любовь наскочила — любовь и утихла...

У Санька все песни про любовь. Нежную, трепетную и, по большей части, неразделённую.

— Ну а дальше-то? — спросил я, слегка страдая от незавершённости.

— А дальше — никак! Помоги, а? — Санёк отложил гитару, в его глазах застыла мольба поэта, которому внезапно отказала лира.

— Вот смотри! — Рука Санька взлетела и застыла, как у дирижёра, указывающего оркестру генеральную паузу. — Любовь наскочила — любовь и утихла. Тоска, бля, точила...

— И что? — не понял я.

— Мне "бля" не нравится. Песня же про любовь!

— Ну, любовь, конечно, любовь... Но размер-то сохранить надо!

— Шеха, ты не поэт! — огорчённо сказал Санёк. — Что важнее в песне — размер или любовь?

— Конечно, размер! — ответил я без тени сомнения.

— Ну тогда придумай, как!

— Любовь наскочила — любовь и утихла. Тоска приточила...

— Такого слова нет — "приточила".

— Ну тогда — тоска заточила.

Санёк улыбнулся:

— Вот так — ништяк! А дальше?

— Как рёв мотоцикла... — неуверенно продолжил я.

— Шеха, ты гений! — восхитился Санёк.

Поломанная лира внезапно заработала, и Санёк пропел завершающую строфу:

— Любовную чашу испил я до дна, и только гитара, лишь ты мне верна!

Санёк вскочил, огляделся, желая, чтобы весь мир разделил его восторг. Радость разделил только дядя Миша, шатающийся по двору, и Медальон — бродячее бородатое животное неопределённой породы.

— Сегодня вечером пацанам спою! — решительно заявил Санёк, нежно прижимая гитару к груди.

Я белкой взлетел на свой четвёртый этаж, открыл квартиру и поставил ведро на место.

Везёт же людям! Песни сочиняют. Про любовь. Если бы все так умели, как Санёк, никто бы по помойкам пьяный не валялся.

Отец мой тоже песни сочинять не умеет, зато он их понимает — особенно на идише. Когда мы ездим в Москву, он всегда идёт со мной в хоральную синагогу, чтобы послушать кантора. Классно поёт кантор, только не по-русски. Но об этом никому рассказывать нельзя — пацаны засмеют.