Песенка

Глава 1. Конверт

Коробки стояли в прихожей с утра. Четыре штуки, картонные, из-под бананов. Двоюродная племянница Зинаиды Павловны привезла их вчера на багажнике мужниного «Логана» и расставила вдоль стены, как солдат на поверку.

Никита прошёл мимо них в кухню. Чайник ещё был тёплый - кто-то кипятил до него. На столе лежала записка: «Счётчики в коридоре, ключи от подвала на гвоздике». Почерк племянницы. Буквы круглые, школьные.

Он налил кипяток в кружку. Заварки не было - кончилась вчера. Пил горячую воду, стоя у окна.

Двор был пустой. Лавочка у подъезда, бельевые верёвки, синий «Логан» на парковке. Октябрь лежал на Узловой ровно, без ветра. Тополь у забора стоял голый - листья облетели за три дня, пока Никита ездил на кладбище и обратно, на кладбище и обратно.

Телефон гуднул. SMS.

Было десять с чем-то. Никита убрал телефон в карман.

В комнате Зинаиды Павловны всё уже разобрали. Шкаф стоял открытый, полки голые. Сервант выдвинут от стены - проверяли за задней стенкой. Занавески сняты, и комната выглядела как после обыска, хотя это просто наследство. Стулья составлены стопкой. На подоконнике - пустая ваза и таблетки в блистере. Нитроглицерин, три штуки из десяти.

Никита постоял на пороге. Запах ещё держался: корвалол, стиральный порошок, что-то печёное. Запах вмёрз в стены и не выветрится до ремонта.

Он вспомнил кухню - не эту, ту, прежнюю, когда ещё Пётр Андреевич был жив. Пирог на подоконнике, вечер, форточка открыта. Зинаида Павловна в фартуке. «Стоит остывает, не трогай, пусть дойдёт». Пирог с капустой. Тёплый край подоконника. Пар на стекле. Никита стоял на табуретке и дышал на окно, рисовал пальцем букву Н, потом стирал рукавом и рисовал снова. Ему было восемь.

Он отвернулся от комнаты и закрыл дверь.

Свою комнату он собрал за двадцать минут. Там было немного. Куртка, две футболки, штаны, бельё, носки - в рюкзак. Зарядка, паспорт, свидетельство о рождении. Пакет документов из верхнего ящика комода - Зинаида Павловна хранила всё в одном месте, в файле, подписанном «Никита». Никита открыл файл, пролистал. Медицинская карта, детдомовская. Выписка из решения суда об усыновлении. Справка из органов опеки. И ещё одна бумага, на которую он раньше не смотрел, потому что она лежала последней и приклеилась к обложке файла.

Справка ЗАГС. Жёлтая, хрупкая по краям. Дата: 12 марта 2007 года. Семнадцать лет назад.

Он прочитал адрес дважды. Ростов-на-Дону, улица Шолохова, дом 14, квартира 3. Цифры были чёткие, печатные. Всё остальное пожелтело, а цифры держались.

Никита положил справку обратно в файл. Файл - в пакет. Пакет - в рюкзак, во внутренний карман, застегнул на молнию.

Потом достал блокнот. Маленький, в клетку, с синей обложкой. Ручка - в спирали переплёта. Открыл чистую страницу и написал мелким почерком: «Ростов-на-Дону, Шолохова 14-3». Закрыл. Убрал в карман куртки.

Конверт нашёлся в серванте, за нижней дверцей, под стопкой скатертей. Белый, почтовый, без марки. Внутри - купюры. Никита пересчитал, сидя на корточках у серванта. Восемнадцать тысячных. Восемнадцать тысяч рублей. Деньги лежали по порядку, лицом в одну сторону. Зинаида Павловна была учительница математики, она и деньги складывала как тетради - ровно, аккуратно, по стопкам.

Никита сунул двенадцать купюр в нагрудный карман куртки, шесть - в задний карман джинсов. Конверт бросил обратно в сервант. Потом подумал и достал - пустой конверт выглядит хуже, чем отсутствие конверта. Смял, положил в рюкзак, в боковой карман, к мусору.

На кухне оставался каравай. Круглый, тяжёлый, в целлофановом пакете. Его принесли на поминки, но не доели. Три дня простоял на столе и зачерствел, но не заплесневел - октябрь, сухо, прохладно. Никита взвесил его в руке. Граммов семьсот. Поместится в рюкзак сверху.

Он положил каравай в пакет, пакет - в рюкзак. Застегнул. Огляделся.

Кухня. Плита с четырьмя конфорками, одна не работала с прошлого года. Холодильник «Бирюса», гудит. Табуретки. Клеёнка на столе, жёлтая, с подсолнухами. На стене - отрывной календарь, остановившийся на двадцатом октября. День, когда Зинаида Павловна не проснулась.

Никита выключил холодильник. Гудение оборвалось. Стало тихо - так, как бывает тихо в пустых квартирах, когда в них никто больше не живёт.

Племянница с мужем приехали раньше, к одиннадцати. Никита услышал, как хлопнул «Логан» во дворе, потом голоса на лестнице, потом ключ в замке. Он сидел в кухне с рюкзаком на коленях.

Племянница была крупная, с красным лицом и в пуховике не по погоде. Муж - за ней, в кепке, молчаливый. Они остановились в дверях кухни.

— Ты ещё здесь, - сказала племянница. Не вопрос.

— Ухожу.

— Ключи?

Никита достал связку из кармана и положил на стол. Два ключа: от подъезда и от квартиры. Брелок - пластиковая рыбка, Зинаида Павловна привезла из Анапы лет десять назад.

Племянница взяла ключи и убрала в сумку. Муж прошёл мимо Никиты в комнату, стал проверять коробки.

— Документы все забрал? - спросила племянница.

— Свои - да.

— Ну и всё тогда. - Она посмотрела на рюкзак. - Далеко?

— В Тулу.

— А потом?

Никита встал, надел рюкзак.

— Разберусь.

Племянница хмыкнула. Повернулась к мужу, который вышел из комнаты, и сказала громко, как будто Никиты уже не было:

— Слепили из него что хотели, а он даже спасибо не скажет. Двадцать лет - и вот, пожалуйста.

Муж ничего не сказал. Никита тоже.

Он прошёл мимо них в прихожую, мимо коробок из-под бананов, открыл дверь и вышел. Дверь закрылась за ним на пружину, медленно, с шипением.

На площадке пахло борщом из соседней квартиры. Никита спустился по лестнице, не оглядываясь. Три этажа, бетонные ступени, перила в облупившейся краске. Подъездная дверь ударила в стену, и он вышел на улицу.

До вокзала было двенадцать минут пешком. Никита знал точно - ходил тысячу раз. Мимо школы, мимо «Пятёрочки», через сквер с памятником паровозу - Узловая, город железнодорожников, паровозы тут на каждом углу, как коровы в деревне.

Он шёл быстро, не торопясь. То есть шаг был быстрый, привычный, но внутри не гнало. Некуда было торопиться и незачем задерживаться.

Октябрь висел над городом одинаковый: серое небо, голые деревья, асфальт в трещинах. Машин мало. Люди попадались по одному - женщина с коляской, мужик в спецовке, бабка с авоськой. Никто не посмотрел на Никиту. Двадцать лет он прожил в этом городе, и город не запомнил его, а он - город.

У «Пятёрочки» курили двое подростков. Никита прошёл мимо. Один из них мог быть его бывшим одноклассником. Никита не стал проверять.

Привокзальная площадь. Ларёк с шаурмой закрыт. Ларёк с сигаретами открыт. Расписание электричек на щите, буквы выгорели, но время разобрать можно. Электричка до Тулы - в 12:47. Билет - 289 рублей.

Никита купил билет в кассе. Кассирша не посмотрела на него. Он прошёл через турникет, поднялся на платформу и сел на лавочку.

Платформа была пустая. Рельсы уходили в обе стороны, блестели на тусклом солнце. Провода гудели. Слева, за путями, виднелись гаражи и частный сектор. Справа - промзона, трубы, заборы. Между ними, маленький и серый, лежал весь город.

Никита достал блокнот. Открыл страницу с адресом, посмотрел. Закрыл. Убрал.

Корнева Наталья Александровна, 1986 года рождения. Если жива, ей тридцать восемь. Справке семнадцать лет. За семнадцать лет человек может умереть, уехать, сменить фамилию, забыть. Адрес мог смениться шесть раз. Номера телефона в справке не было - только адрес.

Можно было позвонить в справочную. Узнать номер по адресу. Набрать. Услышать голос - или «абонент не существует».

Никита не стал звонить.

Если позвонить, она может сказать «не приезжай». И тогда не останется ничего - ни адреса, ни направления, ни повода сесть на электричку. Пока он не позвонил, адрес работает. Как билет, который действителен до компостера.

Электричка подошла в 12:44, на три минуты раньше. Зелёная, старая, с грязными окнами. Двери раскрылись с грохотом. Никита вошёл, сел у окна. Вагон был полупустой: женщина с сумками, дед в пальто, двое парней с наушниками.

Двери закрылись. Электричка дёрнулась и поехала.

Платформа поплыла назад. Потом ларьки, гаражи, частный сектор. Потом промзона, трубы. Потом поле. Серое, плоское, до горизонта.

Никита смотрел в окно. Узловая кончилась за три минуты - быстрее, чем он думал. Город просто оборвался, как абзац. Дома, забор, пустырь - и поле. Всё.

Укатился.

Он подумал это без интонации, как факт. Укатился из Узловой, из квартиры с клеёнкой в подсолнухах, от коробок из-под бананов, от таблеток нитроглицерина на подоконнике, от пружинной двери, от города, который за двадцать лет не узнал его в лицо.

Электричка набрала ход. За окном мелькали столбы, лесополосы, переезды со шлагбаумами. Никита прислонился виском к стеклу. Стекло было холодное.

В рюкзаке лежал каравай, тяжёлый и круглый. Восемнадцать тысяч в двух карманах. Блокнот с одной записью. Справка семнадцатилетней давности.

И больше ничего.

Глава 2. Вокзал

Электричка пришла в Тулу в 14:12. Никита знал, потому что табло на платформе показывало время красными цифрами, и он посмотрел на них дважды - когда двери открылись и когда вышел.

Тульский вокзал был большой. После Узловой любой вокзал был бы большой, но этот ещё и гудел - люди, объявления по громкой связи, тележка уборщицы на кафельном полу. Никита прошёл через зал ожидания к расписанию на стене. Щит, белые буквы на синем, половина заклеена бумажными объявлениями. Автобусы до Ростова ходили с автовокзала. Автовокзал - на Путейской улице, отсюда двадцать минут пешком.

Он пошёл пешком.

Автовокзал был меньше железнодорожного: одноэтажное здание, стеклянные двери, перроны под навесом. Внутри - зал ожидания с пластиковыми стульями, касса, ларёк с едой, туалет за двадцать рублей.

Никита подошёл к кассе.

— Ростов-на-Дону, - сказал он.

Кассирша, женщина лет пятидесяти в синей жилетке, набрала что-то на клавиатуре. Монитор светил ей в лицо.

— Прямого нет. С пересадкой в Воронеже. Отправление в шестнадцать двадцать. Тула - Воронеж две тысячи триста. Воронеж - Ростов ещё три тысячи четыреста. - Она посмотрела поверх очков. - Берёте?

Пять тысяч семьсот за два билета. Плюс еда. Плюс непредвиденное. Никита прикинул. Оставалось бы двенадцать тысяч на всё остальное - на то, что начнётся после Ростова. Если мать по адресу, если пустят, если вообще.

— Ближайший без пересадки?

— Через Воронеж - каждый день. Прямой до Ростова - только по средам и субботам. Среда - послезавтра. Четыре тысячи восемьсот.

Четыре восемьсот. Лучше. Но послезавтра - значит ночевать в Туле две ночи. Гостиница, еда. Или сидеть на вокзале.

— Я подумаю, - сказал Никита.

Кассирша уже смотрела на экран.

Никита отошёл от кассы и сел на стул у стены. Стул был жёсткий, приваренный к раме из четырёх. Рюкзак он поставил между ног.

Достал телефон. Четырнадцать сорок три. До автобуса с пересадкой - полтора часа. До прямого - двое суток. Денег хватало и так, и так, но в первом случае он приедет к ночи, во втором - потратит лишнее время на ожидание.

Он сунул руку в нагрудный карман куртки. Купюры были на месте - тысячные, пачкой. За электричку отдал одну, получил сдачу. Одиннадцать купюр и мелочь - одиннадцать тысяч семьсот одиннадцать рублей.

Потом проверил задний карман джинсов. Шесть тысячных. Тоже на месте.

Нужно было решать.

Никита встал и пошёл к ларьку у входа. За стеклом стояли пирожки на подносе, булки в целлофане, шоколадки. На стойке - термос с надписью «ЧАЙ 40 руб.» и ещё один - «КОФЕ 60 руб.».

— Чай и пирожок с картошкой, - сказал он.

Продавщица подала стаканчик и пирожок в бумажной салфетке. Чай был мутный, желтоватый. Пирожок тёплый. Никита заплатил - восемьдесят рублей. Продавщица пробила чек.

Никита убрал чек в карман машинально - привычка Зинаиды Павловны, которая хранила все чеки в жестяной коробке на холодильнике. Он перенял и не заметил когда.

Сел обратно на стул. Пил чай маленькими глотками, откусывал пирожок. Картошка внутри была пресная, с луком. Он жевал медленно и смотрел на зал.

Людей было немного. Женщина с ребёнком на руках, мужик в рабочей куртке, спящий через три стула с газетой на лице. Бабка с клетчатыми сумками. На табло над кассой мелькали направления: Калуга, Липецк, Воронеж, Москва.

Никита доел пирожок, допил чай, смял стаканчик. Нужно было решать. Он проверил куртку - одиннадцать тысячных на месте, плюс мелочь. Джинсы - шесть. Застегнул куртку на молнию.

— Занято?

Никита поднял голову. Перед ним стоял парень - лет двадцати трёх, может двадцати пяти. Мелкий, жилистый, в толстовке с капюшоном и джинсах. Кеды грязные, белые когда-то. Рюкзак за спиной маленький, обклеенный наклейками - что-то музыкальное, стикер с котом, надпись «Воронеж». Глаза - чуть косили, правый смотрел прямо, левый забирал к виску. Или это свет так падал.

— Нет, - сказал Никита.

Парень сел рядом, бросил рюкзак на колени. Закрутил головой, посмотрел на табло, на кассу, на ларёк.

— Бардак, а не расписание. Ты куда?

Никита помолчал секунду.

— На юг.

— О, я тоже на юг. В Воронеж, к сестре. Лёша, - парень протянул руку. Ладонь была узкая, сухая, рукопожатие быстрое, как у человека, который жмёт руки десять раз в день. - Зайцев. Лёша Зайцев.

— Никита.

— Никита, приятно. А фамилия?

— Корнев.

— Корнев, серьёзно. Хорошая фамилия. Корень - это основа, да? - Лёша засмеялся коротко, сам себе. - Ты автобус ждёшь?

— Думаю.

— Думаешь? А чего думать. Автобус до Воронежа - в четыре двадцать, я узнавал. Две триста. Нормально. Ты до Воронежа или дальше?

— Дальше.

— Дальше - это куда? Ростов? Краснодар? - Лёша наклонился ближе, локтем упёрся в подлокотник соседнего стула. Пахло от него сигаретами и чем-то мятным - жвачка или леденец. - Я в прошлом году до Краснодара ездил, классный город, пальмы, всё такое. Хотя пальмы - это Сочи, наверное. Ну ладно.

Никита не ответил. Допивал остатки чая - на дне стаканчика осталась коричневая жижа.

— А ты откуда сам? - Лёша не ждал ответа, уже продолжал: - Я из Тулы, ну вот, местный. Родился тут, вырос, а делать нечего, вот и мотаюсь. Сестра в Воронеже, мать в Новомосковске. Туда-сюда, туда-сюда. Знаешь, как бывает.

Он говорил быстро, без пауз, и слова налезали друг на друга. Никита кивнул, не поворачивая головы.

Лёша достал телефон, посмотрел, убрал. Достал снова, повертел в руках, убрал. Ноги его не стояли на месте - правая подпрыгивала на носке, как будто отбивала ритм.

— Билетик-то купил уже? - спросил он.

— Нет ещё.

— Ну и правильно, чего торопиться. Там очередь бывает, но сейчас нормально, видишь - пусто. Я свой уже взял, вот. - Он похлопал себя по карману толстовки. - Заранее, чтоб наверняка.

Лёша повернулся к нему всем телом, коленом задел рюкзак Никиты.

— Слушай, а у тебя зарядка есть? Телефон сдох почти. Андроид.

— Нет, - соврал Никита. Зарядка лежала в рюкзаке, но доставать не хотелось.

— Ладно, ладно, не вопрос. - Лёша махнул рукой. - Найду где-нибудь. Тут розетки должны быть, это ж вокзал. - Он встал, огляделся, сел обратно. - Не, ну где розетки, серьёзно. Вот в Москве на Казанском - там через каждые два метра. А тут…

Он тронул Никиту за плечо. Легко, кончиками пальцев - как будто хотел привлечь внимание.

— Слушай, а пирожки тут нормальные? Я видел, ты брал. С чем?

— С картошкой.

— С картошкой, ага. А с мясом есть? - Лёша уже смотрел в сторону ларька. Потом обратно на Никиту. - Ладно, пойду гляну. Подержишь рюкзак? - Он уже стаскивал свой рюкзак с наклейками и клал его рядом с Никитой, на стул. - Секунду, я быстро.

Никита хотел сказать «нет», но Лёша уже встал и пошёл к ларьку. Двигался он странно - быстро, мелкими шагами, но при этом успевал оглядываться, как птица.

Вернулся через минуту с пирожком в руке. Сел, откусил, заговорил с набитым ртом:

— С капустой взял. Мяса нет, представляешь. Вокзал, а мяса нет. - Он жевал и говорил одновременно, крошки сыпались на толстовку. - Ты, говоришь, на юг. А на чём? Автобус или поезд?

— Автобус, наверное.

— Автобус - это долго. До Ростова - часов двенадцать, нет? Или больше. Зато дёшево. Хотя - дёшево… Четыре восемьсот за прямой, это дёшево? - Он снова наклонился, положил руку Никите на предплечье. Рука была тёплая и лёгкая. - Слушай, а денюжки-то хватает? Я серьёзно спрашиваю, без подколки. Просто у меня кореш прошлым летом до Краснодара добирался, думал хватит, а в итоге застрял в Воронеже на три дня, денег ноль, жил у какого-то мужика в гараже. Ужас.

— Хватает, - сказал Никита.

— Ну и отлично. - Лёша убрал руку, доел пирожок, вытер пальцы о джинсы. - Отлично.

Он помолчал три секунды. Для Лёши это было долго.

— О, знаешь что, - сказал он и встал. - Я в туалет. Подержи мой рюкзак, ладно? Я быстро.

Он двинулся в сторону туалета, но через два шага обернулся:

— Эй, Никита. Если автобус подойдёт - крикни, ладно? Четыре двадцать, воронежский.

Никита кивнул.

Лёша исчез за дверью туалета. Его рюкзак с наклейками остался на стуле.

Никита сидел и смотрел на табло. Табло показывало: «16:20 - Воронеж - перрон 3 - посадка с 16:00». Было пятнадцать ноль семь. Ещё час. Он прикрыл глаза.

Пять минут прошли. Десять. Никита открыл глаза, посмотрел на стул. Рюкзак Лёши стоял. Дверь туалета была закрыта.

Ещё пять минут. Никита встал, прошёлся до расписания и обратно. Размял ноги. Сел. Рюкзак Лёши стоял на стуле.

Через двадцать минут Никита понял, что Лёша не вернётся.

Он посмотрел на рюкзак с наклейками. Потом - на дверь туалета. Потом - на выход из зала, на стеклянные двери, через которые был виден перрон и кусок улицы. Людей стало больше, кто-то входил, кто-то выходил. Лёши не было.

Никита сунул руку в нагрудный карман куртки. Молния была расстёгнута. Он точно помнил, что застегнул. Пальцы нащупали ткань подкладки. Пусто. Мелочь на дне - монеты, и всё. Одиннадцать тысячных купюр исчезли.

Он проверил ещё раз - медленно, с нажимом, прощупал весь карман. Пусто.

Одиннадцать тысяч.

Проверил задний карман джинсов. Шесть тысячных на месте. До джинсов не добрался - не успел.

Никита стоял посреди зала ожидания. Стулья. Ларёк. Табло. Кассирша в синей жилетке. Мужик с газетой на лице - всё ещё спал. Бабка с сумками ушла. Лёшин рюкзак стоял на стуле - пустой, лёгкий, если его поднять. Никита не стал поднимать.

Одиннадцать тысяч. Нагрудный карман куртки. Молния расстёгнута. Лёша сидел справа. Лёша трогал за плечо, за предплечье. Лёша клал рюкзак, вставал, садился, наклонялся. Лёша говорил без пауз.

Пока Никита слушал про Краснодар и пальмы, Лёша работал руками.

Никита сел. Посидел минуту. Потом достал телефон и посмотрел время. Пятнадцать двадцать восемь.

Он пересчитал то, что осталось. Шесть тысяч в джинсах. Мелочь в куртке - шестьсот тридцать один рубль. Итого шесть тысяч шестьсот тридцать один. Всё.

На прямой автобус до Ростова нужно четыре восемьсот. Хватит. Но после билета останется тысяча восемьсот. На всё. На еду, на непредвиденное, на то, что ждёт в Ростове. На всю жизнь после автобуса.

Никита посмотрел на кассу. Потом на выход.

Можно купить билет. Сесть, доехать. Тысяча восемьсот на карманах - и приехать к адресу, за которым может не быть ничего. Справке семнадцать лет. Денег на обратный билет не будет.

Обратный билет. Куда - обратный? В Узловую? Ключи отданы. Квартира - чужая. Город, который за двадцать лет не запомнил лица.

Обратно некуда.

Никита встал и пошёл к кассе. Постоял перед окошком. Кассирша подняла голову.

— Решили?

Он помолчал. Четыре тысячи восемьсот за билет. Останется ничего. И если в Ростове пусто - он окажется на улице без денег, без жилья, без направления. Но если не ехать - то же самое, только в Туле.

— Нет, - сказал Никита. - Спасибо.

Он отошёл от кассы и сел на стул. Другой стул, подальше от рюкзака с наклейками.

Шесть с половиной тысяч. Билет съест больше половины. А дорога длинная, и он не знает, что на другом конце. Можно доехать дешевле. Попутки. Люди ездят на попутках - он видел на трассе, когда ездили с Петром Андреевичем в Тулу за стройматериалами. Мужики стоят на обочине, поднимают руку. Машины останавливаются.

Никита встал и пошёл к выходу. У стеклянных дверей остановился, посмотрел назад. Зал ожидания, стулья, ларёк, рюкзак Лёши на стуле. Кассирша в синей жилетке. Табло: «16:20 - Воронеж - посадка с 16:00».

Он толкнул дверь и вышел.

На улице было холодно. Ветер задувал с севера, гнал мусор по асфальту. Никита застегнул куртку до горла и пошёл в сторону трассы. На телефоне открыл карту. До выезда из Тулы на М4 - около шести километров. Час ходьбы.

Он пошёл.

Тула была большая и незнакомая. Пятиэтажки, магазины, вывески. Люди шли навстречу, обходили. Никита шёл быстро, рюкзак бил по спине.

В рюкзаке лежал каравай - чуть легче, чем утром, сухой. Блокнот с адресом. Справка семнадцатилетней давности. Зарядка. Смена белья.

Шесть тысяч шестьсот тридцать один рубль в двух карманах.

И трасса впереди.

Глава 3. Обочина

До трассы Никита дошёл к пяти. Карта на телефоне показывала шесть километров от автовокзала, но ноги сказали - больше. Дорога из Тулы шла через промзону, мимо бетонных заборов, складов, заправки «Лукойл» с выключенным ценником. Потом заборы кончились, и начались поля.

Трасса была двухполосная, с разбитой обочиной. Не М4 - до М4 далеко. Это была дорога на Плавск, а потом на Мценск, а потом уже, может быть, выход на федеральную. Никита не знал точно. Карта показывала линию, линия шла на юг.

Он встал у обочины. Расстегнул верхнюю пуговицу рюкзака, чтобы было видно - человек с вещами, а не пешеход. Поднял руку.

Первая машина прошла мимо на скорости. Вторая - тоже. Третья притормозила, и Никита шагнул к ней, но машина разогналась обратно, как будто водитель передумал.

Он стоял двадцать минут. Машины шли редко - две, три в минуту. Легковые, фургон, «Газель». Никто не останавливался. Никита стоял правильно - лицом к потоку, руку поднимал не рывком, а ровно, как видел на трассе. Но он не знал, как выглядит со стороны: худой парень в лёгкой куртке, рюкзак, кроссовки. Лицо, которое не запоминается. Может, это и мешало - водители смотрели и не видели повода остановиться.

Стало холодать. Ветер дул с поля, плоский и ровный, без порывов. Небо было серое, низкое. К пяти тридцати начало темнеть - октябрь, световой день кончался быстро. Никита опустил руку, потоптался, поднял снова.

Тёмно-синий «Приора» остановился в десяти метрах впереди. Никита подбежал. За рулём - мужчина лет сорока, в рабочей куртке, на заднем сиденье - мешки.

— Куда?

— На юг. Плавск.

— До Щёкина довезу. Садись.

Щёкино - тридцать километров от Тулы. Не Плавск, но хоть что-то. Никита сел. В машине пахло соляркой и куревом. Радио играло тихо - какая-то станция с рекламой.

Водитель не разговаривал. Смотрел на дорогу. Никита тоже смотрел - обочина, лесополоса, столбы. Поля были чёрные, вспаханные. Кое-где стерня - остатки подсолнечника.

Через двадцать минут водитель остановился у поворота.

— Здесь, - сказал он.

Никита вылез. Машина уехала. Он стоял на перекрёстке: дорога на Щёкино уходила вправо, трасса шла прямо. Указатель: «Плавск - 38 км».

Было пять пятьдесят. Темнело.

Он пошёл пешком. Не потому, что надеялся дойти, а потому, что стоять было холоднее, чем идти. Ноги согревались от ходьбы. Руки - нет. Он засунул их в карманы куртки и шёл по обочине, по гравию, по грязи.

Машины проезжали мимо. Он не поднимал руку - в темноте бесполезно, его не видно.

Обочина была узкая, за ней - канава, за канавой - поле. Иногда фары освещали асфальт метров на сто вперёд, и Никита видел свою тень, длинную и тонкую, бегущую впереди. Потом машина проезжала, и тень исчезала.

Он шёл час. Может, полтора. Прошёл деревню - несколько домов за забором, собака лаяла, окна горели жёлтым. Прошёл мимо, не останавливаясь.

За деревней была автобусная остановка. Бетонная, с навесом и лавочкой. Стёкла выбиты, на стенке - надпись маркером, не разобрать. Внутри сухо. Ветер задувал с одной стороны, но если сесть с другой - терпимо.

Никита сел на лавочку. Снял рюкзак, поставил рядом. Достал телефон. Семь двенадцать вечера, двадцать три октября. Батарея - сорок один процент. Связь - одна палка.

Он открыл карту. Точка стояла на трассе между Щёкиным и Плавском. До Плавска - двадцать шесть километров. До Мценска - около восьмидесяти. До М4 - больше ста.

Сто километров.

Никита закрыл карту. Убрал телефон.

Холод входил через подошвы. Кроссовки были тонкие, осенние, не для ходьбы по трассе. Куртка - тоже не для ночи на улице. Зинаида Павловна покупала ему куртку в сентябре, когда было ещё тепло, и Никита не спорил, потому что не привык спорить.

Он достал каравай из рюкзака. Целлофановый пакет зашуршал. Хлеб был твёрдый, подсох ещё за день. Никита отломил кусок. Корка хрустнула, мякиш внутри был плотный, зернистый. Вкус - пресный, с кислинкой. Поминальный каравай, из тех, что пекут на заказ в пекарне у вокзала в Узловой. Зинаида Павловна сама не пекла - здоровье не позволяло последние годы.

Он жевал медленно. Хлеб был невкусный. Зачерствевший хлеб на четвёртый день - это не еда, а необходимость. Никита откусывал, жевал, глотал. Отломил второй кусок. Третий.

На автобусной остановке, на бетонной лавочке, под навесом без стёкол, в темноте.

Машина проехала мимо - фары полоснули по стенке остановки, выхватили надпись маркером. «Лёха + Настя». Потом снова темно.

Никита убрал каравай обратно в рюкзак. Съел примерно треть. Остальное - на завтра.

Нужно было решать: ночевать здесь или идти дальше. Идти - холодно, но согреваешься. Сидеть - замёрзнешь. На остановке хотя бы крыша. Но ветер. Но лавочка.

Он лёг на лавочку. Рюкзак - под голову. Куртку застегнул до горла, руки - в рукава, колени подтянул к груди. Лавочка была узкая, жёсткая, холод шёл снизу через бетон.

Никита не спал. Лежал с закрытыми глазами, слушал. Машины проезжали - каждые три-пять минут, гул нарастал, фары мелькали через веки, гул уходил. Ветер. Иногда - шорох, непонятный. Мышь или мусор.

Он пролежал час, может два. Холод не отпускал. Ноги онемели, пальцы на руках тоже. Никита встал, прошёлся вокруг остановки, присел десять раз, помахал руками. Стало чуть теплее. Лёг обратно. Снова холод.

Так прошла ночь - кусками. Встать, походить, лечь. Встать, походить, лечь. Между подъёмами он проваливался в полудрёму - не сон, а серая пауза, когда тело отключается на десять минут и включается обратно от холода.

Рассвет пришёл в семь с чем-то. Небо посерело, потом посветлело. Поле вокруг остановки проступило из темноты - чёрное, мокрое, с полосами тумана по низинам.

Никита сел на лавочке. Тело было деревянное. Шея болела, спина болела, ноги были как чужие. Он встал, потоптался, сделал несколько шагов. Колени хрустнули.

Достал каравай. Отломил кусок, стал жевать. Хлеб был ещё твёрже, чем вчера. Никита жевал долго, запивать было нечем. Во рту пересохло за ночь.

Он посмотрел на дорогу. Машин не было. Поле, асфальт, небо. Тишина - такая, какая бывает только на трассе ранним утром, когда движение ещё не началось.

Никита надел рюкзак и пошёл.

К девяти утра он прошёл ещё километров восемь. Ноги привыкли, и ходьба стала монотонной: шаг, шаг, шаг. Обочина, гравий, иногда грязь. Встречные машины начали появляться - фуры, легковые. В попутном направлении - реже.

Он поднимал руку. Машины проезжали мимо.

Белая «Нива» остановилась резко, с визгом тормозов. Никита подбежал. За рулём - мужчина в камуфляжной куртке, кепке, лицо обветренное. В салоне пахло землёй и удобрениями.

— До Плавска?

— Нет, я в Кудрино. Но до развилки довезу, оттуда до Плавска десять вёрст.

Никита сел. «Нива» рванулась с места, подвеска застучала по колдобинам.

— Пешком шёл? - спросил мужчина, глянув на кроссовки.

— Да.

— Далеко?

— В Ростов.

Мужчина посмотрел на него, потом обратно на дорогу.

— Ну, бывает, - сказал и замолчал.

Ехали минут пятнадцать. «Нива» свернула на грунтовку, остановилась.

— Тебе прямо. Там, за горкой, заправка. Оттуда проще ловить - машины стоят. - Мужчина достал из-за сиденья пластиковую бутылку с водой, протянул Никите. - Возьми. Холодная, правда.

— Спасибо.

Никита вылез. «Нива» ушла по грунтовке, подпрыгивая на кочках.

Он стоял на дороге, держал бутылку. Вода была полная, полтора литра. Крышка синяя, без этикетки. Он открутил, сделал три глотка. Холодная. Закрутил, убрал в боковой карман рюкзака.

Заправку он нашёл через двадцать минут - «Роснефть», две колонки, магазин, туалет. На площадке стояли две фуры и «Газель» с логотипом «Перевозки-Тула».

Никита зашёл в магазин. Купил чай - сорок пять рублей, пластиковый стакан, горячий. Стоял у входа, пил и смотрел на площадку.

Водитель «Газели» - грузный, в тёплой жилетке - вышел из магазина с бутербродом. Никита подошёл.

— Вы в сторону Мценска?

— В Черню. Это по дороге.

— Подбросите?

Водитель оглядел его.

— Садись вперёд.

Чернь была в шестидесяти километрах. Водитель ехал небыстро, семьдесят-восемьдесят. Слушал радио - «Авторадио», новости, реклама, песни. Говорил мало.

— Студент?

— Нет.

— На заработки?

— К родственникам.

Водитель кивнул. Больше не спрашивал.

За окном - поля, посадки, деревни. Тульская область тянулась одинаковая - те же поля, те же посадки, те же столбы. Указатели менялись: Крапивна, Плавск, Чернь. Названия, которые Никита видел на карте, но никогда не произносил вслух.

В Черни водитель высадил его на перекрёстке.

— Дальше прямо, на Мценск. Километров сорок. - Он помолчал. - Куртка у тебя слабая. К ночи минус будет.

— Знаю, - сказал Никита.

Водитель уехал. Было около полудня.

Никита стоял на перекрёстке в Черни. Маленький город - или большой посёлок, не разберёшь. Двухэтажные дома, магазин «Магнит», церковь, автостанция. Автостанция - это громко сказано: будка с расписанием и лавочка.

Он зашёл в «Магнит». Купил плавленый сырок «Дружба» - двадцать девять рублей, пачку чёрного чая в пакетиках - сорок четыре, батон белого хлеба - тридцать два. Итого сто пять рублей. Чек пробили, Никита убрал в карман.

На лавочке у автостанции он съел сырок с хлебом. Потом достал каравай. Отломил ещё кусок, дожевал. Каравай уменьшился наполовину. Оставшийся кусок был маленький - граммов триста, твёрдый, с сухой коркой. Никита убрал его обратно в рюкзак.

Чай заваривать было негде. Он запил из бутылки. Вода была ледяная, от неё свело зубы.

Посмотрел на телефон. Двенадцать тридцать шесть. Батарея - двадцать два процента. Заряжать негде. Он выключил телефон.

Встал и пошёл к трассе.

От Черни до Мценска - сорок километров по прямой дороге через поля. Никита прошёл три километра, прежде чем его подобрали. Фура - красная, с прицепом, номера московские. Водитель - молодой, лет тридцати, в наушнике, слушал аудиокнигу.

— До Мценска? Садись, мне дальше, на Елец.

Ехали сорок минут. Водитель не разговаривал - показал на наушник, мол, слушаю. Никита сидел и смотрел в окно.

Из кабины фуры дорога выглядела иначе. Выше, шире. Видно далеко - до горизонта. Поля, лесополосы, деревни на холмах. Иногда - река, мост, ограждение. Фура покачивалась, и от этого покачивания клонило в сон. Никита прикрыл глаза. Тепло. В кабине тепло, мотор гудит, дорога мягкая.

Он проснулся, когда фура затормозила.

— Мценск, - сказал водитель.

Никита протёр глаза. За окном - городская окраина: заправка, автосервис, пятиэтажки. Часы на приборной панели показывали четырнадцать десять.

— Спасибо, - сказал Никита.

— Удачи.

Он вылез из кабины. Фура ушла дальше на Елец, тяжело набирая скорость.

Мценск. Орловская область. Сто с лишним километров от Тулы. За сутки.

В Мценске Никита нашёл кран с водой у автосервиса. Набрал бутылку. Умылся - вода была холодная, лицо обожгло. Руки красные от ветра, сухие, в мелких трещинах. Он вытер их об штаны.

Достал каравай. Последний кусок - сухой, тяжёлый, с трещинами по корке. Надломил пополам. Одну половину съел сразу, жевал долго, размачивая водой. Вторую убрал в пакет и сунул в рюкзак. На вечер.

Хлеба осталось на один раз. Зато был батон из «Магнита» и чай. И шесть тысяч пятьсот с мелочью.

Он пошёл к выезду из Мценска. Дорога вела на восток, к Новосилю, а оттуда - на Ефремов и М4. До федеральной трассы - больше ста километров. На попутках - если повезёт, к вечеру.

Никита поднял руку.

Трое подвезли по очереди. Первый - на старом «Жигуле», двадцать километров до поворота на Новосиль. Второй - «Газель» с овощами, до самого Новосиля. Третий - пикап с мешками в кузове, от Новосиля до развилки за Корсаково, километров сорок.

Водитель пикапа был пожилой, в ватнике. Молчал. Когда Никита вылез, сказал:

— Дальше прямо, на Ефремов. Километров тридцать. Оттуда развязка на М4.

Никита шёл. Солнце уже клонилось - четыре часа, может позже. Тени стали длинными. Воздух похолодел. Через десять километров его подобрала легковая до Ефремова.

За Ефремовом дорога расширилась. Появился разделительный барьер, две полосы в каждую сторону. Указатель: «М4 Дон». Потом - развязка, эстакада, съезд. Машин стало больше. Фуры шли колонной, легковые обгоняли.

Никита спустился по съезду на обочину М4. Федеральная трасса. Она шла на юг - через Елец, Воронеж, Ростов. Прямая линия, семьсот километров.

Вечерело. Вставать с рукой на М4 было бессмысленно - скорость сто двадцать, кто остановится. Нужна была заправка, площадка отдыха - место, где машины стоят.

Он прошёл по обочине два километра. Нашёл площадку: асфальтированный карман, лавочка, мусорный бак, туалет-кабинка. Две фуры стояли с выключенными моторами. Дальнобойщики ночевали в кабинах.

Никита сел на лавочку. Достал рюкзак, открыл. Последний кусок каравая - половинка от половинки. Он положил его на колено. Достал батон из «Магнита», отрезал два куска. Подумал и убрал батон обратно.

Каравай. Круглый когда-то. Сейчас - обломок, сухой, в крошках. Он поднёс его ко рту и откусил. Жевал долго. Допил воду из бутылки.

Каравай кончился.

Никита стряхнул крошки с коленей. Скомкал целлофановый пакет, бросил в мусорный бак. Вытер руки об штаны.

Темнело. Фонарей не было. Фуры стояли тёмные, только в одной горел свет в кабине - водитель смотрел что-то на планшете, мерцало через лобовое стекло.

Никита лёг на лавочку. Рюкзак под голову. Куртка до горла. Колени к груди.

Было холоднее, чем прошлой ночью. Ветер шёл по трассе, как по трубе, без остановок. Никита лежал и слушал фуры на трассе - гул, гул, гул. Непрерывный. Дорога не спала.

Он уснул. Не сразу - сначала долго лежал. Потом провалился, резко, как будто выключили.

Проснулся от того, что замёрз. Часы - на телефоне, включил на секунду - показали четыре сорок. Темно. Холод стоял настоящий, не вечерний - предрассветный, с изморозью. Никита выдохнул, и пар был виден даже в темноте.

Он встал. Ноги не слушались, и он минуту стоял, держась за спинку лавочки, переступая с ноги на ногу. Потом присел пять раз. Десять. Пошёл вокруг площадки, быстрым шагом, махая руками.

Фуры на площадке сменились - одна осталась, вторая уехала, третья появилась. Никита остановился у третьей. Постучал по двери кабины.

Водитель открыл - заспанный, в тельняшке.

— Чего?

— Вы куда едете?

— На Елец. Тебе зачем?

— Мне на юг. Ростов.

Водитель посмотрел на него. Закрыл дверь. Через минуту открыл снова.

— Я до Ельца. Подожди двадцать минут, движок прогрею.

Никита ждал. Стоял у фуры, переминаясь. Небо начало сереть на востоке. Трасса гудела - ранние фуры шли на юг, на север.

Через двадцать минут фура тронулась. Никита сидел в кабине. Тепло. Печка работала, дула горячим воздухом в ноги. Он вытянул ноги и закрыл глаза.

Водитель включил радио. Утренние новости. Голос диктора - далёкий, бесцветный. Что-то про бюджет, про погоду.

— Температура в центральной России - ноль, плюс два. Ночью возможны заморозки до минус трёх.

Никита открыл глаза. За окном светлело. Поля, трасса, столбы. М4 шла прямо, на юг.

Двадцать пятое октября. День второй на трассе. Второе утро.

Позади - Узловая, Тула, автовокзал, Плавск, Чернь, Мценск. Каравай. Автобусная остановка без стёкол. Бутылка воды от мужчины в «Ниве».

Впереди - Елец. Потом Воронеж. Потом Ростов.

Никита достал блокнот. Открыл страницу с адресом, посмотрел. Закрыл. Убрал.

Фура шла на юг.

Глава 4. Фура

В Ельце водитель в тельняшке высадил Никиту на заправке у съезда с М4.

— Дальше мне направо. Тебе прямо, по четвёрке.

Никита вылез из кабины. Было около девяти утра. Небо серое, низкое, ветер слабый. На заправке стояли две фуры и легковая с прицепом. За заправкой - указатель: «Задонск - 52, Воронеж - 131».

Он зашёл в магазин при заправке. Кипяток из автомата был бесплатный. Никита заварил чай в пластиковом стаканчике - пакетик из пачки, купленной в Черни. Стоял у входа, пил. Чай был горький, невкусный, но горячий. В животе стало теплее.

Батон из рюкзака он не доставал. Не хотелось есть на виду. Он допил чай, выбросил стаканчик и пошёл к обочине М4.

Встал у съезда. Поднял руку. Машины шли плотно - фуры, легковые, «Газели». Скорость большая, сто-сто двадцать. Никто не притормаживал.

Никита стоял двадцать минут. Тридцать. Ноги замёрзли - кроссовки тонкие, асфальт холодный. Он переступал с ноги на ногу и держал руку ровно, как привык за вчерашний день.

Фура остановилась в пятидесяти метрах впереди, на обочине. Синяя, с серым прицепом, потёртая. На заднем бампере - жёлтая наклейка с облупившимися краями: «Не спи - замёрзнешь». Никита подбежал. Дверь кабины открылась.

Мужчина за рулём был крупный. Загорелое лицо, седина на висках, жилистые руки на руле. Куртка рабочая, расстёгнутая. Футболка под ней - серая, выцветшая.

— Куда?

— На юг. Ростов.

Мужчина посмотрел на него. Не быстро - медленно, сверху вниз. Рюкзак, куртку, кроссовки.

— Садись, - сказал он. - Я до Краснодара. Ростов по пути.

Никита залез в кабину. Кабина была большая - MAN, с лежанкой за сиденьями, занавеской, холодильником. На приборной панели - навигатор, термос, пачка сигарет «Бонд». В держателе у лобового стекла - телефон, рядом - папка с документами, прижатая резинкой. На папке была наклейка транспортной компании: «ТК Вектор, Серов А.Е., маршр. лист 1087».

Мужчина включил передачу. Фура тронулась, тяжело набирая скорость.

— Андрей, - сказал он, не поворачиваясь.

— Никита.

— Давно на трассе?

— Второй день.

Андрей кивнул. Включил радио. «Шансон» - песня, которую Никита не знал. Баритон, гитара, что-то про дорогу.

— Есть хочешь? - спросил Андрей.

— Нет.

— Слушай, не ври. Я вижу. - Он кивнул на термос. - Чай горячий. В холодильнике бутерброды, возьми. Хлеб, колбаса. Нормальная, не дорожная дрянь.

Никита открыл холодильник. Бутерброды были завёрнуты в фольгу - четыре штуки, аккуратно. Он взял один. Белый хлеб, докторская колбаса, масло. Надкусил. Вкус был простой и хороший. Он не ел нормальной еды двое суток.

— Два бери, - сказал Андрей. - Я на обед в кафе встану.

Никита взял второй. Ел молча, глядя в окно. М4 шла прямо. Разделительный барьер, две полосы, фуры впереди и сзади. Поля по обе стороны - чёрные, вспаханные. Лесополоса на горизонте. Указатель: «Задонск - 38».

Андрей вёл ровно. Восемьдесят пять-девяносто. Руки на руле - крупные, в мозолях, правая чуть выше левой. Он не суетился. Смотрел на дорогу, иногда - в зеркала. Радио играло негромко.

— Откуда идёшь? - спросил Андрей.

— Из Тулы.

— Пешком?

— На попутках.

— До Ростова на попутках. - Андрей хмыкнул, но не зло. - Серьёзно. Это ж девятьсот километров.

— Пятьсот осталось.

— Ну, считай, повезло. До Воронежа точно довезу. Оттуда рукой подать.

Никита кивнул. Допил чай из термоса. Крышка-чашка была большая, коричневая, с отколотым краем. Чай был крепкий, с сахаром. В кабине было тепло. Печка работала, дула в ноги. После двух ночей на улице тепло было как еда - входило внутрь и оставалось.

Он прислонился к двери и прикрыл глаза. Андрей не мешал. Фура покачивалась, мотор гудел ровно. Радио перешло на новости.

«…курс доллара составил девяносто семь рублей двадцать три копейки. Центробанк сохраняет ключевую ставку на уровне двадцать один процент. В Воронежской области ожидается понижение температуры до минус четырёх в ночные часы…»

Андрей переключил на музыку. Никита задремал.

Проснулся от тишины. Фура стояла. Двигатель работал на холостых.

Никита открыл глаза. За окном - площадка отдыха, две фуры, туалет-кабинка. Андрей стоял снаружи, курил у переднего колеса. Никита посмотрел на часы навигатора: 10:47.

Андрей докурил, залез обратно. Запах табака вошёл с ним.

— Проснулся? Хорошо. Слушай, я тебе дело скажу.

Никита ждал.

— Мне до Краснодара двое суток. Груз - плитка, керамогранит. Двадцать тонн. Разгружать одному - часа четыре. Вдвоём - два. Поедешь со мной, поможешь разгрузить. Я тебе заплачу. Тысячи три, может четыре. Нормальные деньги за полдня работы.

Андрей говорил ровно, не повышая голос. Ни одного вопроса - только утвердительные.

— Мне в Ростов, - сказал Никита.

— Ростов по дороге. Я через Ростов еду. Но в Ростове не встаю - проскочу и дальше. А в Краснодаре день постоим, разгрузимся, я тебя обратно подкину. Или на автобус посажу. Ростов-Краснодар - четыре часа, ерунда.

Никита промолчал. Андрей тронулся с площадки, вырулил на М4. Фура набрала скорость.

— Я тебе говорю - это выгодное дело. Ты сейчас без денег, без билета, стоишь на обочине. Через два дня будешь с деньгами и в тепле. Подумай.

Никита думал. Краснодар - это лишние четыреста километров на юг от Ростова. Потом обратно. Двое суток минимум. Три. И всё это время - в кабине Андрея. Под его расписание, его маршрут, его решения.

— Я подумаю, - сказал Никита.

— Подумай, - согласился Андрей. И включил радио погромче.

Через полчаса Никита увидел указатель на Задонск. Андрей вёл молча. Радио играло. Между ними было спокойно - как бывает между людьми, которые едут в одну сторону и не мешают друг другу.

Потом Никита увидел указатель: «Задонск - 8, Воронеж - 83».

— Можешь высадить в Задонске? - спросил он. - Я дальше сам.

Андрей не повернул головы.

— Зачем? До Воронежа час. Довезу.

— Мне нужно выйти.

— Слушай, - Андрей сказал это тем же ровным голосом, но что-то в нём изменилось. Стало плотнее. - Куда ты выйдешь. Задонск - дыра. Тебя до ночи никто не подберёт. Ты на трассе замёрзнешь. Я тебе говорю - поедем до Краснодара. Три дня, и ты свободен. С деньгами.

Никита посмотрел в окно. Фура шла девяносто. Обочина мелькала - столбы, отбойник, серый асфальт.

— Останови в Задонске, - повторил он.

— Короче, - Андрей положил обе руки на руль. - Ты сейчас глупость делаешь. Я тебя подобрал, накормил, довезу куда скажешь. А ты капризничаешь, как маленький. Ну куда ты пойдёшь один? Без денег, без связи, в кроссовках. Ночью минус четыре будет.

Он не повышал голос. Говорил спокойно, как объяснял очевидное. Как взрослый - ребёнку.

Никита молчал. Указатель: «Задонск - 4».

— Я тебе дело предлагаю, - продолжал Андрей. - Нормальную работу. За деньги. А ты от помощи отказываешься. Зачем?

Фура прошла мимо поворота на Задонск. Андрей даже не посмотрел в сторону съезда.

Никита почувствовал это не сразу. Не понял - почувствовал. Поворот был. Указатель был. Андрей не снизил скорость.

— Проехали поворот, - сказал Никита.

— Там не поворот, там объездная. Заправка будет через два километра, зайду за сигаретами, и поедем.

Он сказал это быстро. Без паузы, без заминки.

Никита посмотрел на навигатор. Синяя линия маршрута шла мимо Задонска, мимо Воронежа, дальше на юг - через Павловск, Россошь, Каменск. Конечная точка: Краснодар.

На навигаторе не было остановки в Ростове.

Маршрут был выставлен до Краснодара. Прямой. Без заездов.

Никита смотрел на экран. Потом отвернулся к окну.

Андрей не врал - заправка появилась через две минуты. «Лукойл», четыре колонки, магазин, кафе. Фура свернула, встала у дальней колонки.

— Пойду за сигаретами, - сказал Андрей. Забрал телефон из держателя, вылез из кабины. Дверь хлопнула.

Никита сидел. Смотрел, как Андрей идёт к магазину - широкая спина, рабочая куртка, шаг тяжёлый. Вошёл внутрь. Дверь закрылась.

Никита взял рюкзак с лежанки. Застегнул. Открыл задний карман джинсов. Пересчитал: шесть тысяч. Передний карман куртки: четыреста восемьдесят один рубль мелочью и мелкими купюрами.

Он достал пятисотку из заднего кармана. Положил на сиденье водителя, придавил термосом.

Открыл дверь. Спустился по ступенькам. Закрыл дверь тихо, не хлопая.

И пошёл.

Не побежал. Пошёл. К заправке спиной, к трассе лицом. По краю площадки, мимо колонок, мимо легковой с воронежскими номерами. Рюкзак на плечах, руки в карманах.

Он прошёл метров тридцать, когда сзади хлопнула дверь магазина.

— Эй! - голос Андрея. Громкий, резкий. - Стой! Ты куда?

Никита не остановился. Не обернулся. Шёл.

— Слушай! Стой, я тебе говорю!

Шаги по асфальту - быстрые, тяжёлые. Потом остановились.

— Дурак! - крикнул Андрей. - Замёрзнешь на хрен! Дурак!

Никита вышел на обочину М4. Повернул на юг. Шёл вдоль отбойника, по гравию. Ветер бил в лицо - холодный, с запахом бензина и поля.

Через сто метров он оглянулся. Фура стояла на заправке. Андрей стоял у кабины. Смотрел вслед. Потом повернулся, полез в кабину.

Никита пошёл дальше.

Чек с заправки он не брал - ничего не покупал. Но на выезде из заправки висел щит: «АЗС Лукойл 1274, Задонск, Липецкая обл.» и часы - электронные, красные цифры. 11:23. 25.10.2024.

Двадцать пятое октября. Одиннадцать двадцать три. Задонск.

Никита шёл по обочине М4. Машины проезжали мимо - гул, ветер от кузова, снова тишина. Он шёл и считал.

Было шесть тысяч четыреста восемьдесят один рубль. Минус пятьсот - на сиденье фуры. Осталось пять тысяч девятьсот восемьдесят один.

Пять тысяч девятьсот восемьдесят один рубль. До Ростова - пятьсот километров. Или четыреста пятьдесят. Он не знал точно. Телефон выключен, карту не посмотришь.

Он шёл. Поднял руку.

Впереди были Воронеж, Павловск, Каменск. Потом Ростов. Шолохова, 14, квартира 3.

Машины шли мимо. Никита стоял на обочине, худой, в лёгкой куртке, с рюкзаком. Рука поднята. Лицо, которое не запоминается.

Он ждал.

Глава 5. Привал

Двадцать шестое октября, третий день на трассе. До Воронежа Никита добирался полтора дня - две попутки от Задонска, остальное пешком.

Он шёл по объездной, прижимаясь к отбойнику. Фуры обдавали ветром, от которого рюкзак дёргало в сторону. Никита шёл и считал.

Деньги: пять тысяч девятьсот восемьдесят один. Батон - половина. Чай - три пакетика из десяти. Телефон выключен.

Кроссовки промокли от росы утром и не высохли. Носки хлюпали. Мысли кончились где-то после Хлевного - остался только ритм: шаг, шаг, шаг.

Прошлую ночь он провёл в лесополосе у трассы. Постелил куртку на землю, лёг, накрылся ничем. Дремал кусками, просыпаясь от холода и гула фур. К рассвету руки не разгибались.

Темнело быстро.

Мотель он увидел с дороги. Двухэтажное здание из белого кирпича, справа от объездной, за площадкой с асфальтом. Вывеска - «Привал», буквы синие, подсветка не работала. Рядом - навес, под навесом две машины. Забор из профлиста, ворота открыты. Во дворе - фонарь горел жёлтым.

Никита не собирался заходить. Он шёл мимо, по гравию, глядя прямо. Потом остановился.

Из мотеля пахло едой. Не шаурмой, не чебуреками, не тем прогорклым фритюрным запахом, который стоит на каждой заправке. Пахло супом. Густым, мясным, с картошкой. Запах шёл из открытой форточки на первом этаже и стоял в вечернем воздухе плотно, как стена.

Никита стоял на обочине и смотрел на мотель. Потом посмотрел на дорогу. Фуры шли мимо, одна за другой, гул не прекращался. Впереди - ещё километров десять по объездной, потом выход на М4, потом ночь. Где ночевать - непонятно. Опять лесополоса. Опять земля.

Он свернул к мотелю.

Площадка перед входом была асфальтированная, с трещинами, из которых лезла трава. Две машины под навесом - «Газель» и старый внедорожник с ростовскими номерами. У входа в кафе на бетонном крыльце лежала собака. Большая, рыжая с серым, с обвисшими ушами. Подняла голову, посмотрела на Никиту. Не залаяла. Положила голову обратно на лапы.

Никита поднялся по ступенькам, обошёл собаку. Дверь была деревянная, обитая дерматином, с окошком из мутного стекла. Он потянул на себя.

Внутри было тепло.

Не так, как в кабине фуры - не механическое тепло печки. Другое. Из кухни, из батарей, из стен. Тепло, которое стоит в помещении, где топят постоянно.

Никита остановился у порога. Зал кафе был маленький - четыре стола с клеёнкой, пластиковые стулья, стойка у стены. На стойке - кассовый аппарат, стакан с ложками, стопка салфеток. На стене за стойкой - меню на листе А4 в файлике: «Борщ - 180, Каша гречневая с мясом - 220, Чай - 20, Хлеб - бесплатно». Лампа дневного света под потолком, одна мигала.

За столом у окна сидел мужчина в рабочей куртке, ел суп. Больше никого.

Из кухни вышел хозяин.

Никита увидел сначала руки. Они не просто большие, а широкие, как лопаты, с короткими толстыми пальцами. Потом увидел остальное. Мужчина был огромный. Не толстый - широкий, тяжёлый. Фланелевая рубашка в клетку, поверх - фартук, серый, в пятнах. Лицо рыхлое, мягкое, с бородой - короткой, с проседью. Глаза маленькие, светлые. На ногах - тапки, домашние, стоптанные.

Он шёл медленно. Нёс тарелку с хлебом мужчине у окна. Поставил, кивнул. Повернулся к Никите.

— Чего? - спросил он тихо.

Никита стоял у порога с рюкзаком на плечах. Мокрые кроссовки, мокрые штаны до колена, куртка с грязными разводами на локтях.

— Есть суп? - спросил Никита.

Мужчина посмотрел на него. Не быстро. Сверху вниз, как все на трассе, - рюкзак, куртку, кроссовки. Потом обратно вверх - на лицо.

— Есть, - сказал он. - Садись.

Никита сел за стол у стены - подальше от окна, ближе к выходу. Привычка. Снял рюкзак, поставил на пол, между ног.

Мужчина ушёл на кухню. Через минуту вернулся с тарелкой. Суп. Густой, тёмный, с картошкой и мясом. Рядом - два куска хлеба, чёрного.

— Чай будешь? - спросил мужчина.

— Да. Сколько суп?

— Сто восемьдесят.

Никита полез в карман. Мужчина стоял рядом и смотрел, как Никита достаёт мятые купюры и отсчитывает.

— Потом, - сказал мужчина. - Ешь.

И ушёл на кухню.

Никита ел. Суп был горячий, солёный, с разваренной картошкой и кусками говядины. Мясо было жёсткое, жилистое, но горячее. Никита ел медленно, ложку за ложкой. После батона всухомятку и чая из пакетика суп входил внутрь тяжело, как горячая вода в холодные трубы. Живот заныл, потом отпустил.

Хлеб был мягкий, свежий. Никита макал его в суп, доедал. Вытер тарелку последним куском.

Мужчина у окна расплатился и ушёл. Дверь хлопнула. Стало тихо. Только гул фур с объездной, приглушённый стенами.

Хозяин вышел из кухни. Принёс чай - большая кружка, тёмная, с отколотым краем. Чай был крепкий, без сахара. Поставил на стол.

— Откуда идёшь? - спросил он.

— С трассы.

Хозяин кивнул. Сел за соседний стол. Стул под ним скрипнул.

— Далеко?

— На юг.

— На юг - это широко, - сказал хозяин. Помолчал. - Ну ладно. Дело твоё.

Никита пил чай. Руки обхватили кружку, и пальцы начали отходить - покалывание, потом тепло, потом нормальная чувствительность. Он не замечал, что пальцы онемели, пока не отогрелись.

— Борис, - сказал хозяин. - Борис Михалыч. Это вот мой. - Он повёл рукой, показывая зал. - Привал. Мотель, кафе. Шесть номеров наверху.

Никита кивнул.

— Никита.

Борис Михалыч посмотрел на его кроссовки. Потом на рюкзак.

— Ночевать есть где?

— Разберусь.

— Ну, - сказал Борис Михалыч. Замолчал. Потёр бороду ладонью. - Слушай. У меня наверху комната пустая стоит. Третий номер. Кровать, одеяло, батарея работает. Ты, это… если хочешь, переночуй. Без денег, мне не жалко. Всё равно пустует.

Никита посмотрел на него. Борис Михалыч сидел за столом, большой, тихий. Руки лежали на коленях. Лицо было спокойное, без выражения. Ничего не ждал. Не настаивал.

— Мне не надо, - сказал Никита.

— Ну, как хочешь. - Борис Михалыч встал. Стул скрипнул обратно. - Я на кухне. Если что - скажи.

Он ушёл. Дверь на кухню была открыта, и Никита видел его спину - широкую, в клетчатой фланели. Борис Михалыч стоял у стола и что-то делал руками. Тесто. Он месил тесто - большой кусок, белый, мучной. Руки в муке до локтей, движения медленные, тяжёлые. Мял, складывал, мял. Мука сыпалась на фартук и на пол. Борис Михалыч не обращал внимания. Он месил тесто и смотрел в стену перед собой.

Никита допил чай. Поставил кружку на стол. Достал из кармана двести рублей - сто восемьдесят за суп и двадцать за чай. Положил на стол, прижал кружкой.

Встал. Надел рюкзак. Посмотрел в окно.

Темно. Фонарь во дворе горел жёлтым, освещая площадку, навес, машины. За забором - объездная, фары, гул. И темнота за всем этим - плотная, октябрьская, без звёзд.

Никита замер у окна с рюкзаком на плечах. Тело было тёплое. Живот - полный. Пальцы - живые. Он стоял и чувствовал, как тепло из зала уходит наружу через стёкла, через щели, через мутное окошко в двери. И как холод стоит за порогом и ждёт.

Он снял рюкзак. Поставил на пол.

Борис Михалыч вышел из кухни, увидел Никиту у стола и ничего не сказал. Взял деньги из-под кружки, пересчитал, убрал в карман фартука.

— Комната наверху, - сказал он. - Третья дверь. Ключ в замке. Полотенце на кровати. Душ по коридору, налево, но вода только холодная - котёл я на ночь не гоняю. Утром будет горячая.

Никита кивнул.

— Сколько?

— Я ж сказал. Без денег. Комната пустая.

Борис Михалыч повернулся и пошёл обратно на кухню. У двери остановился.

— Парень. Кроссовки сними и у батареи поставь. К утру высохнут.

И ушёл.

Лестница на второй этаж была узкая, деревянная, со скрипучими ступенями. Перила шатались. Обои в коридоре - бежевые, выцветшие, в одном месте содранные до штукатурки. Три двери слева, три справа. Номера на дверях - жестяные, прикрученные шурупами. Первый, второй, третий.

Никита открыл третью дверь.

Комната была маленькая. Кровать, тумбочка, стул. Окно с занавеской. Батарея под окном - горячая, Никита потрогал. Стены белые, с желтизной. На кровати - одеяло, тонкое, армейское, и подушка без наволочки. Полотенце - серое, вафельное, сложено вдвое. Лампочка на потолке - голая, без плафона.

Никита закрыл дверь. Повернул замок. Поставил рюкзак у кровати, между стеной и тумбочкой. Снял кроссовки и поставил у батареи. Носки снял тоже - мокрые, холодные. Повесил на батарею. Ступни были белые, сморщенные, в красных пятнах от натёртостей.

Он сел на кровать. Матрас был мягкий - продавленный, пружины чувствовались, но мягкий. После бетонной лавочки, после земли в лесополосе - мягкий.

Никита лёг. Стянул одеяло на себя. Одеяло было тонкое, но батарея грела, и в комнате было тепло. Тепло и тихо. Гул фур с объездной сюда почти не доходил. Было слышно, как внизу звякнула посуда - Борис Михалыч на кухне. Потом тишина.

Кровать. Подушка. Одеяло. Стены. Потолок с голой лампочкой.

Никита лежал и смотрел в потолок. Тело расслаблялось, отпускало. Три ночи - остановка без стёкол, площадка у М4, лесополоса. Три ночи холода, бетона, земли. И сейчас - кровать. Мягкая, тёплая, горизонтальная. Простая вещь. Никита думал - надо встать и проверить замок. Надо достать блокнот. Надо посчитать деньги. Надо.

Он уснул.

Проснулся от света. Утро.

Серый свет из окна, занавеска не задёрнута до конца. Никита лежал на боку, лицом к стене. Одеяло скомкано в ногах. Батарея грела.

Он повернулся. Посмотрел на потолок. Лампочка. Трещина в штукатурке, тонкая, от угла к центру.

Тишина.

Не абсолютная - где-то внизу стукнула дверь, прошли шаги. Но тишина по сравнению с трассой, где гул не прекращается никогда. Здесь - стены, потолок, тишина.

Никита сел на кровати. Тело болело - не больше, чем вчера, но иначе. Мышцы отпустило, и теперь боль была мягкая, глубокая, как после работы. Шея двигалась. Спина разгибалась.

Он посмотрел на кроссовки у батареи. Высохли. Носки - тоже. Он потрогал - тёплые, жёсткие. Надел.

Достал рюкзак. Проверил: паспорт, справка, блокнот. Всё на месте. Потянулся к деньгам - и не стал считать.

Никита застегнул рюкзак, надел кроссовки, спустился вниз.

В зале кафе пахло кашей. Борис Михалыч стоял за стойкой, расставлял стаканы. Увидел Никиту - кивнул.

— Утро. Каша есть. Гречка с маслом. Чай.

— Сколько?

— Сто, - сказал Борис Михалыч. Каша в меню стоила двести двадцать. - Садись.

Никита сел за тот же стол, у стены - не выбирая, как садятся в своей кухне. Борис Михалыч принёс тарелку. Каша - гречневая, рассыпчатая, с куском масла, который таял и растекался жёлтым по коричневому. Хлеб. Чай.

Никита ел. Каша была горячая, простая, правильная. Масло, соль, гречка. Он ел и чувствовал, как тело принимает еду - спокойно, без спазма, без голодного рывка. Просто завтрак. За стойкой что-то звякнуло, и Никита уже знал что - стакан о поднос, Борис Михалыч расставлял посуду.

Борис Михалыч протирал стойку тряпкой. Не смотрел на Никиту. Не разговаривал. В зале было тихо. За окном - серое утро, площадка, навес. Внедорожник уехал, «Газель» стояла.

Собака лежала у входа, на том же месте. Видна была через стекло двери - рыжий бок, серая морда на лапах.

— Твоя? - спросил Никита, кивнув на дверь.

— А? - Борис Михалыч посмотрел. - Ну, это… да. То есть ничья. Пришла года три назад, так и осталась. Кормлю.

Он сказал это и замолчал. Потом добавил:

— Она не кусает.

Никита доел кашу. Допил чай. Положил сто рублей на стол.

Борис Михалыч забрал, убрал в карман фартука. Никита встал. Надел рюкзак.

— Спасибо, - сказал он.

— Ну. - Борис Михалыч кивнул. Стоял за стойкой, большой, в фартуке, руки на тряпке. - Давай.

Никита пошёл к двери. Открыл. Холод вошёл сразу - утренний, резкий, с объездной. Собака подняла голову, посмотрела. Никита перешагнул через неё и вышел на крыльцо.

Площадка. Навес. Забор. За забором - объездная, фуры, гул. Небо серое. Ветер.

Рюкзак на плечах, руки в карманах, кроссовки высохшие. Выспался. Поел. Можно идти.

Он стоял и не шёл.

Дверь за спиной открылась. Борис Михалыч вышел на крыльцо. В руке - пакет. Протянул.

— Вот, - сказал он. - Это… хлеб и каша, в контейнере. На дорогу. Если, ну…

Никита посмотрел на пакет. Белый, полиэтиленовый, завязан узлом. Внутри - что-то тяжёлое, тёплое.

— Спасибо, - сказал Никита. Взял пакет.

Борис Михалыч стоял рядом, на крыльце. Огромный. Тапки, фартук, руки вдоль тела. Смотрел не на Никиту - на дорогу. На объездную, на фуры.

— Парень, - сказал он. И замолчал.

Никита ждал.

— Ты, это… - Борис Михалыч потёр бороду. - Если, ну. Если некуда пока. Можешь тут побыть. День-два. Мне всё равно, комната пустая. Я не… - Он не договорил. Махнул рукой. - Ну, как хочешь.

Никита стоял на крыльце с пакетом в руке и рюкзаком на плечах. Смотрел на объездную. Фуры шли - одна, вторая, третья. Гул. Холод. Серое небо.

Внизу, у ноги, собака ткнулась носом в его кроссовку. Тёплый нос, мокрый. Никита посмотрел вниз. Собака смотрела вверх.

Никита стянул лямку с одного плеча. Подержал. Потом снял рюкзак и поставил у двери.

Глава 6. Тесто

Забор был деревянный, старый, с правой стороны двора. Три секции повалились внутрь, ещё две держались на одном гвозде. Доски серые, рассохшиеся, с трещинами вдоль волокон. Борис Михалыч показал рукой.

— Вот, - сказал он. - Это самое. Если хочешь.

Никита посмотрел на забор. Посмотрел на инструменты - ведро с гвоздями, молоток, две новые доски, прислонённые к стене мотеля.

— Хорошо, - сказал Никита.

Борис Михалыч кивнул и ушёл внутрь. Дверь кафе закрылась. Собака лежала на крыльце, смотрела на Никиту одним глазом.

Он начал с крайней секции. Выдернул гнилые доски, сложил у стены. Гвозди выходили легко - дерево трухлявое, не держало. Никита работал молча, ровно. Вбивал гвозди по два удара. Доски были сосновые, свежие, пахли смолой. Старые - сырой трухой.

Руки вспомнили. В Узловой он помогал приёмному отцу с сараем, потом с крыльцом, потом с забором - тоже деревянным, тоже гнилым. Тело знало, что делать: подпереть коленом, придержать, вбить. Три года назад. Никита не думал об этом. Просто работал.

К полудню починил две секции. Третья требовала столба - старый сгнил у основания, торчал из земли рыхлым пеньком. Никита расшатал его, вытащил. Яма осталась неглубокая, рыхлая. Нужен новый столб.

Борис Михалыч вышел на крыльцо.

— Обедать, - сказал он. Не спросил - сказал.

Никита пошёл внутрь. В зале кафе сидели двое - мужчина в спецовке и женщина, оба ели суп. Борис Михалыч поставил перед Никитой тарелку. Суп, хлеб, чай. Как вчера.

— Сколько? - спросил Никита.

— Ты забор чинишь, - сказал Борис Михалыч и ушёл на кухню.

Никита сидел перед тарелкой. Посмотрел на двоих у окна - они ели, не обращая внимания. Посмотрел на суп. Горячий, густой, пар поднимался. Начал есть.

После обеда вернулся к забору. Борис Михалыч принёс столб - брус, свежий, обструганный. Вдвоём вкопали. Вернее - Борис Михалыч держал, а Никита трамбовал землю. Руки Бориса Михалыча обхватывали брус легко, как палку. Стоял и держал, не напрягаясь.

— Нормально, - сказал Борис Михалыч, когда столб встал ровно. Отряхнул ладони. - Ну вот. До зимы простоит.

Никита прибил доски. К вечеру забор стоял - не новый, но ровный. Три секции свежие, остальные старые. Заплатка.

Борис Михалыч вышел, посмотрел. Потрогал доску ладонью.

— Хорошо, - сказал он. - Руки есть.

Ужин был в кафе, после того как последний посетитель ушёл. Борис Михалыч выключил свет в зале и закрыл дверь на засов. Достал из холодильника банку с огурцами. Порезал хлеб. Каша из кастрюли - гречка, та же.

Ели молча. Борис Михалыч ел медленно, большой ложкой, глядя в стол. Телевизор на полке за стойкой работал без звука - новости, бегущая строка, лица.

— Телевизор вечером включаю, - сказал Борис Михалыч. - Привычка. Звук не нужен. Так, чтобы мелькало.

Никита кивнул. Собака лежала у двери, положив морду на лапы. Тёплый зал, тихий гул холодильника, мелькание экрана.

— Зимой тут тихо, - сказал Борис Михалыч, глядя в экран. - Посетителей мало. Но я топлю, тепло. Работа найдётся.

Он не смотрел на Никиту. Просто сказал - вслух, как говорят сами с собой.

Борис Михалыч убрал посуду, вытер стол.

— Ну, - сказал он. - Спокойной ночи, парень.

Никита поднялся в третий номер. Лёг. Кровать уже была знакомая - продавленная справа, пружина слева, подушка плоская. Он знал, куда положить голову, чтобы не давило шею.

Уснул быстро.

Утро было такое же. Каша, чай, хлеб. Борис Михалыч за стойкой, фартук, тряпка. Собака у двери.

После завтрака Борис Михалыч сказал:

— Тут, это… кран на кухне течёт. Прокладка, наверное. Если сможешь.

Никита починил кран. Прокладка была не прокладка - резьба разболталась, нужен был ключ. Нашёл в кладовке разводной, подтянул. Капать перестало.

Потом помыл пол в зале. Борис Михалыч не просил - Никита увидел ведро и швабру у стены и начал мыть. Пол был из линолеума, старого, стёртого до серости у входа и у стойки. Мыл от дальнего угла к двери, как учила Зинаида Павловна.

Борис Михалыч стоял за стойкой и смотрел. Ничего не сказал.

День кончился. Начался следующий. Или тот же - Никита не был уверен.

Каша утром. Работа днём - в этот раз петли на двери второго номера, скрипели. Обед. Чай. Посетители приходили и уходили - дальнобойщики, мужчина на «Ниве», семейная пара, которая спрашивала дорогу на Лиски. Борис Михалыч кормил, считал деньги, убирал. Никита помогал на кухне - мыл тарелки, носил кастрюлю, вытирал столы. Вечером - телевизор без звука, огурцы, хлеб. Собака у ног.

Дни не имели границ. Утро начиналось с каши, заканчивалось темнотой. Между - работа, еда, тишина. Ничего не происходило. Ничего не требовалось. Никита вставал, делал, ел, ложился. Тело работало, голова - нет.

Он не открывал блокнот. Не помнил, когда открывал в последний раз.

На третий день - или второй? Никита считал плохо - Борис Михалыч лепил пирожки.

Никита мыл посуду у раковины. Борис Михалыч стоял за столом, большим, деревянным, с мучными разводами. Перед ним - миска с начинкой, тесто, скалка. Он отщипывал кусок, раскатывал ладонью на столе - быстро, привычно, - клал ложку начинки, залеплял края. Один пирожок. Второй. Третий. Движения были точные, механические. Руки в муке по локти. Мука на фартуке, на рубашке, на бороде - белые пятна на седом.

— Капуста, - сказал Борис Михалыч, не поднимая головы. - С яйцом. Завтра на кафе пойдут.

Никита мыл тарелку и смотрел. Руки Бориса Михалыча работали сами - отщипнуть, расплющить, начинить, залепить. Тесто послушное, мягкое, проминалось под широкими пальцами. Борис Михалыч мял его не глядя, как мнут что-то домашнее.

— Мать пирожки пекла, - сказал Борис Михалыч. - Каждое воскресенье. Я смотрел. Потом сам научился. Ну, это… не сразу.

Он помолчал. Залепил ещё один.

— Тут главное - тесто не перемять. А то жёсткое будет. Мягко надо. Вот так.

Показал - ладонь на тесте, лёгкое движение. Тесто расплылось ровным кругом.

Никита поставил тарелку на сушилку. Вытер руки о тряпку.

— Помочь? - спросил он.

— А давай, - сказал Борис Михалыч. Подвинулся, освобождая место у стола. - Вот, бери. Начинка - ложку, не больше. Края - вот так, защипни.

Никита встал рядом. Взял кусок теста. Оно было тёплое, живое на ощупь, проминалось под пальцами. Раскатал. Криво. Положил начинку, залепил. Пирожок получился кривой.

— Ничего, - сказал Борис Михалыч. - Первый всегда кривой.

Лепили молча. Борис Михалыч - быстро, ровно. Никита - медленно, с усилием. Противень заполнялся: ровные справа, кривые слева. Борис Михалыч не поправлял, не учил больше. Просто лепил рядом.

В кухне было тепло. Мука, тесто, начинка с капустой - запах плотный, домашний. Никита лепил пирожок и не думал. Руки делали, голова молчала. Хорошо.

Вечером Борис Михалыч включил телевизор. Новости кончились, пошёл какой-то фильм - старый, советский, Никита не узнал. Борис Михалыч смотрел, привалившись к стене на стуле, руки на животе.

— Сынок, - сказал он. - Чай будешь?

Никита не сразу понял, что это ему. Повернулся. Борис Михалыч смотрел на экран.

— Чай? - переспросил Борис Михалыч. - Я поставлю.

— Да, - сказал Никита.

Борис Михалыч встал, пошёл на кухню. Никита сидел за столом. Собака лежала у его ног, тёплая, тяжёлая. Бок поднимался и опускался. Телевизор мелькал.

«Сынок». Борис Михалыч сказал это просто, без паузы, без веса - как говорят привычное слово. Как будто говорил его давно.

Никита не поправил.

Телефон он зарядил на второй день. Борис Михалыч показал розетку в коридоре - «вот, если надо». Никита воткнул зарядку, оставил, забрал через три часа. Экран зажёгся: 78%.

Включил на пятый день. Или шестой. Утром, в комнате, пока внизу гремела посуда - Борис Михалыч готовил кашу.

Четыре пропущенных вызова. Два - незнакомые номера. Один - спам-рассылка. Одно голосовое сообщение.

Номер был знакомый. Света Каменева, параллельный класс. Никита нажал «прослушать».

«Привет, Никит. Это Света. Каменева. Слушай, я тут узнала про тётю Зину, мне мама сказала. Соболезную. Ты вообще как? Ты где? Мне Маринка сказала, что ты уехал куда-то. Ну ладно, если что - звони. Ну или напиши. Ладно, пока.»

Голос был быстрый, лёгкий, с интонацией, которую Никита помнил - Света всегда так говорила, будто извиняется за то, что позвонила. Фоном - музыка, голоса, шум. Жизнь.

Никита послушал. Потом ещё раз. Голос из Узловой. Из того места, где его комната уже чужая, где дом продан, где его нет. Голос был тёплый и пустой. Как открытка.

Он выключил телефон. Положил на тумбочку.

Спустился вниз. Каша на столе, чай, хлеб. Борис Михалыч за стойкой.

— Утро, - сказал Борис Михалыч.

— Утро, - сказал Никита.

Сел. Начал есть.

Деньги лежали в кармане рюкзака. Пять тысяч шестьсот восемьдесят один рубль. Никита знал сумму, но не доставал, не считал, не перекладывал. Борис Михалыч не брал денег - ни за еду, ни за комнату.

— Ты работаешь, - сказал он, когда Никита в первый вечер положил деньги на стол. - Забор, кран. Мы в расчёте.

Деньги не тратились. Время - тратилось.

Никита не думал о Ростове. Не думал о справке. Справка лежала в рюкзаке, в кармане с паспортом, и Никита знал, что она там, но не доставал. Не перечитывал адрес. Не считал километры.

Он думал о петлях на двери пятого номера - надо смазать. О том, что кран на кухне снова начал капать - слабо, раз в минуту. О том, что пирожки вчера получились лучше. Не ровные, но уже и не кривые.

Утро шестого дня. Или седьмого - считая от прихода. Никита стоял на крыльце.

Было холодно. Конец октября, небо низкое, серое. Ветер с объездной нёс запах выхлопа и сырой земли. Фуры шли мимо, одна за другой, не останавливаясь. Гул.

Никита стоял и курил. Борис Михалыч оставлял пачку на подоконнике у входа - «Петр I», синяя. Никита не курил раньше. Здесь начал. На третий день взял сигарету, затянулся, закашлялся. На четвёртый - не закашлялся. Сейчас курил по три в день, утром на крыльце.

Собака лежала у ног. Привыкла к нему - клала голову на кроссовку, если Никита стоял долго. Тёплая голова, мокрый нос.

Никита смотрел на объездную. Фуры. Машины. Дорога. Она шла мимо - на юг, к Ростову, к адресу, к справке. Шла мимо и не звала.

Он подумал - не словами, а ощущением, которое появилось и не ушло: можно остаться. До зимы. Борис Михалыч говорил позавчера - «зимой тут тихо, посетителей мало, но я топлю, тепло, работа найдётся». Говорил не ему - просто вслух, за ужином, глядя в телевизор. Но Никита слышал.

Остаться до зимы. Потом - до весны. Чинить забор, мыть полы, лепить пирожки. Каша утром. Телевизор вечером. Собака у ног.

Мысль была тёплая, мягкая, как тесто под ладонью.

Никита затушил сигарету о перила. Бросил окурок в жестяную банку у крыльца.

Внизу, у ноги, собака подняла голову. Посмотрела. Никита посмотрел на неё.

Он вспомнил - не подумал, а вспомнил, как вспоминают забытый звук, - что уходил уже. От наследников, из пустого дома. От Косого - нет, от Косого он не уходил, тот ушёл сам. От Серого - на заправке, с рюкзаком, быстро. Уходил, и каждый раз дорога продолжалась.

Мысль мелькнула и пропала. Как фара на объездной - вспыхнула и прошла.

Никита стоял на крыльце. Не двигался. За спиной открылась дверь.

— Каша стынет, сынок, - сказал Борис Михалыч.

Никита повернулся. Вошёл внутрь. Дверь закрылась.

Глава 7. Кладовка

Никита лежал в темноте и слушал мотель.

Тишина была неполная. Батарея щёлкала - остывала. За стеной, в четвёртом номере, никого не было, но там что-то тикало - труба или кран. Внизу, в кафе, гудел холодильник. Привычные звуки. За четыре дня Никита выучил их все.

Он закрыл глаза. Открыл. Потолок был тот же - белый, с жёлтым пятном у лампочки, с трещиной, которая шла от угла к центру и раздваивалась. Он знал эту трещину. Знал, что пружина слева впивается в бок, если лечь на левый. Знал, что подушку нужно сложить пополам, иначе шея затечёт.

На крыльце, вечером, он думал: можно остаться. Мысль была тёплая и простая. Каша утром, забор, пирожки. Зима, потом весна. Борис Михалыч сказал бы - «ну вот», - и ничего больше. Не надо ничего объяснять.

Мысль не ушла. Она осталась, как тесто на пальцах - тёплое, липкое. И от этого Никита не мог уснуть.

Он повернулся на бок. Посмотрел на стул у двери. Куртка висела на спинке. Кроссовки стояли под стулом, носками к двери. Рюкзак -

Рюкзака не было.

Никита сел. Посмотрел снова. Стул, куртка, кроссовки. Рюкзак стоял у этого стула каждый вечер - прислонённый к ножке, лямкой наружу. Никита ставил его так всегда. В Узловой, на вокзале в Туле, в кабине Серого, здесь. Рюкзак рядом. Это было правило, которое он не формулировал, но выполнял.

Рюкзака не было.

Никита встал. Босые ноги на холодном линолеуме. Включил свет - лампочка мигнула и загорелась, жёлтая, слабая. Комната была маленькая: кровать, стул, тумбочка, шкаф. В шкафу - пусто, Никита туда ничего не клал. На тумбочке - телефон, зарядка. Рюкзака нигде не было.

Он стоял посреди комнаты. В голове - ничего. Пусто, как в шкафу. Потом - мысль, простая: где.

Никита натянул джинсы. Вышел в коридор. Линолеум в коридоре скрипел - Никита знал, где скрипит: у третьего номера и у лестницы. Прошёл тихо, по краю.

Лестница вниз. Кафе. Темно. Холодильник гудел. Стулья стояли ногами вверх на столах - Борис Михалыч всегда ставил так на ночь, чтобы мыть пол утром. Никита прошёл между столами. За стойкой - касса, полка с чашками, сахарница. Ничего.

Кладовка была за кухней. Дверь деревянная, без замка, с круглой ручкой. Никита открыл.

Свет он нашёл не сразу - выключатель был справа, высоко. Лампочка тусклая, голая. Полки с банками, вёдра, швабра, пакеты со стиральным порошком. Мешок муки у стены, наполовину пустой. И рюкзак.

Рюкзак стоял на полу, между вёдрами и пакетом с тряпками. Стоял ровно, лямками к стене. Как будто всегда тут стоял. Как вещь, которая нашла своё место.

Никита присел. Расстегнул верхний клапан. Одежда - свитер, футболка, носки. Блокнот. Ручка. Зарядный провод, запасной. Паспорт - на месте, в боковом кармане, в целлофановом пакете.

Справки не было.

Он проверил боковой карман. Пусто. Проверил внутренний - тот, с молнией. Пусто. Проверил все карманы - их было четыре. Справки не было ни в одном.

Никита застегнул рюкзак. Сел на пол, спиной к мешку с мукой. Кладовка пахла порошком и сыростью. Лампочка гудела. Вёдра стояли ровно, одно в другом.

Он сидел и думал. Не думал - смотрел внутрь, как смотрят в пустой карман, проверяя второй раз.

Борис Михалыч не крал. Никита знал это сразу, без раздумий. Борис Михалыч не крал, потому что красть - это прятать, а рюкзак не был спрятан. Он стоял открыто, между вёдрами, как стоит вещь, которую убрали. Прибрали. Нашли ей место.

Никита встал. Вышел из кладовки. Прошёл через кухню в коридор. Дверь комнаты Бориса Михалыча была в конце - последняя, за поворотом. Никита остановился перед ней.

За дверью было тихо. Борис Михалыч храпел - негромко, ровно, с присвистом на выдохе. Спал.

Никита постоял. Потом пошёл к стойке кафе. Стойка деревянная, широкая, с полками снизу. Ящик - один, справа, под кассой. Никита выдвинул его.

Ручки, скрепки, блокнот с записями (расход-приход, почерк крупный, цифры кривые), рулон чековой ленты, резинки. И справка.

Справка лежала сверху. Не под бумагами, не в глубине - сверху, поверх блокнота. Лежала аккуратно, как кладут важный документ, чтобы не помялся. Углы ровные. Не согнута, не сложена.

Никита взял её. Бумага была гладкая, прохладная. Штамп ЗАГС, дата, адрес. Корнева Наталья Александровна, 1986 г.р. Ростов-на-Дону, ул. Шолохова, д. 14, кв. 3.

Семнадцать лет. Справке было семнадцать лет. И она лежала в ящике стола Бориса Михалыча, поверх блокнота с расходами мотеля, как лежит рецепт или квитанция - вещь, которая принадлежит дому.

Никита стоял за стойкой со справкой в руке. Холодильник гудел. Стулья торчали ногами вверх.

Борис Михалыч не крал. Он убрал. Рюкзак - в кладовку, к вёдрам и тряпкам. Справку - в ящик, к ручкам и скрепкам. Вещи Никиты стали вещами мотеля. Тихо, без спроса, без разговора. Как ставят чужие тапки в общую обувницу. Как вешают чужую куртку на общий крючок.

Никита положил справку на стойку. Посмотрел на дверь Бориса Михалыча - закрытая, тёмная щель снизу. Храп. Потом посмотрел на справку.

Если не уйти сейчас, он не уйдёт. Не потому что Борис Михалыч не пустит - пустит, конечно, скажет «ну, как хочешь» и отвернётся. Но Никита не уйдёт. Потому что завтра будет каша, и кран, и пирожки, и «сынок», и вечер с телевизором без звука, и собака у ног. И послезавтра. И через неделю. И рюкзак будет стоять в кладовке, а справка лежать в ящике, и Никита будет знать, что они там, и не будет доставать.

Он уже почти не доставал её.

Никита вернулся в комнату. Оделся. Свитер, куртка. Проверил карманы джинсов - деньги на месте, скомканные купюры в заднем кармане. Не считал. Телефон в карман куртки. Зарядку - в рюкзак.

Спустился вниз. Рюкзак стоял в кладовке, где и был. Никита поднял его, надел на одно плечо. Тяжёлый. Отвык за четыре дня.

Справку со стойки - в боковой карман рюкзака, к паспорту. Застегнул молнию. Проверил.

На кухне, у раковины, стояло блюдце. Белое, с синей каёмкой, с засохшим кольцом от чашки. Вечером Никита пил чай. Борис Михалыч налил, поставил блюдце с сушкой. Никита съел сушку, а блюдце осталось.

Он открыл кран. Вода пошла тихо - Никита прикрутил, чтобы не шуметь. Помыл блюдце. Провёл пальцем по краю - чисто. Поставил на сушилку, рядом с тарелками.

Вытер руки о штаны.

Поднялся наверх. В третьем номере расправил одеяло. Натянул, разгладил. Подушку положил ровно. Кровать выглядела как нежилая - аккуратная, пустая. Гостиничная кровать, которую никто не мял.

Никита стоял в дверях и смотрел на комнату. Лампочку он выключил. В темноте видно было мало - светлый прямоугольник окна, силуэт стула. Всё.

Спустился. У входной двери остановился. Засов - тяжёлый, железный. Никита сдвинул его медленно, двумя руками. Металл скрежетнул. Никита замер. Прислушался. Храп за стеной - ровный, с присвистом. Не сбился.

Открыл дверь. Холодный воздух ударил в лицо - октябрь, ночь, сырость. Запах выхлопа с объездной и мокрой земли.

Собака лежала на крыльце. Подняла голову. Посмотрела на Никиту. Глаза блеснули в темноте - жёлтые отсветы от фонаря на столбе.

Никита перешагнул порог. Собака встала. Ткнулась носом в его ладонь - мокрый, холодный нос. Никита убрал руку. Собака стояла и смотрела.

Он спустился с крыльца. Три ступеньки, он знал каждую: первая скрипит, вторая нормальная, третья качается. Прошёл по двору. Гравий хрустел под кроссовками. Собака осталась на крыльце.

У калитки Никита услышал - тихо, еле слышно. Собака скулила. Не лаяла, не выла - скулила, тонко, на одной ноте. Как провод на ветру.

Никита не обернулся.

Он вспомнил потом - не на крыльце, не у калитки, а позже, когда мотель остался за спиной и фонарь погас, и впереди была только объездная, фары, темнота. Вспомнил, как вспоминают счёт - перечислением.

От наследников ушёл. Из дома, где ключи отдал соседке, где комнату разобрали до него.

От Косого - нет. Косой сам ушёл. Забрал деньги и исчез. Это не считается.

От Серого - на заправке. Рюкзак на плечо, пятьсот рублей на сиденье, тихо.

Теперь отсюда. Блюдце вымыто, кровать заправлена, тихо.

Каждый раз тихо. Каждый раз до рассвета. Каждый раз что-то оставить - деньги, жест, чистую посуду.

Мысль пришла и осталась. Не как вечером, на крыльце - та была мягкая, тёплая. Эта была сухая. Перечисление. Факт. Он уходил. Уходил опять.

Никита шёл по обочине. Рюкзак давил на плечи - отвыкшие, размякшие за четыре дня. Ноги в кроссовках, куртка застёгнута до горла. Ветер с поля, холодный, ровный.

Фуры шли мимо. Фары выхватывали полосу асфальта, отбойник, кусок обочины - и гасли. Темнота возвращалась. Никита шёл в промежутках между фарами.

Он не голосовал. Было темно. Рассвет ещё не скоро.

Позади, за поворотом объездной, мотель «Привал» стоял в темноте. Шесть номеров, кафе, двор с забором. Третий номер - пустая кровать, заправленная. Кладовка - место, где стоял рюкзак. Ящик за стойкой - место, где лежала справка.

Борис Михалыч спал. Или не спал. Никита не знал. Засов он задвинул обратно - потянул снаружи, через щель между дверью и косяком. Не до конца, но сойдёт.

Заметит, что засов не задвинут, что кровать заправлена, что блюдце вымыто, что рюкзака нет в кладовке, что справки нет в ящике. Скажет «ну вот» или ничего не скажет. Поставит чайник. Собака ляжет у двери.

Никита шёл на юг. До Ростова оставалось пятьсот с чем-то километров. Справка лежала в кармане рюкзака, застёгнутом на молнию. Деньги - в заднем кармане джинсов. Блокнот - не открывал. Телефон - выключен.

Ветер дул в спину. Небо было чёрное, без звёзд. Конец октября.

Глава 8. Блокнот

Небо посерело часа через два.

Никита шёл по обочине, и темнота менялась не сразу - сначала фуры стали видны раньше, чем слышны. Потом появилась полоса над полем - не светлая, а менее тёмная. Потом отбойник начал отбрасывать тень. Рассвет наступал как разбавленный чай - мутно, без цвета.

Октябрь. Тридцать первое. Воздух пах мокрым железом и выхлопом. Поле справа уходило к лесополосе - чёрные деревья, голые, мелкие. Слева - трасса, отбойник, асфальт. Ни заправки, ни кафе. Площадка отдыха - бетонный карман с мусоркой и лавкой без спинки.

Никита сел на лавку. Рюкзак поставил рядом, прислонил к ноге. Бетон был холодный, через джинсы сразу потянуло. Ноги гудели - не сильно, привычно. Тело помнило трассу лучше, чем он думал. Четыре дня в мотеле не стёрли.

Он расстегнул рюкзак. Достал блокнот.

Блокнот был тонкий, в клетку, на пружине. Обложка мягкая, потёртая на углах. Никита не открывал его с тех пор, как записал расходы в первые дни - чай на заправке, Магнит в Черни. Дни в мотеле слиплись.

Открыл. Первая страница - адрес. Мелкий почерк, печатные буквы: Ростов-на-Дону, ул. Шолохова, д. 14, кв. 3. Корнева Н.А. Никита переписал со справки в первый день, в Узловой. На случай если справка потеряется. Справка не потерялась - хотя в ящике Шатуна полежала.

Перелистнул. Расходы - столбик цифр, убывающий. Электричка, чай, пирожок, чай. Дальше - пусто. В мотеле он не записывал. Нечего было записывать. Шатун не брал денег.

Никита посмотрел на пустые страницы. Клетки, ровные, голубые линии. Ручка лежала в петле пружины - синяя, дешёвая, колпачок треснутый.

Он вытащил ручку. Снял колпачок. Подержал.

Написал:

Косой

Ниже, через строку:

Серый

Ниже:

Шатун

Три слова, столбиком. Почерк тот же - мелкий, печатный. Три клички. Никита смотрел на них, как смотрят на чек после покупки - что взял, сколько заплатил.

Фура прошла мимо. Воздух качнулся, страница дёрнулась. Никита прижал ладонью.

Косой. Вокзал в Туле. Лёша. Подсел на лавку, заговорил, спросил, куда едет. Никита сказал - в Ростов. Лёша сказал - о, я тоже, давай вместе. Никита не успел ответить. Лёша уже рассказывал про какого-то знакомого, который ездит дальнобоем и берёт попутчиков. Потом ушёл - «подожди, я позвоню ему». Не вернулся. Одиннадцать тысяч не вернулись тоже.

Никита подчеркнул Косой одной чертой.

Серый. Фура на М4. Андрей. Накормил, включил печку. Ехали два часа. Потом перестал останавливаться. «Куда ты пойдёшь, один не доберёшься». Маршрут мимо Ростова, на Краснодар. Никита ушёл на заправке. Пятьсот рублей на сиденье.

Подчеркнул Серый.

Шатун. Мотель. Борис Михалыч. Комната, каша, забор, пирожки. «Сынок». Рюкзак в кладовке, справка в ящике. Блюдце вымыто, кровать заправлена.

Подчеркнул Шатун.

Три черты. Никита провёл линию от Косой вниз, к Серый. От Серый - к Шатун. Стрелка. Не стрелка - линия, кривая, кончик загнулся вбок. Он не умел рисовать стрелки.

Посмотрел на страницу. Три клички, три черты, линия вниз. Выглядело как список. Как маршрут. Как что-то, у чего есть направление.

Косой предложил компанию. Серый - работу и дорогу. Шатун - дом.

Каждый раз его звали остаться. Каждый раз он уходил.

От Косого - нет. Тот сам ушёл. Никита поставил крестик рядом с Косой. Не считается.

От Серого - сам. На заправке, с рюкзаком, тихо.

От Шатуна - сам. Ночью, с рюкзаком, тихо.

Одинаково. Тихо, до рассвета, что-то оставить.

Никита закрыл ручку. Посмотрел на поле. Свет прибавился - серый, плоский, без теней. Лесополоса стала видна чётче. Между деревьями - рыжая трава, мокрая. Ворона сидела на столбике у мусорки. Чёрная, крупная. Смотрела на Никиту одним глазом.

Он уходил и от того, кто обокрал, и от того, кто кормил. Одинаково. Рюкзак на плечо, тихо, до рассвета.

Ещё он видел, что в следующий раз будет четвёртый. И он уйдёт так же. Потому что умеет только это.

Никита перевернул страницу. Чистая клетка. Ничего не написал.

Перевернул обратно. Три клички, три черты, линия. Ниже - пусто. Место для четвёртого. Никита посмотрел на это пустое место и закрыл блокнот.

Ворона снялась со столбика и улетела в поле. Низко, тяжело. Никита проводил её взглядом.

Пятьсот с чем-то километров до Ростова. Справка в кармане рюкзака, адрес переписан в блокнот. Денег хватит, если не тратить. Телефон выключен - звонить некому.

Никита убрал блокнот в рюкзак. Застегнул. Встал. Джинсы были холодные, бетон отпечатался в ногах. Он потоптался, разгоняя кровь.

Дойдёт. Не потому что решил - выбора не было. Но теперь - никому не скажет зачем. Косому сказал. Серому - нет, но тот и не спрашивал. Шатуну - не сказал, но справка лежала в ящике, и Шатун читал. Значит, сказал.

Больше - нет. Спросят - скажет что-нибудь. В Ростов. К знакомым. По делу. Не «к матери». Не «по адресу из справки». Не правду.

Никита вышел на обочину. Повернулся лицом к югу. Поднял руку.

Машины шли мимо. Легковые, фуры, «газели». Никита стоял с поднятой рукой и ждал. Рюкзак на обоих плечах, куртка застёгнута. Лицо мокрое - не дождь, изморось. Мелкая, холодная. Октябрь кончался.

Он стоял и ждал. Рука не опускалась.

Глава 9. Степь

Первая машина остановилась через сорок минут. Белая «Лада Гранта», помятое крыло. До Павловска, сто десять километров. Ехали молча. Печка гнала тёплый воздух с запахом пыли. Поля по обеим сторонам, серые, убранные. Лесополосы делили их на квадраты. Небо низкое, ровное, без просветов.

Павловск. Никита вышел у заправки. Купил сосиску в тесте (89 руб.), чай (55 руб.) и пачку сигарет «Пётр I» (168 руб.). Чек: 31.10.2024, 10:17. Итого 312.

Закурил. Первая за день. Дым сухой, горький.

Полчаса на обочине, ноги замёрзли. Фура до Россоши, ещё сто с лишним километров на юг. За Верхним Мамоном лесополосы кончились. Земля лежала плоско, до горизонта, серо-жёлтая, с пятнами чернозёма. Степь. Никита не видел степи раньше. В Тульской области всегда что-то стояло на горизонте - водонапорная башня, труба котельной, лес. Здесь горизонт был пустой. Линия, и больше ничего.

Россошь, автовокзал. Билет до Каменска-Шахтинского через Миллерово - тысяча сто. Никита отошёл к лавке, достал деньги. В джинсах - пять по тысяче и одна пятисотка. В куртке - сто восемьдесят один рубль мелочью. Минус сегодняшние триста двенадцать. Итого - пять тысяч триста шестьдесят девять.

Тысяча сто на автобус. Останется четыре двести. До Ростова от Каменска - ещё сто пятьдесят километров. Можно попутками.

Купил билет. Отправление 14:20, платформа 2. Два часа до автобуса. Нашёл «Магнит» через дорогу. Купил: батон (42 руб.), плавленый сыр «Дружба» (35 руб.), воду полтора литра (39 руб.), два банана (54 руб. за кило, два штуки - 31 руб.). Чек: 31.10.2024, 12:08. Итого 147.

Съел банан и два куска батона с сыром на лавке у автовокзала. Закурил. Пересчитал. Пять тысяч триста шестьдесят девять минус тысяча сто минус сто сорок семь. Четыре тысячи сто двадцать два. Записал в блокнот. Первая запись расходов за пять дней. Столбик цифр. Ручка та же - синяя, колпачок треснутый.

Старый «ПАЗ» подошёл в 14:15. Ольховатка, Кантемировка - автобус ехал медленно, темнело. В Кантемировке площадь с Т-34 на постаменте, облупленным, зелёным. Степь начиналась за последними домами - огород, штакетник, и дальше ничего. Никита курил у автобуса. Дым уносило мгновенно.

Миллерово, пересадка. Билет до Каменска - 380 рублей. Четыре тысячи сто двадцать два минус триста восемьдесят. Три тысячи семьсот сорок два. Пирожок с капустой (65 руб.) и чай (40 руб.) в буфете. Три тысячи шестьсот тридцать семь.

На табло - Ростов, рейс в 6 утра. Билет - тысяча восемьсот. Тысяча восемьсот из трёх шестьсот. Остаток - тысяча восемьсот. Можно. Но это всё. Вообще всё. Никита считал, но не покупал - что-то не давало встать и подойти к кассе.

Записал расходы в блокнот. Столбик стал длиннее.

Автобус до Каменска - тёмный, полупустой. За стеклом ни огней, ни домов. Степь ночью - это просто темнота без формы. Час двадцать Никита смотрел в окно, в котором отражалось его лицо - бледное, с тенями под глазами. Щетина за неделю. Провёл рукой по подбородку. Жёсткая, неровная.

В Каменск-Шахтинский автобус приехал в 20:15. Площадь перед автовокзалом - пустая, фонарь, лавка. Ветер. Другой ветер, не воронежский - сухой, степной, с запахом полыни и чего-то горелого. Никита постоял на площади. Ростовская область. Сто пятьдесят километров до Ростова. Последний отрезок.

Он мог бы купить билет на утренний автобус. Тысяча восемьсот. Мог бы переночевать на автовокзале, если пустят. Или в зале ожидания - если есть зал.

Зал был. Маленький, тёплый, с телевизором на стене (выключен) и четырьмя рядами кресел. Вокзал закрывался в 22:00 - табличка на двери. Полтора часа.

Никита сел. Достал батон и сыр. Съел два куска. Убрал. Выпил воды из бутылки.

Потом достал телефон.

Он не включал его с того дня у Шатуна - с тех пор как послушал голосовое от Светы и выключил. Батарея семьдесят восемь процентов. Кнопка сбоку, долгое нажатие. Экран загорелся. Логотип, загрузка. Никита смотрел, как появляются иконки, как ползёт полоска сети. Две палочки из четырёх. Дата на экране - 31 октября, 20:41.

Уведомления - три. Света: ещё одно голосовое. Спам - какой-то банк. Обновление системы. Никита смахнул всё.

Открыл контакты. Пусто - у него было два номера: Зинаида Павловна и Света. Зинаиду он не удалял. Номер стоял первым, с иконкой дома.

Никита закрыл контакты. Открыл набор номера.

Рюкзак лежал на коленях. Никита расстегнул боковой карман, достал справку. Развернул. Бумага мягкая, потёртая на сгибах, с казённым штампом. Корнева Наталья Александровна, 1986 г.р. Адрес. И номер телефона - городской, ростовский, семь цифр после кода. Никита не смотрел на этот номер раньше. Видел, но не смотрел. Номер был напечатан мелким шрифтом, в нижней части справки, после слов «контактный телефон».

Справке семнадцать лет. Номер городской.

Никита набрал. Код города, семь цифр. Палец нажимал кнопки на экране, одну за другой. Последняя цифра - четвёрка. Нажал вызов.

Гудок. Никита прижал телефон к уху. В зале ожидания было тихо. Старуха на дальнем ряду перебирала пакет. Мужик у двери ковырял телефон.

Гудок. Длинный, ровный. Потом - щелчок. Тишина. И голос - автоматический, женский, без интонации:

Никита не убрал телефон от уха. Слушал. Голос повторил:

И снова. Третий раз:

Никита убрал телефон. Экран светился. Время вызова - 00:09. Девять секунд.

Он смотрел на экран. Номер на дисплее, серые цифры на белом фоне. Вызов завершён. Абонент не существует.

Номеру семнадцать лет. Городской. Людям меняют номера, переезжают, умирают. Семнадцать лет - это школа и институт. Это другая жизнь. Ничего удивительного.

Никита сложил справку. Убрал в карман рюкзака. Застегнул.

Адрес. Шолохова, 14, квартира 3. Адрес тоже семнадцать лет. Люди переезжают. Продают квартиры. Разводятся, женятся, уезжают в другие города. Семнадцать лет.

Никита выключил телефон. Сунул в карман куртки.

Сидел.

Зал ожидания. Пластиковые кресла, плитка на полу, трещина по диагонали. Лампа дневного света гудела под потолком, одна из трёх мигала. Запах хлорки и мокрых курток. За окном - фонарь, площадь, темнота.

Абонент не существует. Номер мёртвый. Адрес может быть таким же.

Никита достал блокнот. Открыл первую страницу. Адрес, его почерк. Ростов-на-Дону, ул. Шолохова, д. 14, кв. 3. Корнева Н.А.

Буквы ничего не значили. Набор символов. Адрес, по которому может быть пустая квартира. Или другие люди. Или снесённый дом. Семнадцать лет. Никита закрыл блокнот.

В 21:50 охранник прошёл по залу. Пожилой, в форменной куртке, с рацией.

— Закрываемся в десять. Автобусы утром, с шести.

Никита надел рюкзак. Вышел.

Площадь перед автовокзалом. Ветер. Фонарь качался на проводе, тень двигалась по асфальту. Температура - два или три градуса. Никита застегнул куртку до горла. Руки засунул в карманы.

Куда.

Гостиница - он видел вывеску с автобуса, на соседней улице. «Гостиница Каменск», буквы жёлтые на коричневом. Номер - тысяча, полторы. Нет. Хватит.

Никита пошёл по улице от автовокзала. Город маленький, тихий. Пятиэтажки, палисадники, тополя без листьев. Магазин «Пятёрочка» - закрыт, свет внутри горел. Аптека, парикмахерская, шаурма (закрыта). Машин мало. Люди - двое, через дорогу, быстро.

Он шёл, потому что не мог сидеть. Ноги несли, и он не останавливал их. Улица кончилась, началась другая - шире, с разделительной. Выезд на трассу. Знак: М4, Ростов - 150 км, Шахты - 100 км.

Никита свернул на трассу. Шёл по обочине. Машины шли мимо, фары слепили, гудели, уносились. Он не поднимал руку. Куда ехать. Ночью. В Ростов. К кому. Абонент не существует.

Через два километра - автобусная остановка. Бетонная, с козырьком, три стены, одна открытая - к дороге. Лавка внутри, металлическая, с деревянными рейками. На стене - расписание, почти нечитаемое. Никита зашёл внутрь. Ветер стих - стены закрывали с трёх сторон.

Он сел на лавку. Положил рюкзак рядом. Расстегнул, достал куртку - запасную, тонкую, из рюкзака. Накинул поверх. Две куртки.

Сел, привалился к стене. Бетон холодный, шершавый. Через рейки лавки тянуло снизу. Никита подтянул колени, обхватил руками.

Степь. Темнота за козырьком остановки - полная, без формы. Ни домов, ни деревьев. Трава шуршала где-то рядом, сухая, мёртвая. Звёзды - мелкие, далёкие, холодные. Никита не помнил, когда последний раз видел столько звёзд. В Узловой небо было оранжевым от фонарей. Здесь фонарей не было.

Машина прошла по трассе. Фары скользнули по козырьку, по стене, по лицу. Исчезли. Тишина. Потом ещё одна - грузовик, тяжёлый, дрожь в асфальте. Ушёл.

Никита сидел.

Семнадцать лет. Наталья Корнева родила его и отдала. Ей было девятнадцать. Справка - единственное, что связывало. Бумага с адресом и телефоном. Телефон мёртв. Адрес - может быть.

Зачем ехал. Неделю. От Узловой до сюда - шестьсот с лишним километров. Обокрали, чуть не увезли, чуть не остался. Зачем.

Чтобы приехать по адресу и увидеть чужую дверь. Позвонить в домофон. «Корнева? Нет, не знаем. Здесь давно другие живут.» Или хуже - не найти дом. Снесли, перестроили. Шолохова, 14 - нет такого. Семнадцать лет. Всё меняется за семнадцать лет.

Никита прижал лоб к коленям. Джинсы пахли пылью и автобусом.

Он не думал о матери. Не мог. Не было образа - только имя и адрес. Наталья Александровна. Тридцать с чем-то лет.

Лицо - нет. Голос - нет. Руки - нет. Пустое место, как строчка в блокноте. Пустое место, куда он ехал неделю.

Абонент не существует.

Машина прошла по трассе. Никита не поднял голову. Фары, гул, тишина.

Холод забирался снизу - через рейки лавки, через подошвы кроссовок. Ноги немели. Никита сжимал и разжимал пальцы в кроссовках. Помогало на минуту.

Он думал: можно утром сесть на автобус обратно. До Воронежа. Оттуда - до Тулы. Электричка до Узловой. Прийти - куда? Дом продан, ключи отданы. Некуда.

Середина. Шестьсот километров назад - ничего. Сто пятьдесят вперёд - может быть, тоже ничего.

Ветер ударил в открытую сторону остановки. Никита втянул голову в плечи. Две куртки не спасали. Октябрь. Последняя ночь октября.

Он достал сигарету. Зажигалка не с первого раза - ветер задувал. С четвёртого. Огонёк, дым. Никита затянулся. Тепло прошло в горло, в грудь. На секунду.

Курил медленно. Сигарета горела, огонёк перемещался к фильтру. Никита смотрел на трассу. Пустая. Потом - фары, далеко, приближаются. Легковая. Прошла мимо, не снижая. Красные габариты уменьшились, исчезли.

Он не поднимал руку. Не потому что не хотел. Не было куда показать - «туда». Туда - это куда. В Ростов, к адресу, которого нет.

Докурил. Бросил бычок. Огонёк погас на бетоне.

Холодно. По-настоящему холодно. Никита подтянул колени плотнее. Рюкзак придвинул, прижался боком. Рюкзак не грел, но был чем-то рядом.

Время - непонятно. Телефон выключен. Часов нет. Машины проходили реже. Может, одиннадцать. Может, полночь.

Никита не спал. Лежал на лавке, скрючившись, колени к груди, рюкзак под головой. Рейки давили в бедро. Он повернулся - рейки давили в плечо. Закрыл глаза. Темнота стала внутренней - та же, что снаружи.

Абонент не существует.

Женский голос, автоматический, ровный. Абонент не существует. Девять секунд. Можно было позвонить сто раз - не существует, не существует, не существует.

Никита открыл глаза. Звёзды в прорези козырька. Много. Ярче, чем час назад, - или глаза привыкли. Холод стал ровным, фоновым. Тело перестало бороться, просто мёрзло. Пальцы на ногах - не чувствовал. Нос - не чувствовал. Руки засунул в рукава, между курток.

Машина. Фары по потолку остановки. Ушла. Тишина. Шорох травы.

Ещё одна. Грузовик. Долгий гул, вибрация в лавке. Ушёл. Тишина.

Никита лежал и считал машины. Не зачем - просто считал. Семь. Восемь. Девять. Интервалы росли. Между девятой и десятой прошло, может, полчаса. Между десятой и одиннадцатой - дольше.

Потом перестал считать. Лежал.

Зинаида Павловна умерла двадцатого октября. Одиннадцать дней назад. Одиннадцать дней - и он здесь. На автобусной остановке в степи, ночью, один.

Никита не плакал. Не потому что держался. Нечем было. Пустое место внутри. Чистая клетка.

Он подумал: если бы Зинаида Павловна была жива, он бы не ехал. Сидел бы в Узловой, работал бы на складе или в магазине, ходил бы к ней по воскресеньям на кашу. И не знал бы, что справка лежит в пакете. Или знал бы - и не поехал. Потому что было куда оставаться.

Теперь - некуда. Ни туда, ни обратно. Остановка в степи - это ровно столько, сколько у него есть. Бетонный козырёк, лавка, ветер.

Никита закрыл глаза. Полудрёма - не сон. Тело проваливалось, потом дёргалось от холода. Опять проваливалось. Фары проходили по векам - красноватые, далёкие. Гул. Тишина. Гул. Тишина.

Где-то между фарами он уснул. Или не уснул - просто перестал думать.

Рассвет.

Никита открыл глаза. Небо было серое, низкое, с розовой полосой на востоке. Холод. Тело - деревянное. Пальцы не гнулись. Никита сел. Каждое движение - отдельное. Руки на лавку, оттолкнуться, выпрямить спину. Позвонки щёлкнули. Ноги - на землю. Кроссовки мокрые от росы.

Степь. Утро. Серая трава до горизонта, ровная, бесконечная. Дорога - лента асфальта, прямая, без поворотов. Фура шла вдалеке, маленькая, как жук.

Никита встал. Ноги держали. Он потоптался, согнул колени, разогнул. Кровь пошла. Больно, потом терпимо.

Достал воду. Глоток. Холодная, ледяная почти. Зубы свело. Съел кусок батона - сухой, жёсткий. Жевал медленно.

Пересчитал деньги. Три тысячи шестьсот тридцать семь. Записал в блокнот. Хватит на автобус до Ростова и на два-три дня еды. Если не брать гостиницу. Если не случится ещё что-нибудь.

Убрал блокнот. Убрал деньги.

Закурил. Утренняя. Дым стоял в холодном воздухе, не рассеивался. Никита смотрел на дорогу.

Абонент не существует. Это он знал. Адрес - не знал. Адрес мог существовать. Дом, квартира, дверь. За дверью - кто-то. Может, она. Может, нет.

Он мог бы не ехать. Встать и пойти обратно, на север, на Миллерово, на Россошь, на Воронеж. Мог бы найти работу где-нибудь по дороге - мотель, заправка, склад. Мог бы остаться. Он умел оставаться - четыре дня у Шатуна доказали.

Но стоять нельзя. Это он тоже знал. Стоять на месте - это то, чего он не умел. Не потому что мужество. Не потому что надежда. Тело не умело стоять. Ноги шли. Они шли от Узловой, от Тулы, от Ельца, от Задонска, от Воронежа, от Россоши, от Каменска. Они не останавливались. Это было не решение. Это было устройство.

Никита затушил сигарету. Надел рюкзак. Застегнул обе лямки.

Вышел из остановки.

Трасса. М4. Юг. Сто пятьдесят километров до Ростова.

Никита пошёл. Не поднимая руки. Просто шёл. По обочине, по серой траве, мимо столбов, мимо знаков, мимо степи. Шаг, ещё шаг. Кроссовки мокрые, ноги мёрзли, рюкзак давил на плечи.

Розовая полоса на востоке расширилась. Степь посветлела. Трава стала рыжей, потом золотой - на минуту, пока солнце было у горизонта. Потом солнце ушло в облака, и степь снова стала серой.

Никита шёл.

Глава 10. Попутка

Кафе стояло у трассы, за заправкой. Одноэтажное, кирпичное, с пластиковой вывеской «У Дона». Буква «Д» перегорела, светилось «У она». Рядом — стоянка для фур, три штуки, одна с работающим двигателем.

Никита дошёл до него за два часа.

Два часа по обочине от той остановки, где провёл ночь. Ноги двигались ровно, без мысли. Кроссовки высохли от ходьбы, но левый тёр пятку — мозоль, новая, вчера не было. Машины шли мимо, он не поднимал руку. Просто шёл.

Потом увидел заправку — «Лукойл», навес, магазин. За ней — кафе. Из трубы на крыше шёл дым. Никита свернул со стоянки на асфальтовую дорожку и толкнул дверь.

Внутри было тепло. По-настоящему тепло — не как в автобусе или в кабине попутки, а густо, плотно. Пахло жареным луком и чем-то мясным. Пол — плитка, серая с разводами. Столы — пластиковые, белые, с клеёнкой. Стойка у дальней стены, за ней женщина в фартуке. Телевизор на кронштейне — новости, без звука.

Народу мало. Дальнобойщик у окна — лысый, в свитере, ел суп. Двое мужиков за угловым столом, тарелки пустые, пили чай. У стены — никого.

Никита сел у стены. Положил рюкзак на соседний стул. Меню — ламинированный лист на столе. Чай — 50 руб. Каша овсяная — 80. Яичница — 120. Суп дня — 150.

Подошла женщина из-за стойки. Лет сорок пять, полная, руки красные.

— Что будешь?

— Чай. И кашу.

Она кивнула, ушла. Никита расстегнул куртку. Потом вторую — запасную, которую надел поверх ночью. Снял, положил на рюкзак. В одной куртке стало легко. Тепло заходило в тело медленно, слой за слоем. Сначала руки, потом грудь, потом ноги. Ноги грелись дольше всего.

Женщина принесла чай в стакане с подстаканником — металлическим, советским, тяжёлым. Таких Никита не видел лет десять. У Зинаиды Павловны были похожие. Чай тёмный, пакетный, с двумя кусками сахара на блюдце. Никита размешал оба. Глоток — горячий, сладкий, обжёг нёбо. Нормально.

Каша пришла через три минуты. Тарелка белая, каша густая, с куском масла сверху. Масло таяло, растекалось жёлтым пятном. Никита ел медленно. Ложка за ложкой. Каша была безвкусная, но горячая. Масло придавало что-то — не вкус, а ощущение жирности, сытости.

Съел всё. Допил чай. Заказал второй стакан.

Сидел.

За окном — трасса. М4. Машины шли в обе стороны, обычным потоком. Легковые, фуры, иногда автобус. Небо серое, низкое, без движения. Первое ноября. Пятница.

Никита достал деньги. Пересчитал под столом. Три тысячи шестьсот тридцать семь. Минус чай, каша, второй чай. Пока не знал сколько. Спросит на выходе.

Тело отпускало. Ночь на остановке, холод, бессонница — всё это уходило, замещалось теплом и кашей. Никита откинулся к стене, вытянул ноги. Левая кроссовка тёрла — он ослабил шнурок. Потолок белый, с пятном от протечки в углу. Радиатор под окном щёлкал, грелся.

Он мог бы сидеть здесь долго. Никуда не идти. Просто сидеть, пить чай стакан за стаканом, смотреть в окно.

Никита выпрямился. Нет.

Дверь кафе открылась. Вошла девушка.

Рыжие волосы — первое, что он увидел. Не яркие, не крашеные — медные, тусклые, собранные в хвост. Куртка тёмно-зелёная, джинсы, кроссовки, тканевая сумка через плечо. Тонкая, подвижная. Лицо — веснушки, даже в ноябре. Глаза — не разглядел, далеко.

Она подошла к стойке, заказала что-то негромко. Женщина в фартуке кивнула. Девушка повернулась, окинула зал. Взгляд скользнул по дальнобойщику, по мужикам с чаем, остановился на Никите — на секунду. Не задержался. Она села через два стола от него, у окна. Положила сумку на колени.

Никита смотрел в свой чай. Второй стакан, уже тёплый. Девушка не имела значения. Люди входили и выходили из придорожных кафе, это нормально.

Ей принесли чай и бутерброд — хлеб с сыром, толстый. Она ела, глядя в окно. Откусывала аккуратно, жевала. Достала телефон, посмотрела экран, убрала.

Никита допил чай. Подошёл к стойке. Женщина сказала: сто восемьдесят. Чай пятьдесят, каша восемьдесят, чай пятьдесят. Никита заплатил двумя сотенными. Сдача — двадцать. Три тысячи четыреста пятьдесят семь.

Он стоял у стойки и не уходил. Куда. На трассу. Голосовать. Сто пятьдесят километров до Ростова. Можно попутками — два-три часа. Можно на автобусе — тысяча восемьсот.

— До Ростова попутку отсюда ловят? — спросил он женщину.

— А то. Вон, на выезде встань, где знак. Ловят, да.

Никита кивнул. Надел запасную куртку, застегнул основную. Взял рюкзак.

— Тоже в Ростов?

Голос — за спиной. Негромкий, спокойный. Никита обернулся. Рыжая стояла у своего стола, стакан в руке, смотрела на него. Прямо, без улыбки.

— Да, — сказал Никита.

— Я тоже. Могли бы вместе поймать — вдвоём останавливаются охотнее. Девушка плюс парень — не страшно.

Никита помолчал. Девушке было лет двадцать шесть или двадцать семь. Говорила ровно, без нажима. Голова чуть наклонена набок — слушает, хотя он ещё ничего не ответил.

— Я сам, — сказал Никита.

Она кивнула. Без обиды, без вопроса. Отпила чай. Села обратно.

Никита вышел из кафе.

На улице было холодно. Ветер с юга, сухой, с пылью. Никита прошёл мимо заправки, встал у знака на выезде. Белый круг, красная полоса — конец населённого пункта. За знаком — трасса, прямая, до горизонта.

Поднял руку.

Машины шли. Легковые — не останавливались. Фура — прошла мимо. Ещё одна легковая. Микроавтобус — мигнул аварийкой, но не остановился. Никита стоял. Рука на весу, рюкзак на спине. Пятнадцать минут. Двадцать.

Из кафе вышла рыжая. Прошла мимо, метрах в десяти, к заправке. Зашла в магазин при заправке. Вышла с бутылкой воды. Встала у своего края обочины, дальше по трассе, метрах в тридцати. Тоже подняла руку.

Никита смотрел на трассу. Не на неё.

Прошло ещё десять минут. Остановился «Хёндай» — серый, с ростовскими номерами. Водитель опустил окно.

— До Белой Калитвы довезу. Километров семьдесят.

Никита подошёл. Рюкзак — на заднее сиденье. Сел спереди. Водитель — мужик лет тридцати пяти, в очках, пуховик. Поехали.

Белая Калитва. Город на холмах, река внизу, мост. Водитель высадил у поворота на объездную.

— Дальше — прямо, к Шахтам. Оттуда в Ростов — рукой подать.

Никита поблагодарил. Вышел. Рюкзак на плечи. Встал на обочине.

Трасса пустела. Поток стал реже — время к полудню, между утренним и дневным потоками. Никита стоял и смотрел на машины. Редкие, быстрые. Ни одна не снижала.

Через двадцать минут на обочину подъехал белый микроавтобус. «Газель», пассажирская. Водитель открыл дверь.

— До Шахт. Двести рублей.

Маршрутка. Никита заглянул внутрь. Четыре человека — женщина с сумками, старик, двое парней в спецовках. И — рыжая. На заднем сиденье, у окна, сумка на коленях. Она смотрела в окно. Не на Никиту.

Никита сел на свободное место. Через ряд от неё, ближе к двери.

Маршрутка поехала.

Он не обернулся. Смотрел вперёд, на дорогу через лобовое стекло. Степь по обеим сторонам — ровная, рыжая, пустая. Небо низкое. Асфальт с трещинами.

Через полчаса маршрутка остановилась у заправки. Водитель вышел покурить. Пассажиры — кто остался, кто вышел размять ноги. Никита вышел. Закурил. «Пётр I», из пачки — восьмая или девятая.

Рыжая тоже вышла. Стояла у заправки, пила воду из бутылки. Не подходила. Потом достала из сумки пачку сигарет — тонких, белых, — закурила. Стояла в пяти метрах, лицом к дороге.

— Далеко? — спросила она. Не поворачиваясь. Как будто спрашивала трассу.

— В Ростов.

— Я тоже. — Пауза. — К знакомым?

— По делу.

— По делу… — повторила она тихо, как будто пробуя слово.

Затянулась. Дым ушёл вбок, ветром.

— Марина, — сказала она.

— Никита.

Она повернула голову. Посмотрела на него — прямо, глаза карие, тёмные. Веснушки на переносице, на скулах, мелкие.

— Холодно ночью было?

Никита посмотрел на неё. Она видела его утром, в кафе. Видела куртку поверх куртки, щетину, круги под глазами.

— Нормально, — сказал он.

Марина не стала спорить. Докурила. Бросила бычок в урну — точно, с трёх метров. Зашла обратно в маршрутку.

Никита постоял ещё минуту. Затушил сигарету. Сел обратно. На то же место, через ряд.

Шахты. Город у трассы, промышленный, серый. Маршрутка остановилась у автостанции. Двести рублей — Никита отдал водителю. Три тысячи двести пятьдесят семь.

Вышел. Площадь перед автостанцией — лавки, ларёк, расписание на стенде. От Шахт до Ростова — восемьдесят километров. Час на машине. Можно попуткой. Можно автобусом — расписание: 14:30, билет 350.

Сейчас — час дня. Полтора часа ждать.

Никита зашёл в ларёк. Купил: батон (45 руб.), банку тушёнки маленькую (89 руб.), воду (39 руб.). Итого 173. Три тысячи восемьдесят четыре.

Сел на лавку у автостанции. Разломил батон, открыл тушёнку ключом на банке. Ел руками — отламывал хлеб, зачерпывал тушёнку. Мясо солёное, жирное, с желе. Хлеб мягкий, свежий. Нормально.

Марина сидела на соседней лавке. Через три метра. Ела что-то из своей сумки — яблоко, зелёное, кислое на вид. Откусывала, смотрела перед собой.

Она не подсаживалась. Не заговаривала. Просто была рядом — на той же станции, на той же лавке, в том же направлении.

Никита жевал хлеб. Наблюдал краем глаза. Марина доела яблоко, бросила огрызок в урну. Достала телефон, набрала что-то, убрала. Подтянула ноги на лавку, обхватила колени. Сидела.

Лёгкая. Слово всплыло само. Она двигалась легко — без суеты, без лишних движений. Как будто воздуха вокруг неё было больше, чем вокруг других.

Никита убрал пустую банку в урну. Вытер руки о джинсы. Сел обратно.

— Ты тоже на автобус в два тридцать? — спросила Марина. Не повернулась — спрашивала через воздух, через три метра между лавками.

— Нет. Попуткой.

— Я тоже думала попуткой. Дешевле.

Никита не ответил. Посидел минуту. Встал, взял рюкзак. Пошёл к выезду из города — на трассу, к обочине.

Встал у знака. Поднял руку. Машины шли — редко. Ветер тянул через дорогу пыль и обрывок пакета. Никита стоял.

Через пять минут Марина встала на обочине. Дальше по трассе, метрах в двадцати. Подняла руку. Стояла, подбрасывая телефон в ладони.

Легковая — мимо. Фура — мимо. Ещё легковая. Минивэн.

Остановилась тёмно-синяя «Шкода». Водитель — женщина, лет пятидесяти, в шарфе, в салоне пахло ванилью.

— До Ростова, — сказала она. — Одна?

Она обращалась к Марине. Марина повернулась к Никите. Два шага — от себя к нему.

— Вместе, — сказала Марина женщине. И Никите: — Ладно?

Никита стоял. Рюкзак на спине, рука опущена. Марина смотрела ему в глаза. Без просьбы, без нажима. Просто ждала.

— Ладно, — сказал Никита.

Он не знал, почему сказал. Она не давила. Не уговаривала. Просто стояла рядом — как стояла весь день. На том же выезде, на той же обочине, в том же направлении. Сказать «нет» значило бы объяснять зачем «нет». А объяснять было нечего.

Сел на заднее сиденье. Марина — рядом, у другой двери. Рюкзак — в ногах. Сумка Марины — на коленях.

Поехали.

Женщину звали Тамара Ивановна. Она ехала из Каменска в Ростов, к дочери. Рассказывала — негромко, ровно, не ожидая ответов. Дочь работает в банке, внуку три года, дом в Каменске продаёт, но покупателей нет. Марина слушала, кивала, задавала вопросы — короткие, точные.

— А дочь давно в Ростове?

— Пятый год. Как замуж вышла.

— Скучаете?

— А то.

— А вы к кому? — спросила Тамара Ивановна, глянув в зеркало на Марину.

— К подруге. Давно звала.

— Подруга — это хорошо.

Никита молчал. Смотрел в окно. Степь кончалась. Появились лесополосы — низкие, облетевшие. Посёлки стали чаще. Дорога шла ровно, без подъёмов, без спусков. Машин больше. Указатель: Ростов-на-Дону — 65 км.

Шестьдесят пять километров.

Он подумал об этом и ничего не почувствовал. Цифра на знаке. Белые буквы на зелёном фоне. Шестьдесят пять. Меньше часа.

Тамара Ивановна включила радио. Музыка — что-то из девяностых, «Любэ» или похожее. Негромко. Марина откинулась на сиденье, закрыла глаза.

Никита смотрел в боковое окно. Отражение — его лицо, бледное, щетина, тень под правым глазом. За отражением — поля, столбы, знаки.

— Ты откуда? — спросила Марина. Глаза закрыты, голос тихий.

— С севера.

— Далеко ехал?

— Да.

Она не открыла глаза. Не стала уточнять. Помолчала. Потом:

— Я из Воронежа. Еду в Ростов к подруге.

Никита не ответил. Воронеж. Он провёл в Воронеже четыре дня. Мотель, Шатун, каша по утрам. Неделю назад. Как будто месяц.

— Подруга… — Марина открыла глаза, посмотрела в потолок машины. — Давно не виделись. Года три. Она звала, я всё откладывала. Потом подумала — чего ждать.

Никита молчал. Тамара Ивановна рассказывала что-то водительскому зеркалу — про внука, про садик, про воспитательницу. Марина кивала, глядя в боковое окно.

— У подруги история, — сказала Марина. Негромко, как будто продолжала мысль. — Она потеряла ребёнка. Не так — не умер. Отдала. Давно, ей было лет двадцать. Не могла тянуть — ни денег, ни квартиры, ни мужика. Отдала в детский дом.

Тамара Ивановна притихла. Радио играло.

— И что? — спросила Тамара Ивановна через паузу. — Нашла потом?

— Не знаю, — сказала Марина. — Она не искала. Боялась, наверное. Что скажет — «зачем пришла». Или — «не приходи».

Никита смотрел в окно. Поле, посадка, поле. Забор, дом, забор. Посёлок.

Марина замолчала. Потом добавила:

— Она говорила: самое страшное — не что он где-то. А что он может искать, а она не узнает.

Тишина. Радио. Гул двигателя.

Никита не пошевелился. Руки лежали на рюкзаке, в ногах. Руки ровные, спокойные. Внутри — ничего. Пустая строчка. Марина рассказывала про подругу. Подруга отдала ребёнка. Ребёнок мог искать. Это не про него. Это не должно быть про него. Это история чужого человека, рассказанная другому чужому человеку в машине на трассе.

Он посмотрел на Марину. Она глядела перед собой, спокойно, без выражения. Не следила за его реакцией. Не проверяла.

— Грустно, — сказала Тамара Ивановна.

— Да, — сказала Марина. — Грустно.

Замолчали. Радио пело. Указатель: Ростов-на-Дону — 40 км.

Марина напевала.

Тихо, почти неслышно — мотив без слов. Что-то простое, несколько нот, по кругу. Как детская песенка, только без слов — просто «м-м-м», «ла-ла», «м-м». Она смотрела в окно, подбородок на ладони, и напевала. Тамара Ивановна не обращала внимания. Никита слышал.

Мотив крутился — три ноты вверх, две вниз, повтор. Простой, легко запоминающийся. Марина напевала его так, как напевают, не думая, — фоном, привычкой.

Никита отвернулся к окну. Ростов приближался. Пригороды — многоэтажки на горизонте, промзоны, рекламные щиты. Трасса расширилась, стала четырёхполосной. Машин — больше. Светофоры.

Указатель: Ростов-на-Дону. Он приехал. Или почти приехал.

Тамара Ивановна сворачивала на объездную.

— Мне на Западный. Вам куда?

— Где удобно, — сказала Марина. — Можно у поворота на центр.

Тамара Ивановна кивнула. Через десять минут — перекрёсток, светофор, торговый центр с пустой парковкой.

— Вот тут.

Марина вышла первой. Никита — за ней. Рюкзак, лямки. Ноябрьский ветер — теплее, чем утром. Или казалось.

— Спасибо, — сказала Марина в окно Тамаре Ивановне.

— Удачи, ребят.

«Шкода» уехала.

Никита стоял на тротуаре. Марина стояла рядом. Два метра между ними. Перекрёсток. Машины. Многоэтажки. Ростов.

— Ну, — сказала Марина. — Приехали.

Никита кивнул.

— Тебе куда? — спросила она.

— Разберусь.

Марина посмотрела на него. Голова набок. Карие глаза, веснушки, спокойный взгляд.

— Ладно, — сказала она. — Я к подруге.

Она помолчала. Достала из сумки ручку, оторвала уголок от чека. Написала номер. Протянула Никите — молча, не глядя в глаза.

Никита взял. Посмотрел — десять цифр, мелкий почерк. Убрал в карман куртки.

Подняла руку — коротко, ладонью, — и пошла по тротуару. Тканевая сумка через плечо, рыжий хвост, зелёная куртка. Лёгкая походка. Не обернулась.

Никита стоял.

Ростов-на-Дону. Он приехал.

Он достал из кармана рюкзака справку. Развернул. Шолохова, 14, квартира 3. Корнева Наталья Александровна. Бумага мягкая, тёплая от тела — лежала у спины, в рюкзаке.

Девятьсот с лишним километров. Восемь дней.

Он стоял на тротуаре и смотрел на справку. Буквы, адрес, штамп. То же, что в блокноте, — только на казённой бумаге, с печатью. Семнадцать лет.

Абонент не существует. Но адрес — вот он. Улица, дом, квартира. Где-то в этом городе. Может быть, в часе ходьбы. Может быть, через три автобусные остановки.

Никита сложил справку. Убрал.

В кармане куртки — бумажка с номером Марины. Десять цифр.

Три тысячи восемьдесят четыре рубля. Справка. Адрес. Город.

Никита застегнул рюкзак. Надел лямки. Пошёл к ближайшей остановке — узнать, какой автобус идёт до улицы Шолохова.

Глава 11. Порог

Автобус до улицы Шолохова не шёл.

Никита стоял у остановки — бетонный козырёк, расписание за мутным стеклом. Маршрут 67 — Западный — Центр — Нахичевань. Маршрут 98 — Сельмаш — вокзал. Ни одного с нужным названием. Он провёл пальцем по стеклу, стирая пыль. Буквы плыли. Номера, улицы, интервалы — чужой город, чужая сетка.

Подошёл мужик с пакетом, встал рядом.

— Шолохова — это какой район? — спросил Никита.

— А тебе какая Шолохова? Улица длинная, кусками. Начало — Западный, дальше за Темерник уходит.

— Дом четырнадцать.

— Это ближе к началу, к Стачки. Двадцать второй автобус, но он тут не ходит. Тебе до Стачки доехать, потом пересесть.

— До Стачки — какой?

— Семьдесят шестой. Или маршрутка — сто двадцать первая. Маршрутка быстрее.

Никита кивнул. Мужик сел в подъехавший автобус, уехал.

Маршрутки не было. Никита стоял. Ветер, ноябрьский, с юга, но в городе холоднее — тянуло между домами. Многоэтажки, серые, панельные, с балконами. Магазин «Магнит», аптека, шиномонтаж. Обычный город.

Темнело. Подошла маршрутка — сто двадцать первая. Тридцать пять рублей. Три тысячи сорок девять.

Где-то здесь — дом четырнадцать. Где-то здесь — квартира три. Где-то здесь, может быть, — Наталья Корнева. Или нет. Или давно нет.

Маршрутка остановилась у перекрёстка.

— Стачки, — сказал водитель.

Никита вышел. Площадь, торговый центр, подземный переход. Указателей на Шолохова — нет. Никита пошёл наугад, потом спросил у женщины с собакой. Она показала — направо, через квартал, потом налево.

Он шёл. Квартал, поворот, ещё квартал. Дома — пятиэтажки, старые, кирпичные, с палисадниками. Деревья — голые, тополя, листья на асфальте. Детская площадка — ржавая горка, качели. Никого.

Улица Шолохова. Табличка на углу дома — белая, синие буквы.

Никита остановился.

Дом два. Дом четыре. Чётная сторона — слева. Нечётная — справа. Дом шесть, дом восемь. Пятиэтажки, одинаковые, с подъездами. Фонарь у подъезда — горит. Лавка, урна.

Дом десять. Дом двенадцать.

Дом четырнадцать.

Кирпичный, пять этажей, три подъезда. Первый этаж — окна с решётками. Второй — свет в двух окнах, занавески. Подъезд — металлическая дверь, домофон. Над дверью — лампочка, жёлтая, тусклая.

Квартира три — первый этаж.

Никита стоял у палисадника. Рюкзак на спине, руки в карманах куртки. Левая рука — бумажка с номером Марины. Правая — пустая.

Окна первого этажа. Два — тёмные, задёрнутые. Одно — полоска света из-за шторы.

Он стоял и считал: что он скажет, если откроют. «Здравствуйте, я Никита». Нет. «Я ваш сын». Нет. «Я приехал из Узловой». Нет. Ни одна фраза не складывалась. Все были слишком длинные или слишком короткие. Все подразумевали, что за дверью — она. А за дверью мог быть кто угодно. Чужие люди. Другая фамилия. Переехала. Умерла. Не хочет.

Абонент не существует. Голос из трубки, позавчера. Мёртвый номер.

Никита постоял ещё минуту. Две. Холод заходил через подошвы — асфальт промёрз, мозоль ныла. Руки в карманах стыли. Щетина чесалась.

Он развернулся и пошёл обратно.

На углу Шолохова и какого-то проезда без таблички Никита остановился. Закурил. «Пётр I», седьмая в пачке. Дым ушёл вверх, в свет фонаря. Руки тряслись — от холода, не от другого.

Нет. От другого тоже.

Он простоял восемь дней, шестьсот километров, три маршрутки и четыре попутки, чтобы дойти до двери и не постучать. Стоял у палисадника как идиот. Считал фразы.

Что он скажет завтра? Утром. Когда светло, когда нормальный час, когда можно стучать в чужую дверь. Утром будет легче. Или не будет.

Он достал телефон. Нажал кнопку — экран не загорелся. Батарея. Выключен с позавчера. Может быть, ещё есть заряд — если включить. Может быть, нет.

Три тысячи сорок девять рублей. Гостиница — тысяча, полторы. Ночевать на улице — минус три к утру. Бумажка в кармане, десять цифр.

Никита включил. Экран загорелся — белый, логотип, загрузка. Семьдесят два процента. Ладно.

Сеть нашлась через минуту. Одно сообщение — реклама от оператора. Больше ничего.

Он достал бумажку из кармана. Десять цифр, мелкий почерк. Набрал.

Гудок. Второй. Третий.

— Да?

Голос Марины. Ровный, без удивления. Как будто ждала.

— Это Никита.

— Да, я поняла. — Пауза. — Ты нашёл, куда ехал?

— Нашёл.

— И?

— Поздно. Стучать поздно.

— Который час?

Никита посмотрел на экран. Семнадцать сорок. Не поздно. Не ночь. Обычный вечер.

— Рано, — сказала Марина. — Пять сорок.

Никита молчал. Она ждала.

— Мне негде, — сказал он. И добавил, не зная зачем: — Я дошёл до двери и не постучал.

Тишина в трубке. Гул города за спиной — машины, чей-то голос, сигнал.

— Ты где стоишь? — спросила Марина.

— Шолохова, угол. Какой-то проезд.

— Это рядом. Я у подруги, минут пятнадцать пешком. Пойдёшь?

— Куда?

— Ко мне. К подруге. Чай, батарея, диван. Завтра пойдёшь стучать.

Никита стоял. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Он бросил.

— Ладно, — сказал Никита.

— Стой на месте, я выйду.

Она повесила трубку.

Марина пришла через пятнадцать минут. Зелёная куртка, тканевая сумка, рыжий хвост. Шла быстро, руки в карманах, голова втянута в воротник.

— Привет, — сказала она. Без улыбки, но без равнодушия — как здороваются с тем, кого видели утром.

— Привет.

Она посмотрела на него — сверху вниз, хотя была ниже. Оценила. Рюкзак, куртка поверх куртки, щетина, круги.

— Пошли.

Они шли молча. Те же дворы, те же подъезды — только теперь вдвоём. Марина шла чуть впереди — не оборачивалась, но шаг держала такой, чтобы Никита не отставал.

Подъезд. Домофон. Марина набрала код — четыре цифры, быстро. Дверь открылась. Лестница, первый этаж. Дверь — деревянная, старая, с глазком. Марина достала ключ.

— Подруга на работе до девяти, — сказала она. — Разрешила.

Квартира. Прихожая — узкая, вешалка, зеркало. Запах — чужой, женский, что-то цветочное. Кухня — слева, свет из окна. Комната — прямо, тёмная.

Марина щёлкнула выключатель на кухне. Лампа — тёплая, жёлтая. Стол, две табуретки, электрочайник, холодильник с магнитами. Окно — во двор, темно.

— Садись. Чай?

— Да.

Никита снял рюкзак. Поставил в углу. Снял верхнюю куртку, потом основную — оставил на спинке табуретки. Сел. Стол — клеёнка, голубая, с узором. Солонка. Сахарница.

Марина включила чайник. Достала две кружки — белые, с трещинами на эмали. Бросила пакетики. Стояла у окна, ждала, пока закипит.

— Далеко шёл?

— Что?

— Откуда ты ехал. Ты сказал — «с севера».

— Из Тулы. Не из Тулы — рядом. Узловая. Город такой.

— Знаю. Узел железнодорожный.

— Да.

Чайник закипел. Марина налила. Поставила кружку перед Никитой. Села напротив. Обхватила свою кружку ладонями, подула.

— Узловая — это далеко.

— Девятьсот километров.

— Девятьсот километров, — повторила Марина. Тихо, как будто пробуя расстояние на вкус. — На чём ехал?

— На всём. Попутки, маршрутки. Пешком.

— Пешком тоже?

— Местами.

Марина отпила чай. Посмотрела на Никиту — прямо, без улыбки. Карие глаза, веснушки на переносице. Голова чуть набок.

— У меня был знакомый, — сказала она. — Не близкий, через людей. Он шёл пешком из Саратова в Самару. Сто километров. Искал отца. Отец уехал, когда ему было шесть.

Никита держал кружку. Чай обжигал пальцы. Он не поставил.

— Нашёл?

— Нашёл. Отец открыл дверь и сказал: «Ты кто». Не «зачем пришёл» — «ты кто». Не узнал.

Тишина. Холодильник гудел. За окном — голоса, далёкие, дворовые.

— Потом узнал? — спросил Никита.

— Потом — да. Сели, поговорили. Чай вроде пили. Знакомый рассказывал: «как будто к соседу зашёл». Ни слёз, ни криков. Просто два мужика за столом. Один старый, один молодой.

— И что потом?

— Потом уехал обратно. Больше не приезжал.

— Почему?

— Не знаю. Может, хватило. Может, не того ждал.

Марина допила чай. Встала, налила ещё. Вернулась.

— Ты к кому ехал? — спросила она. Спокойно, как спрашивают про погоду.

Никита помолчал. Решение из блокнота — никому не говорить. Работало шесть дней. Серому не сказал, Шатуну не сказал, Тамаре Ивановне не сказал. Четыре слова: «В Ростов. По делу.» Хватало.

— К матери, — сказал Никита.

Он не знал, почему сказал. Слово вышло само — короткое, прямое, обычное. К матери. Как будто он ехал к матери из командировки. Как будто это нормально.

Марина не переменилась в лице. Не удивилась, не подалась вперёд. Сидела так же — кружка в ладонях.

— Давно не виделись?

— Семнадцать лет.

Тишина.

— Семнадцать… — повторила Марина. Голос ровный, без нажима.

Никита смотрел в чай. Тёмный, пакетный, с двумя ложками сахара. Кухня чужая, тёплая, с запахом стирального порошка из ванной. Чужие магниты на чужом холодильнике — Сочи, Анапа, кот с надписью «Держись».

— Она знает, что ты едешь?

— Нет. Я не звонил. Номер мёртвый.

— Мёртвый?

— Абонент не существует. Номер из справки. Справке семнадцать лет.

Марина кивнула. Помолчала. Потом:

— Подруга моя — та, про которую в машине рассказывала — она тоже номер потеряла. Ребёнок рос, а номер менялся. Город менялся. Фамилия, может быть. Она говорила: «я даже не знаю, как его зовут теперь». Имя-то при рождении одно, а приёмные могли поменять.

Никита не шевельнулся. Кружка в руках. Тепло уходило.

— Тебя так и зовут? — спросила Марина. — Никита?

— Так и зовут.

— С рождения?

— Не знаю. Наверное. Менять не меняли.

Марина наклонила голову — ещё чуть, ещё на градус. Смотрела.

— Девятьсот километров, справка, номер мёртвый, — повторила она тихо, как будто пробуя на вкус. — Как сюжет.

— Это не сюжет.

— Я знаю.

Замолчали. Марина встала, подошла к окну. Посмотрела во двор — темно, фонарь, лавка, дерево. Начала напевать — тихо, без слов. Тот же мотив. Три ноты вверх, две вниз, повтор. Негромко, на выдохе, привычкой.

Никита слушал. Мотив был простой, детский почти, и от этого вязкий — цеплялся, крутился в голове.

Марина перестала. Повернулась.

— А ты знаешь, что скажешь? Когда откроют?

— Нет.

— Может, и не надо знать. Может, само скажется.

— Или не скажется.

— Или не скажется, — согласилась Марина.

Она села обратно. Локти на стол, подбородок на сцепленные пальцы. Смотрела на Никиту — не в глаза, а чуть ниже, на руки, на кружку.

— Ты как из Узловой ехал? Один?

— Один.

— Всё время?

— Подвозили. Люди. Один мужик на фуре вёз. Потом… В одном месте пожил. Три дня.

— У кого?

— Мотель такой, на объездной. Мужик один держал. Кормил, комнату дал. Работу предлагал.

Марина слушала. Не перебивала. Глаза спокойные.

— Хороший мужик? — спросила она.

Никита подумал.

— Хороший. Суп варил. Пирожки лепил. Собака у него.

— И ты ушёл.

Не вопрос. Утверждение. Марина сказала это так, будто знала. Будто это было очевидно — что он ушёл.

— Ушёл, — подтвердил Никита.

— Почему?

Он помолчал. Почему. Потому что рюкзак оказался в кладовке. Потому что справку переложили в ящик. Потому что ещё день — и остался бы. Потому что каша утром и телевизор вечером, и собака у порога, и «сынок».

— Задержался бы, — сказал Никита.

— Это плохо?

— Для меня — да.

Марина не стала уточнять. Посидела, допила чай. Встала, ополоснула кружку под краном. Движения точные, привычные — как будто в этой кухне жила всегда.

— У знакомой моей, — сказала она, стоя спиной, — муж был из детдома. Она рассказывала: он из каждого дома уходил. Из съёмных квартир, от друзей, от родни жены. Не ссорился — просто однажды утром его не было. Тихо, аккуратно. И всегда что-то оставлял — деньги на столе, или записку, или вещь какую-нибудь. Как будто платил за постой.

Никита перестал дышать.

На секунду. На две. Потом — вдох, ровный, тихий.

Марина повернулась. Посмотрела на него — спокойно, без выражения.

Никита не ответил. Не нужно было.

Она кивнула. Не стала развивать. Вытерла руки полотенцем — белым, чужим, с вышитой розой. Повесила обратно.

— Есть хочешь?

— Нет.

Марина посмотрела на него. Встала, открыла холодильник. Достала масло, сыр, помидор. Хлеб — из пакета на столе. Нарезала бутерброды. Четыре: два ему, два себе. Поставила тарелку.

Никита взял. Откусил. Хлеб мягкий, масло солёное, помидор — зимний, безвкусный, но холодный. Нормально.

Ел молча. Марина ела напротив. Тишина — не тяжёлая, не неловкая. Просто тишина. Двое людей едят бутерброды на чужой кухне.

— Спасибо, — сказал Никита.

Марина кивнула.

— Подруга приедет в девять. Диван в комнате — раскладной. Завтра утром пойдёшь.

— Утром.

— Рано не ходи. Часов в десять. В десять нормально — не рано, не поздно.

Никита кивнул. Десять. Завтра. Утром. Дом четырнадцать, квартира три. Тридцать шагов от палисадника до двери подъезда. Четыре ступеньки. Кнопка звонка.

Марина сидела напротив, подперев щёку ладонью. Смотрела. Голова набок.

— Ты правда девятьсот километров шёл, чтобы постучать в дверь? — спросила она.

— Да.

— Складно, — сказала Марина. Тихо, себе. И добавила: — Пойдём, покажу, где что.

Глава 12. Правда

Марина показала квартиру быстро. Коридор, ванная, комната. Диван раскладной, постельное в шкафу на верхней полке. Никита кивал. Квартира маленькая, двушка — кухня и две комнаты, одна закрытая. Обои в цветочек, линолеум, запах чужого быта — порошок, жареный лук, что-то ещё, кошачье.

— Кот есть? — спросил Никита.

— Кошка. У подруги. Алиса. Прячется.

Марина ушла на кухню. Никита стоял в комнате, рюкзак на полу у ног. Диван широкий, потёртый, вишнёвого цвета. Подлокотники в катышках. На стене — календарь за прошлый год, фотография моря. Окно во двор, фонарь за стеклом.

Он разложил диван. Бельё в шкафу — простыня, пододеяльник, подушка тонкая. Застелил. Сел. Достал телефон — семьдесят два процента. Двадцать один ноль три. Первое ноября.

Восемь дней назад он стоял на платформе в Узловой с рюкзаком и караваем с поминок.

Никита убрал телефон. Снял кроссовки — мозоль на левой пятке, присохла к носку. Оторвал аккуратно. Поставил кроссовки у батареи. Как в «Привале» — Борис Михалыч тогда велел так же.

Лёг. Потолок белый, с трещиной от угла к люстре. Люстра — три рожка, один без лампочки.

Тело устало. Голова нет.

Ключ в замке — Никита сел на диване. Голоса в коридоре — Марина и кто-то. Шорох пакетов.

Никита встал. Натянул свитер, сунул ноги в кроссовки, не завязывая. Вышел в коридор.

Женщина у порога — лет тридцать, круглое лицо, куртка-дутик, два пакета из «Магнита». Увидела Никиту — остановилась.

— Это Никита, — сказала Марина. — Это Оля.

Оля посмотрела на него секунду, кивнула.

— Привет. Тапки в ванной, зелёные.

Прошла на кухню с пакетами. Из-под закрытой двери второй комнаты мелькнул серый хвост — кошка.

Чай, печенье, двадцать минут. Оля зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Всё, я спать. Никита, полотенце — синее на крючке.

Ушла в свою комнату. Дверь закрылась. Тишина.

Никита и Марина на кухне. Часы на стене — круглые, белые, с щелчком каждую секунду. Двадцать один сорок семь.

Марина допила чай. Встала, ополоснула чашку. Налила ещё. Вернулась. Движения привычные — как будто жила здесь всегда. Так было и час назад. Каждый раз, когда она что-то делала на этой кухне, получалось точно — где нож, где полотенце, куда поставить.

— Она нормальная, — сказала Марина. — Оля. Мы в Воронеже учились вместе. Давно.

Никита кивнул.

Тишина. Часы. За окном — двор, фонарь, дерево без листьев.

Марина сидела, подперев щёку ладонью. Голова чуть набок. Не смотрела на него — смотрела в чашку. Ждала или не ждала — непонятно.

Никита крутил свою чашку. Круг, ещё круг. Чай остывал.

— Я не всё рассказал, — сказал Никита.

Марина не подняла глаз. Секунда. Потом — кивок. Маленький, почти незаметный.

— Вечером, — продолжил он. — Я сказал — к матери. Справка. Мотель. Но не всё.

— Не обязательно.

Голос ровный. Без нажима. Без любопытства. Без ничего — просто слова.

Никита помолчал. Не обязательно. Можно встать, пойти в комнату, лечь на чужой диван. Утром в десять — дом четырнадцать, квартира три. Можно не рассказывать. Он и не собирался. На обочине за Воронежем решил — никому. Шесть дней работало.

Он посмотрел на свои руки на столе. Тонкие, с обкусанными ногтями. Костяшки сухие, обветренные. Руки, которые тащили рюкзак девятьсот километров.

— Я из детдома, — сказал Никита.

Произнёс — и ничего не произошло. Часы тикали. Холодильник гудел. Марина сидела.

— До семи лет. Потом забрали. Зинаида Павловна и Пётр Андреевич. Они учителя были. Пенсионеры. Взяли последним, самым поздним.

Марина слушала. Руки вокруг чашки.

— Я плохо помню детдом. Запах. Хлорка и каша. И коридор длинный, линолеум зелёный. И что ночью кто-то всегда плакал, но не я.

Он говорил ровно. Факт за фактом. Не жаловался — перечислял. Как расходы в блокноте: хлорка, каша, коридор, линолеум.

— Зинаида Павловна приходила три раза. Первый раз — посмотрела. Второй раз — принесла книжку. Третий раз — забрала.

— Какую книжку? — спросила Марина.

Никита моргнул.

— Не помню. Толстую. С картинками. Может, сказки.

— Не помнишь.

— Нет.

Тишина.

— Они хорошие были, — сказал Никита. — Режим, расписание, уроки. Пётр Андреевич по утрам делал зарядку, заставлял меня тоже. Зинаида Павловна пекла. Много пекла. Пирог на подоконнике, каждое воскресенье.

Он замолчал. Пирог на подоконнике. Остывает. «Не трогай, горячий». Ему восемь, на кухне пахнет тестом и яблоками, и всё правильно, и всё чужое.

— Пётр Андреевич умер два года назад. Зинаида Павловна — одиннадцать дней.

— Одиннадцать?

— Двадцатого октября. Я уехал двадцать третьего.

Марина посчитала. Не вслух — по глазам было видно, что считает.

— Через три дня после…

— Да. Дом продали. Наследники — племянница её. Я не наследник. Юридически — никто.

Марина не сказала «мне жаль». Не сказала ничего. Отпила чай.

Никита встал. Подошёл к окну. Стоял спиной к ней.

— Я нашёл справку в её вещах, — сказал он. — В пакете с документами. Справка ЗАГС. Адрес матери. Настоящей. Наталья Александровна Корнева. Ростов-на-Дону, Шолохова четырнадцать, квартира три. Справке семнадцать лет.

— И ты поехал.

— И я поехал. Не позвонил — номер старый. Не написал. Просто сел на электричку и поехал.

— Почему не позвонил?

Никита помолчал. За окном проехала машина — фары скользнули по потолку кухни, ушли.

— Потому что если позвонить — она может сказать «не приезжай». И тогда ехать некуда.

Марина молчала. Никита вернулся к столу. Сел. Чай совсем остыл.

— На вокзале в Туле меня обокрали, — сказал он.

Это было легче. Факт. Действие. Не чувство.

Рассказал про Лёшу — мелкий, глаза косые, трогал за плечо. Одиннадцать тысяч. Марина наклонила голову, повторила тихо: «Лёша» — пробуя имя на вкус. Никита пожал плечами, продолжил.

Андрей на фуре. Кормил, потом давил. За него решал. Никита ушёл на заправке. Пятьсот рублей на сиденье.

Марина чуть улыбнулась — тень улыбки, уголок рта.

— За бутерброды?

— За бутерброды. За чай. Не знаю.

Борис Михалыч. Мотель. Три дня. Каша, телевизор, «сынок». Марина слушала — руки вокруг чашки, голова чуть набок. Не перебивала.

— На четвёртый день рюкзак — в кладовке. Справку переложил в свой ящик. «Чтоб не потерялось.»

Марина подняла глаза.

— Вымыл блюдце. Заправил кровать. Открыл засов — тихо, чтобы не скрипнул. Собака на крыльце скулила. Он не вышел.

— Может, слышал.

— Может.

Тишина. Длинная. Никита слушал, как тикают часы. Он никому этого не рассказывал — всего, целиком. А теперь сидит на чужой кухне ночью и говорит всё. Женщине, которую знает десять часов.

Марина встала. Включила чайник. Достала два новых пакетика — в тех, что были, чай кончился. Залила кипятком. Вернулась. Всё — молча, без слов, движения точные.

Она села. Смотрела в чашку. Потом подняла глаза — и Никита увидел, что она считает. Не вслух, не губами — глазами. Три имени. Три ухода. Что-то складывалось у неё, но она не сказала.

Молчание. Потом:

— Ты их записывал.

Не вопрос. Утверждение. Как тогда, вечером, — «и ты ушёл».

Никита не ответил. Секунда. Две.

— Откуда ты знаешь?

— Ты сказал — блокнот. Утром, в машине, когда я спросила откуда — ты достал блокнот и посмотрел адрес. И потом, когда рассказывал, — ты перечислял. Лёша, Андрей, Борис Михалыч. Как по списку. Люди, которые перечисляют по списку, обычно список записали.

Никита смотрел на неё. Марина смотрела в ответ — прямо, спокойно, без нажима.

Он встал. Пошёл в комнату. Рюкзак у дивана. Боковой карман, на молнии. Паспорт, справка, блокнот. Вернулся на кухню. Сел. Положил блокнот на стол.

Тонкий, в клетку, на пружине. Обложка мятая, углы закруглились от кармана. Никита открыл.

Первая страница — адрес: Ростов-на-Дону, ул. Шолохова, д. 14, кв. 3, Корнева Н.А. Мелкий почерк, синяя ручка.

Перелистнул. Расходы — столбик цифр, дат, названий. Электричка. Чай. Пирожок. Автобус. Потом пробел — дни в «Привале», ничего не записано. Потом снова цифры: заправка, автобус, «Магнит», буфет.

Ещё страница.

Три слова столбиком:

Косой

Серый

Шатун

Каждое подчёркнуто. Линия от первого ко второму, от второго к третьему. У «Косого» — крестик сбоку. Ниже — пустое место. Чистая клетка. Место для четвёртого.

Никита повернул блокнот к Марине.

Марина посмотрела. Не взяла — он не протягивал, просто повернул. Она наклонилась чуть вперёд. Голова набок. Читала.

Тишина.

— Клички, — сказала Марина. Тихо.

Никита кивнул. Не стал повторять вслух — они были на странице, она их прочитала.

— Первый — с вокзала. Глаза у него. Второй — дальнобой. Фамилия Серов. Третий — хозяин мотеля. Большой. Медведь.

— Ты их так запомнил.

— Записал утром, когда ушёл от Бориса Михалыча. На обочине. Сел, открыл блокнот и написал.

Марина смотрела на блокнот. На три слова. На линию между ними. На пустое место внизу.

Не сказала ничего.

Никита ждал. Он не знал, чего ждал. Может, вопроса. Может, объяснения. Может, того, что она скажет «ты ненормальный» или «зачем клички» или что-нибудь — любое слово, чтобы заполнить это место на странице, этот пустой квадрат.

Марина подняла глаза. Посмотрела на него. Спокойно. Без жалости, без удивления, без интереса — или со всем этим сразу, но так тихо, что не разобрать.

Потом протянула руку и закрыла блокнот. Аккуратно. Обложка к обложке. Положила перед Никитой.

— Чай остыл, — сказала она.

Встала. Взяла его чашку. Вылила в раковину. Налила горячий из чайника. Поставила.

Никита убрал блокнот со стола. Засунул в задний карман джинсов. Обложка тёплая — нагрелась от его рук.

Марина села. Пила чай. Никита пил чай. За окном — двор, фонарь, ночь. Двадцать два сорок один.

Тишина. Но другая. Не та, что была час назад, когда они сидели после бутербродов и Марина сказала «складно». Тогда тишина была — пауза. Сейчас — пустота. Он выговорился. Всё, что нёс девятьсот километров, лежало на столе между двумя чашками чая. Невидимое, но тяжёлое.

Никита почувствовал, что пуст. Не плохо-пуст, не хорошо. Как рюкзак, из которого всё вынули и положили рядом.

Марина сидела напротив. Подпирала щёку ладонью. Глаза карие, тёмные в кухонном свете. Волосы — медные, собранные в хвост, прядь у виска выбилась. Не убирала.

— Спасибо, — сказал Никита.

— За что?

Он не ответил. Не знал за что. За чай. За тишину. За то, что не сказала «бедный». За то, что закрыла блокнот и налила чай.

Марина кивнула. Как будто он ответил.

За стеной тихо — Оля спала. Кошка прошла по коридору, цокая когтями по линолеуму. Остановилась у кухни, посмотрела жёлтыми глазами, ушла.

Никита допил чай. Чашка пустая, тёплая. Поставил.

— Завтра в десять, — сказал он.

— В десять, — подтвердила Марина.

Он встал. Она осталась сидеть. В дверном проёме Никита обернулся. Марина смотрела в окно — двор, фонарь, дерево. Мотив — три ноты вверх, две вниз — она не напевала. Тишина была полная.

— Спокойной ночи, — сказал Никита.

— Спокойной.

Он прошёл в комнату. Лёг на диван. Простыня прохладная, подушка тонкая, пододеяльник пахнет чужим шкафом. За стеной — кухня, свет из-под двери. Марина ещё сидела.

Никита лежал, смотрел в потолок. Трещина от угла к люстре. Три рожка, один без лампочки.

Он рассказал всё. Впервые — всё. Не семьдесят процентов, не восемьдесят пять. Сто. Детдом, каравай, вокзал, Лёшу, Андрея, Бориса Михалыча, кладовку, блокнот, клички, линии между ними, пустое место для четвёртого. Справку. Мёртвый номер. Дверь, в которую не постучал.

И ничего не случилось. Потолок не упал. Мир не изменился. Просто стало пусто.

Свет на кухне погас. Шаги — тихие, босые. Марина прошла в комнату Оли или легла где-то ещё. Дверь не скрипнула.

Тишина.

Никита закрыл глаза. Завтра в десять. Тридцать шагов от палисадника до двери подъезда. Четыре ступеньки. Кнопка звонка.

Он уснул.

Глава 13. Песенка

Никита проснулся от запаха.

Не сразу — сначала было что-то другое. Звук. Тихий, за стеной. Шаги по линолеуму, звяканье — ложка о край чашки. Потом — запах.

Тёплый. Мучной. Густой. Он заполнял коридор, просачивался под дверь комнаты, ложился на подушку. Никита лежал с закрытыми глазами и не мог понять, где он. Секунду — две — три. Потолок. Трещина от угла к люстре. Три рожка, один без лампочки. Квартира Оли. Ростов. Первое — нет, уже второе ноября.

Запах стоял плотно. Выпечка. Тесто, жар, что-то внутри — капуста или картошка, не разобрать. Пирожки.

Никита сел на диване. Простыня смялась, подушка сползла на пол. Темно — фонарь за окном не горел, только полоска света из-под двери. Кухня.

Телефон на полу у дивана. Никита взял, нажал кнопку. Три сорок семь. Второе ноября. Семьдесят один процент.

Без четверти четыре утра.

Он сидел. Запах не уходил. Пирожки. Кто-то на кухне пёк или разогревал пирожки в без четверти четыре утра.

Никита встал. Натянул свитер, сунул ноги в тапки — зелёные, из ванной. Прошёл по коридору. Дверь комнаты Оли закрыта, тихо. Кошка нигде. Свет на кухне — тусклый, жёлтый, лампочка над плитой.

Марина стояла у стола. Спиной.

На столе — тарелка. Белая, с голубой каёмкой, трещина по краю. На тарелке — пирожки. Шесть штук, неровные, подрумяненные, один чуть подгоревший с боку. Рядом — два полиэтиленовых пакета, скомканных. И чайник на плите, уже закипавший — крышка подрагивала.

Марина обернулась. Волосы распущены — медные, до лопаток, он не видел раньше без хвоста. Свитер серый, длинный, до середины бедра. Босые ноги.

— Разбудила? — спросила она.

— Запах, — сказал Никита.

Марина кивнула. Достала из шкафчика две чашки — не те, что вечером, другие, с рисунком, ромашки.

— Олины пирожки. В морозилке были. Разогрела.

Она сказала это буднично, как про погоду. Разогрела. Без четверти четыре. Никита стоял в дверном проёме. Запах был везде — в свитере, в волосах, в стенах. Капуста и что-то ещё, может, лук. Тесто дрожжевое, плотное, тяжёлое.

Он вспомнил. Не подумал — вспомнил телом. Кухня. Подоконник. Пирог стоит, остывает, не трогай. Ему восемь. Полотенце, газета у окна. Пирог с капустой, круглый, запах на весь дом — на весь подъезд, на всю улицу. По воскресеньям.

— Садись, — сказала Марина.

Никита сел. Табуретка та же, что вечером — шаткая, левая задняя ножка короче. Марина поставила чашку перед ним. Чай — пакетик, кипяток, без сахара. Пододвинула тарелку.

— Ешь.

Он взял пирожок. Горячий, обжёг пальцы. Прихватил двумя руками, откусил. Капуста, лук, немного яйца. Тесто мягкое, домашнее. Олины. Кто-то лепил их руками, раскатывал, защипывал края. Один защип неровный — палец соскользнул.

Никита жевал. Марина села напротив, взяла пирожок, надломила пополам. Ела медленно, отщипывая. Пар от чашек. За окном — темно, ни фонаря, ни звука. Город спал.

— Ты не спишь, — сказал Никита.

Марина пожала плечами.

— Проснулась и не уснула.

Тишина. Пирожки на тарелке. Пять осталось — его с откушенным краем, её половинка.

Никита ел. Второй пирожок — горячее, начинка гуще. Запах стоял в кухне как стена. Тёплая стена. Он дышал им и думал — ни о чём. Пусто. Вчера он выговорился, всё выложил, и сейчас внутри было как в рюкзаке, из которого вытряхнули вещи. Дно и стенки.

Марина допила чай. Налила ещё. Посмотрела на него — прямо, спокойно, как смотрела всегда. Наклонила голову чуть набок.

— Можно я скажу? — спросила она.

Никита перестал жевать. Положил пирожок. Кивнул.

Марина не сразу начала. Обхватила чашку двумя руками. Смотрела не на него — на тарелку, на пирожки, на трещину в голубой каёмке.

— Ты уходишь до рассвета, — сказала она.

Тихо. Ровно. Как факт.

— Из Узловой — утром. С вокзала в Туле — до того, как заметил. От Андрея на заправке — ночью. От Бориса Михалыча — ночью. Засов, кроссовки, собака. Всегда — до света.

Никита не двигался. Руки на столе, пирожок рядом с чашкой, крошки на клеёнке.

— Ты оставляешь что-то, — продолжала Марина. Голос тот же, ровный, без нажима. — Пятьсот на сиденье. Блюдце на стойке. Деньги или вещь — что-нибудь. Чтобы не задолжать.

Она подняла глаза. Карие, тёмные в свете лампочки над плитой.

— Ты говоришь правду. Но не до конца. Ровно столько, чтобы сойти за честного. И всегда — зазор. Место, куда отступить.

Пауза. Чайник на плите остывал, крышка больше не подрагивала. За стеной — тишина. Алиса где-то, не слышно.

— Каждый раз, — сказала Марина. — Тихо. До рассвета. Что-то оставить. И дальше.

Никита слышал. Слышал каждое слово. Это был его маршрут — не географический, не Узловая-Тула-Воронеж-Ростов, а другой. Внутренний. Тот, что он записал на обочине после мотеля, тремя кличками в столбик, линией между ними. Только сейчас это говорил не он. Это говорил кто-то другой. Его голосом, его словами — но точнее. С деталями, которые он не помнил, что рассказывал. Пятьсот на сиденье — да, он говорил про это. Блюдце — говорил. Но так, вместе, в ряд — он не ставил. Она выстроила.

— Откуда ты знаешь про блюдце? — спросил он. Голос хриплый. Не прокашлялся.

— Ты рассказал, — сказала Марина. — Вчера. Про Бориса Михалыча. Блюдце на стойке, деньги в кружку, засов.

Он рассказал. Он не помнил, что говорил про блюдце.

Марина молчала. Ждала.

— Дальше, — сказал Никита.

Она чуть наклонила голову. Та же привычка — набок, как птица.

— Ты не привязываешься. Ты стоишь рядом, ешь, спишь, работаешь — и держишь рюкзак у двери. Не буквально. Но он всегда у двери. Три дня у Бориса Михалыча — и рюкзак стоял у кровати.

— В кладовку он его убрал, — сказал Никита. — Я нашёл.

— Вот, — сказала Марина. Без улыбки, без акцента. Просто — вот.

Тишина. Никита смотрел на пирожки. Четыре на тарелке, его — надкушенный, рядом с чашкой. Запах плотный, мучной, тёплый. Капуста и лук. Тесто. Чужие руки лепили, Олины, и Оля спала за стеной и не знала, что на её кухне кто-то пересказывает чужую жизнь в без четверти пятого утра.

— Ты приходишь — и тебя принимают, — сказала Марина. Тише. На полтона ниже. — Каждый раз. Кормят, дают место, зовут сынком. Ты остаёшься. День, два, три. А потом — тихо, до рассвета, что-то на столе. И дальше.

Она помолчала.

— Каждый раз — одинаково. Как заученное.

Никита сидел. Руки на столе — ладонями вниз, пальцы ровно. Не сжимал. Не разжимал. Просто лежали. Он слышал свою жизнь чужим голосом. Не обвинение — не было обвинения в её тоне. Не жалость — он узнал бы жалость, он от неё уходил всю дорогу. Не упрёк. Марина говорила, как описывала погоду за окном. Холодно. Без ветра. До рассвета два часа.

Именно этим было страшно.

Потому что она была права. Каждое слово — точное. Тихо. До рассвета. Что-то оставить. Дальше. Он делал это четыре раза — из Узловой, от Косого (нет, Косой сам ушёл, но Никита бы ушёл первым, если бы успел), от Серого, от Шатуна. Четыре раза — и каждый раз одинаково. Как заученное. Как повторённое столько раз, что стало привычкой, рефлексом, единственным способом быть.

Песенка.

Слово пришло само. Он не думал его — оно появилось. Как кличка. Косой, Серый, Шатун. Песенка. Его песенка — та, которую он пел каждый раз, уходя. Тихо, до рассвета, что-то оставить.

Марина смотрела на него. Спокойно. Без ожидания. Не ждала ответа, не ждала реакции. Просто смотрела.

— Ты вчера сказал всё, — произнесла она. Медленно. — Сто процентов. Впервые.

Он кивнул.

— И сейчас ты думаешь — встать и уйти. Потому что так всегда. Потому что ты уже рассказал, и значит — пора. Тихо. До рассвета. Что-нибудь оставить.

Никита не ответил.

Потому что она была права. Мыслей не было; тело считало. Кроссовки у батареи. Рюкзак в комнате, у дивана. Куртка на крючке в коридоре. Три минуты — одеться, взять рюкзак, выйти. Дверь тихо. На столе — что? Деньги? Сколько? Тысячу? Две? За ночлег, за бутерброды, за пирожки, за чай. За то, что слушала. За то, что не сказала «бедный».

Три тысячи сорок девять рублей. Минус тысяча — две тысячи сорок девять. До матери — тридцать шагов от палисадника до подъезда. Хватит.

Тело знало. Тело уже считало.

Марина молчала. Не двигалась. Чашка в руках, пар поднимался тонкой нитью. Запах пирожков — ровный, плотный, никуда не делся.

Никита сидел.

Секунда. Две. Десять.

Он не встал.

Паттерн не сломался с треском. Не было звука. Просто — пропуск. Как нота, которую не сыграли. Мелодия шла, шла, шла — и в том месте, где должен был быть звук, оказалась тишина.

Марина поставила чашку. Потянулась к тарелке. Взяла пирожок — последний целый, с подгоревшим боком. Разломила. Половину положила перед Никитой.

— Ешь, — сказала она. — Остынут.

Никита взял. Откусил. Капуста, лук, тесто. Тёплое. Не горячее уже — тёплое. В самый раз.

Они ели молча. За окном — ничего. Двор, темнота, ни фонаря, ни машины. Где-то далеко — гудок, поезд или электричка, Ростов-Главный в четырёх километрах. Звук прошёл и пропал.

Марина доела свою половинку. Стряхнула крошки на тарелку. Посмотрела на тарелку — крошки, масляное пятно на белом, трещина в голубой каёмке.

— Вкусные, — сказала она. Тихо. — Сладковатые. Оля в тесто сахар кладёт. Чуть-чуть, на кончике. Говорит, так бабушка делала.

Марина убрала тарелку. Сполоснула под краном. Поставила в сушилку. Движения точные, тихие — как будто делала это сто раз, как будто это её кухня, её тарелка, её кран.

Никита сидел. Чашка пустая, тёплая. Пальцы в крошках. Запах уходил — медленно, нехотя, забирался в углы, за шторы, в щели. Но ещё держался.

— Который час? — спросил он.

— Пять с чем-то, — сказала Марина. — Не смотрела.

Пять с чем-то. До десяти — пять часов. До рассвета — два, может, полтора. Ноябрь, юг, светает поздно. Он мог бы уйти сейчас — до рассвета. Успел бы. Тысячу на стол, или пятьсот, или ничего — Марина бы не взяла. Он знал, что она не взяла бы. И это было хуже всего. Нечем откупиться. Нечего оставить. Некуда отступить.

Он сидел.

— Ложись, — сказала Марина. — До десяти ещё долго.

Никита кивнул. Встал. Табуретка скрипнула по линолеуму. Он стоял — руки вдоль тела, свитер мятый. Марина стояла у раковины, спиной, мыла чашки.

Он мог бы что-то сказать. Спасибо. Или — откуда ты знаешь. Или — зачем. Или — кто ты. Слова стояли где-то в горле, одно за другим, как те клички в блокноте — столбиком. Ни одно не прошло.

— Спокойной ночи, — сказал Никита.

Марина обернулась. Лицо — тихое, без выражения, без улыбки. Веснушки на переносице, прядь у виска. Свет лампочки над плитой падал сбоку, левая половина лица в тени.

— Спокойной, — сказала она.

Никита вышел из кухни. Коридор, линолеум, дверь в комнату. Рюкзак у дивана, куртка на крючке, кроссовки у батареи. Лёг. Простыня мятая, подушка с пола. Подтянул, положил под голову.

Потолок. Трещина от угла к люстре. Три рожка, один без лампочки.

Он не ушёл.

В голове — пусто. Не мысли, не слова, не план. Пирожки. Капуста. Тесто. Запах ещё держался — тихий, почти ушедший, но ещё.

За стеной — кухня. Вода в кране — Марина мыла чашки. Потом — щелчок выключателя. Темно. Шаги — тихие, босые. Дверь — не скрипнула.

Тишина.

Никита лежал. Глаза открыты. Темнота — плотная, ноябрьская, без фонаря за окном. Где-то далеко гудок — опять поезд. Прошёл и пропал.

Завтра в десять. Тридцать шагов от палисадника до подъезда. Четыре ступеньки. Кнопка звонка. Дверь.

Но до десяти — ещё пять часов. И он не ушёл.

Никита закрыл глаза. Запах выпечки на подушке. Капуста, лук, тесто, чуть сладковатое. Олина бабушка клала сахар на кончике ложки.

Он не уснул. Но и не встал.

Глава 14. Утро

Свет. Серый, ровный. Не солнце - просвет за облаками, бледный, как зимний.

Никита открыл глаза. Потолок белый, трещина от угла наискосок. Чужой потолок. Диван под спиной - пружина слева, он за ночь привык и лежал правее. Одеяло тонкое, байковое, пахло порошком.

Телефон на полу, экраном вниз. Поднял. 9:17. Второе ноября, суббота. Нет - воскресенье.

Тихо. За стеной - ничего. За окном - ничего. Город спал или делал вид.

Никита сел. Ноги на пол - линолеум холодный. Кроссовки у батареи, где поставил вчера. Высохли. Носки на батарее - тоже сухие, жёсткие.

Встал. Коридор. Дверь в комнату Оли закрыта. Из-под двери - ни звука, ни света. Спит.

Дверь в другую комнату - приоткрыта. Темно. Никита не заглянул. Прошёл мимо.

На кухне - чисто. Тарелка из-под пирожков вымыта, стоит в сушилке. Две чашки рядом. Стол протёрт. Окно чуть приоткрыто - сквозняк, занавеска шевелится.

На столе - ничего. Ни записки, ни чашки с остывшим чаем, ни ключей. Просто стол.

Никита постоял. Посмотрел на занавеску. Белая, тюль, узор мелкий. Ветер качнул - и перестал.

Зашёл в ванную. Умылся. Вода из-под крана - ледяная первые секунды, потом тёплая. Зеркало над раковиной, запотело снизу. Лицо в зеркале - обычное. Щетина, два дня. Круги под глазами. Ничего нового.

Вытерся полотенцем с крючка - жёлтое, маленькое, гостевое. Повесил обратно.

Вернулся в комнату. Оделся. Джинсы, футболка, свитер. Свитер пах потом и табаком - стирки не было с Каменска. Натянул. Куртку - на плечи, не застегнул.

Рюкзак стоял у стены, где оставил. Расстегнул, проверил. Блокнот. Ручка. Паспорт. Свидетельство. Справка - в целлофановом пакете, отдельно. Бельё скомканное. Зарядка от телефона. Всё на месте. Рюкзак легче, чем в Узловой. Тушёнку съел, каравай кончился на третий день, запасных носков не осталось. Документы и блокнот.

Застегнул. Надел на одно плечо.

Кроссовки. Завязал.

Деньги. Карман куртки, внутренний. Три тысячи, мятые. Монеты в переднем кармане - сорок девять рублей. Не считал, знал на ощупь.

Никита вышел в коридор. Постоял у двери.

Тихо. Ни шагов, ни воды, ни чайника. Квартира спала - или была пуста. Дверь в другую комнату - всё так же приоткрыта. Темно. Может, Марина за дверью, на кровати, спит. Может, ушла рано - по привычке, по своей привычке, по причинам, которых он не знал. Мог заглянуть. Не заглянул. Не стал проверять.

На тумбочке у входа - ключ. Один, на кольце, без брелока. Рядом - бумажка, оторванный угол: «Замок захлопывается. Ключ - под коврик».

Почерк мелкий, наклонный. Чей - Олин, Маринин - он не знал. Обе могли оставить.

Никита взял ключ. Открыл дверь. Вышел на лестничную площадку. Захлопнул. Положил ключ под коврик - серый, резиновый, вытертый по центру.

На улице - светло. Не солнечно, но светло. Небо ровное, серо-белое. Воздух - ноябрьский, сырой, без мороза. Лужи во дворе - подёрнулись плёнкой, не замёрзли.

Никита пересёк двор. Арка на улицу - узкая, под ногами битый асфальт.

Проспект Стачки - прямой, широкий, пустой. Воскресенье, десятый час. Маршрутка прошла - полупустая, три головы в окнах.

Никита шёл по Стачки в сторону Шолохова. Вчера ехал маршруткой - сегодня пешком. Пятнадцать минут, может двадцать.

Каштаны вдоль дороги - голые, листва облетела, на асфальте - коричневая каша из листьев, примятая дождём. Светофор мигал жёлтым, машин не было.

Повернул на Шолохова. Улица уже - двухполосная, с палисадниками. Те же пятиэтажки, кирпичные, через одну - панельные.

Вчера он шёл здесь в сумерках. Фонари горели через один. Сейчас - день, и всё другое. Те же дома, та же дорога, но без теней. Обычная улица.

Дом четырнадцать.

Никита остановился.

Кирпичная пятиэтажка. Три подъезда. Палисадник - кусты шиповника, голые, без листьев, ягоды красные, сморщенные. Лавочка у первого подъезда - деревянная, мокрая. Урна рядом - жестяная, помятая.

Вчера он стоял здесь. В сумерках, у палисадника. Свет в окне первого этажа - полоска за шторой. Перебирал фразы, ни одна не подошла. Развернулся и ушёл.

Сейчас - утро. Окна первого этажа: левое - штора отдёрнута, стекло. За стеклом - тюль, белый. Подоконник - горшок с цветком, зелёный, узкие листья. Правое окно - штора задёрнута, тёмная, бордовая.

Первый подъезд. Дверь железная, коричневая краска, царапина у ручки. Домофон - серый, кнопки стёртые. Номера квартир: 1-16.

Квартира три. Первый этаж.

Никита стоял перед подъездом. Рюкзак на плече. Руки в карманах. Справка в рюкзаке, в целлофановом пакете. Адрес знал наизусть. Имя знал наизусть. Ничего нового.

Девятьсот километров. Девять дней. Платформа в Узловой, электричка до Тулы, вокзал, обочина, фура, заправка, мотель, степь, кафе, попутка, перекрёсток, маршрутка, дом четырнадцать, подъезд, домофон, кнопка - «3».

Никита вынул правую руку из кармана. Палец - указательный, ноготь обкусан - лёг на кнопку. Пластик холодный, гладкий, вдавленная цифра под подушечкой.

Нажал.

Звук - короткий, электрический, где-то за стеной. Зуммер. Два гудка. Три.

Глава 15. Дверь

Четвёртый гудок. Пятый.

Никита стоял. Рука опущена, вдоль тела, пальцы разжаты. Домофон гудел ровно, через равные промежутки. Звук уходил куда-то за стену, в подъезд, вверх по лестнице, в квартиру, где мог быть кто-то, а мог не быть никто.

Шестой.

Ветер качнул шиповник у крыльца. Красные ягоды, мелкие, сухие. Одна упала на бетон и не покатилась.

Седьмой. Восьмой.

Никита не шевелился. Не считал. Гудки считались сами, как шаги на трассе, как столбы за обочиной.

Щелчок.

Не голос. Звук замка - сухой, короткий, как переломленная ветка. Дверь подъезда дёрнулась, отошла от рамы на сантиметр. Магнит отпустил.

Никита потянул ручку. Тяжёлая, железная, холодная. Дверь открылась. Подъезд. Запах - краска, батареи, кошки. Лестница вверх, бетонные ступени, перила железные, обмотанные изолентой на втором этаже. Лампочка горела на площадке - жёлтая, тусклая, в проволочной клетке.

Первый этаж. Дверь слева - «3».

Дверь коричневая, обивка новее, чем внизу. Глазок. Коврик у порога - тёмный, резиновый, вытертый посередине. На коврике - сухая грязь, отпечаток ботинка. Чей-то. Не его.

Никита остановился. Метр до двери. Может, полтора.

Тихо. За дверью - ни звука. Ни шагов, ни воды, ни телевизора. Подъезд пустой, воскресенье, десять утра.

Поднял руку. Не сразу - сначала стоял, потом поднял. Кулак. Костяшки. Дверь.

Постучал. Три раза. Не сильно. Как стучат, когда не знают, есть ли кто-то за дверью, но стучат всё равно.

Тишина.

Стоял. Слушал. Батарея на площадке щёлкнула - горячая, расширяется. Из-за двери квартиры напротив - «4» - запах жареного лука. Кто-то готовил.

Никита постучал ещё раз. Два удара. Громче.

За дверью - движение. Не шаги. Что-то ближе к полу. Скольжение. Потом - шаги. Мягкие, без каблуков, без обуви. Босые или в носках. Лёгкие. Приближались.

Звук остановился за дверью. Глазок потемнел - кто-то посмотрел.

Никита стоял. Лицо - прямо напротив глазка. Не отвернулся, не поправил волосы, не сделал ничего. Стоял.

За дверью - тишина. Долгая. Секунда, две, пять. Тот, кто смотрел, не открывал и не уходил.

Потом - щелчок. Другой, не такой, как внизу. Металлический, внутренний. Замок. Один оборот. Второй.

Дверь открылась. Не широко - на длину цепочки. Двадцать сантиметров. В щели - полоска коридора, обои светлые, рисунок мелкий, цветочный. Пол - линолеум, бежевый, чистый. Вешалка у стены - видна нижняя часть, три пальто, одно тёмное, два светлых.

И рука на двери. Левая. На уровне цепочки.

Тонкая, с длинными пальцами. Кожа сухая, у запястья - вена, голубая, заметная. Ногти коротко стрижены, без лака. Костяшки - как у тех, кто много работает руками. Лепит, или стирает, или просто живёт одна давно и делает всё сама.

Никита смотрел на руку. Не на лицо - лица не было видно за дверью, только подбородок и шея, и прядь волос, тёмная с сединой, упавшая на ключицу. Лица он не видел. Может, она наклонилась. Может, стояла чуть в стороне, за дверным полотном.

Тишина.

Рука на цепочке не двигалась. Не снимала и не отпускала.

Из квартиры пахло. Не едой. Глаженое бельё, стиральный порошок и под этим - старый паркет, тёплый, чуть сладковатый. Запах квартиры, где живут, а не просто ночуют.

Никита не двигался. Стоял, руки вдоль тела, рюкзак на плечах. Не протянул руку. Не назвал имени. Не сказал ни слова.

За дверью - тоже тишина. Рука на цепочке. Подбородок. Прядь.

Потом рука сдвинулась. Медленно. Пальцы - по металлу цепочки, от одного конца к другому. Нащупали застёжку. Никита слышал, как ноготь царапнул латунь.

Звук - тонкий, как когда снимают крючок с петли.

Цепочка провисла.

Дверь пошла шире. Сантиметр, ещё, ещё. Свет из квартиры - тёплый, электрический, жёлтый - лёг на площадку, на его кроссовки, на бетон.

В коридоре за дверью, на стене, на уровне плеча - фотография в рамке. Маленькая, выцветшая, край рамки белый, пластиковый. На фотографии - не разобрать. Далеко, и свет падает сбоку, и стекло бликует.

Дверь остановилась. Не до конца. Наполовину.

Женщина стояла в проёме. Невысокая. В домашнем - что-то тёмное, просторное. Руки - теперь обе видны - вдоль тела, потом левая поднялась и легла на дверной косяк. Пальцы обхватили дерево. Держалась.

Лицо. Никита видел лицо - но свет сзади, из комнаты, контровой, и лицо в тени. Он различал силуэт, тёмные волосы, линию плеч. Черты не складывались - как фотография, снятая против окна.

Она смотрела на него. Он - на неё. Метр между ними, может меньше.

Ни звука. Лук из четвёртой квартиры. Батарея щёлкнула и перестала. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.

Женщина опустила руку с косяка. Пальцы разжались - медленно, по одному, как разжимают что-то, что держали долго. Рука повисла. Потом поднялась - не к Никите, а к себе, к лицу. Тыльной стороной ладони провела по щеке. Быстро, коротко, как смахивают что-то.

Или ничего не смахивала. Просто жест. Просто рука.

Никита стоял. Рюкзак давил на плечи - он чувствовал лямки, впервые за утро. Тяжесть. Не рюкзака - там почти ничего. Тяжесть самих лямок, ткани, швов. Тело помнило, как нести, а зачем - забыло.

Женщина сделала полшага назад. Может, не делала - просто сместилась, и проём стал шире, и свет из комнаты упал по-другому, и в коридоре стало видно больше: полка с обувью, тапки в ряд, зеркало на стене, маленькое, овальное, и в зеркале - часть его лица, чужое в чужом коридоре.

Или своё.

Дверь стояла открытой. Женщина стояла в проёме. Никита стоял на площадке. Между ними - порог, алюминиевый, стёртый, с царапиной посередине.

Свет из квартиры. Запах - бельё, паркет, тепло.

Рука женщины - левая, с длинными пальцами, с голубой веной - поднялась от тела. Не к нему. Ладонью вверх. В сторону коридора, в сторону света, в сторону

Глава 16. Протокол

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

ГУ МВД России по Ростовской области

Отдел полиции N 7

КНИГА УЧЁТА СООБЩЕНИЙ О ПРОИСШЕСТВИЯХ

Выписка из КУСП N 4917

от 05 ноября 2024 г.

Время регистрации: 08:47

Характер сообщения: обнаружение

Кем передано: Колосова Т.Р., жительница дома 14 по ул. Шолохова (подъезд 2, кв. 7)

Краткое содержание: Колосова Т.Р. сообщила, что 05.11.2024 около 08:30 при выходе из подъезда обнаружила на лестничной площадке первого этажа подъезда N 1 дома 14 по ул. Шолохова рюкзак тёмного цвета без опознавательных признаков принадлежности. По словам заявительницы, рюкзак находился у батареи отопления. Владелец не установлен. Колосова Т.Р. указала, что рюкзак не наблюдался ею ранее при входе в подъезд 04.11.2024 около 22:00.

Принятые меры: направлен наряд ОГ (ст. УУП Давыдов В.С.)

ПРОТОКОЛ ОСМОТРА ПРЕДМЕТОВ (в порядке ст. 176, 177 УПК РФ)

г. Ростов-на-Дону 05 ноября 2024 г.

Осмотр начат в 09:15 Осмотр окончен в 09:48

Старший участковый уполномоченный полиции капитан полиции Давыдов В.С. в присутствии понятых:

1. Колосова Т.Р., проживающая по адресу: г. Ростов-на-Дону, ул. Шолохова, д. 14, кв. 7,

2. Мальцев И.И., проживающий по адресу: г. Ростов-на-Дону, ул. Шолохова, д. 14, кв. 9,

в соответствии со ст. 164, 176, 177 УПК РФ произвёл осмотр предмета, обнаруженного в подъезде N 1 дома 14 по ул. Шолохова.

УСТАНОВЛЕНО:

Объект осмотра: рюкзак, ткань синтетическая, цвет тёмно-серый, б/у, потёртости на лямках и нижней части. Размер примерно 45 x 30 x 20 см. Молнии исправны. Повреждений, следов вскрытия не обнаружено.

Место обнаружения: лестничная площадка 1-го этажа подъезда N 1 дома 14 по ул. Шолохова, у батареи отопления, справа от входной двери в подъезд.

Содержимое рюкзака при осмотре:

1. Блокнот, формат А6, обложка картонная, синяя. Страницы частично исписаны. Записи выполнены шариковой ручкой синего цвета. Содержание записей: отдельные слова, подчёркивания, рисунки (схемы маршрутов). Блокнот в удовлетворительном состоянии, следы намокания по нижнему краю.

2. Файл прозрачный полиэтиленовый, формат А4, внутри - документы:

2. • справка о рождении (повторная), выдана отделом ЗАГС Ворошиловского района г. Ростова-на-Дону, бланк серии I-АН, дата выдачи 12.03.2007;

2. • свидетельство о смерти на имя Сусековой З.П., выдано 22.10.2024.

3. Куртка лёгкая, мужская, размер 48-50, цвет тёмно-синий, синтетика, без подкладки. Потёртости на локтях и манжетах. В карманах куртки обнаружены: купюра достоинством 1 000 (одна тысяча) рублей, монеты общей суммой 49 (сорок девять) рублей, зажигалка газовая (пустая), пачка сигарет «Бонд» (4 шт.).

4. Пакет полиэтиленовый, содержащий: носки - 1 пара (б/у), футболка мужская белая (б/у, стиранная), зарядное устройство для мобильного телефона (кабель USB-C, без блока питания). Мобильный телефон в рюкзаке не обнаружен.

5. Бутылка пластиковая, 0,5 л, без этикетки, содержит воду (примерно 1/3 объёма).

Иных предметов, документов, ценностей в рюкзаке не обнаружено.

При осмотре подъезда установлено: следов правонарушения не обнаружено. Дверь квартиры N 3 на первом этаже закрыта. На звонок и стук не открыли. По данным паспортного стола, по адресу ул. Шолохова, д. 14, кв. 3 зарегистрирована Корнева Н.А., 1986 г.р.

Опрос жильцов подъезда N 1: Мальцев И.И. (кв. 9, 3-й этаж) показал, что 02.11.2024 в утренние часы (точное время назвать затруднился) видел в подъезде незнакомого молодого мужчину, на вид 18-22 лет, среднего роста, худощавого телосложения, в тёмной куртке, с рюкзаком. Мальцев И.И. вышел из квартиры выносить мусор, молодой мужчина стоял на площадке первого этажа у двери кв. 3. Мальцев И.И. вернулся в квартиру, дальнейших действий мужчины не наблюдал. Ранее указанного мужчину Мальцев И.И. не видел.

Колосова Т.Р. (кв. 7) показала, что незнакомого мужчину не видела. Рюкзак обнаружила утром 05.11.2024. Ранее рюкзака в подъезде не было.

Корнева Н.А. (кв. 3) на момент осмотра в квартире не отвечает. Повторный визит запланирован.

Рюкзак и содержимое изъяты, упакованы, опечатаны. Переданы в камеру хранения вещественных доказательств ОП-7. Регистрационный номер хранения: ВД-1124/389.

Замечания понятых: не поступили.

Протокол прочитан вслух. Записано верно.

Подписи:

Ст. УУП Давыдов В.С. _______________

Понятые: Колосова Т.Р. _______________ Мальцев И.И. _______________

РАПОРТ

Начальнику ОП-7 ГУ МВД России по Ростовской области подполковнику полиции Ерёменко А.Д.

от ст. УУП капитана полиции Давыдова В.С.

РАПОРТ

Докладываю, что 05.11.2024 мною проведена проверка по материалу КУСП N 4917 от 05.11.2024 по факту обнаружения бесхозного рюкзака в подъезде N 1 дома 14 по ул. Шолохова.

В ходе проверки установлено:

1. Владелец рюкзака не установлен. Документы, обнаруженные в рюкзаке, не содержат данных, позволяющих однозначно установить личность владельца. Справка о рождении выдана в 2007 году, данные ребёнка: Корнев Н., пол мужской.

2. По адресу ул. Шолохова, д. 14, кв. 3 зарегистрирована Корнева Наталья Александровна, 1986 г.р. На момент проверки дверь квартиры закрыта, на звонок не открыли. По информации соседей, Корнева Н.А. проживает по указанному адресу, последний раз была замечена соседями ориентировочно 03-04 ноября 2024 г.

3. Установлено возможное родственное отношение между лицом, указанным в справке о рождении (Корнев Н.), и Корневой Н.А., зарегистрированной по адресу обнаружения рюкзака. Проверка проводится.

4. Признаков совершения преступления не установлено.

5. Личность мужчины, наблюдавшегося свидетелем Мальцевым И.И. в подъезде 02.11.2024, не установлена. Описание: мужчина, 18-22 лет, среднего роста, худощавый, тёмная куртка, рюкзак.

Полагаю необходимым: — провести повторный опрос Корневой Н.А. по месту регистрации; — направить запрос в адресное бюро для установления родственных связей Корневой Н.А. с лицом, указанным в справке о рождении; — в случае неустановления владельца в течение 30 суток - рюкзак и содержимое к уничтожению в установленном порядке.

Капитан полиции Давыдов В.С.

05 ноября 2024 г.

Разбор Излома

Источник

В основе этой книги - «Колобок». Самая короткая русская народная сказка и, вероятно, самая жестокая.

Сюжет прост: старик и старуха испекли из остатков муки круглый хлеб - колобок. Положили на окошко студиться. Колобок скатился с подоконника и покатился по дороге. По пути встретил зайца, волка, медведя - каждому спел песенку: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, и от тебя уйду». И уходил. Четвертой на дороге оказалась лиса. Лиса не стала хватать - попросила спеть еще раз, поближе. «Сядь мне на язычок да спой еще разок». Колобок сел. Лиса его съела.

В большинстве русских сказок герой побеждает. Иван-дурак женится на царевне. Василиса выходит из леса живой. Даже Кощей в итоге гибнет. «Колобок» - сказка, в которой герой не выживает. И единственная, в которой гибель - прямое следствие главного навыка героя. Колобок умеет уходить. Это все, что он умеет. Он уходил от каждого - и именно это привело его к лисе.

Что сломано

Никита Корнев - колобок.

Его «испекли» приемные родители - Зинаида Павловна и Петр Андреевич Сусековы. Фамилия неслучайна: «по сусекам поскребли, по амбару помели» - так в сказке старуха собирает муку на колобка. Сусековы вылепили Никиту из того, что было: сирота, детдом, чужой ребенок, которого взяли и вырастили. «Слепили из него что хотели» - скажет племянница Зинаиды в первой главе, не подозревая, насколько точна формулировка.

«Положили на окошко студиться» - приемные умерли. Сначала Петр Андреевич, через два года Зинаида Павловна. Дом продали наследники. Никита оказался на подоконнике - один, остывающий, готовый к тому, чтобы покатиться.

И покатился. «Укатился из Узловой» - думает Никита в первой главе. Не «уехал», не «ушел». Укатился.

Дорога идет только вперед. За девять дней и девятьсот километров Никита встречает четырех людей, и каждый из них - зверь из сказки.

Заяц. Лёша Зайцев, Косой. Вокзал в Туле. Крадет наличность из нагрудного кармана куртки. Вещественная потеря - деньги. Самый мелкий хищник, калибровка мира: здесь крадут.

Волк. Андрей Серов, Серый. Фура на M4. Кормит бутербродами, обещает довезти до Воронежа - и проезжает мимо поворота, не снижая скорости. Крадет маршрут, свободу передвижения. Давит не кулаком, а интонацией: «ну куда ты пойдешь», «один не доберешься».

Медведь. Борис Михалыч, Шатун. Мотель «Привал» на объездной Воронежа. Тихий, огромный, медленный. Кормит, дает комнату, называет «сынком». Не давит - и именно этим опасен. Крадет волю: через три дня Никита забывает, зачем ехал. Перестает открывать блокнот. Не считает деньги. Борис Михалыч лепит пирожки на кухне - руки в муке, тесто, начинка. Никита лепит рядом. Буквальная лепка: Шатун делает то же, что делали Сусековы, - формирует Никиту под себя.

Лиса. Марина, Рыжая. Кафе на трассе, попутка до Ростова. Не крадет вещи, маршрут или волю. Крадет идентичность. Марина знает Никиту лучше, чем он сам. Она пересказывает ему его собственную жизнь - точнее, чем он рассказывал. «Ты уходишь до рассвета. Ты оставляешь что-то - деньги, вещь, записку. Ты говоришь правду, но не до конца.» Это песенка. Слово приходит Никите само, как кличка. Его поведенческий паттерн, проигранный заново чужим голосом.

В сказке каждый зверь отнимает одно и то же - время. Колобок задерживается, поет, уходит. Эскалация формальная: заяц мал, медведь велик. Здесь эскалация содержательная. Каждый антагонист отнимает на уровень глубже: вещи, маршрут, волю, идентичность.

И финал. Колобок съеден? Протокол полиции в последней главе допускает два прочтения. Рюкзак у батареи в подъезде, дверь квартиры 3 закрыта, Корнева Н.А. не отвечает. Либо Никита пропал - колобок съеден. Либо Никита нашел мать и уехал с ней - рюкзак брошен, потому что дорога кончилась. Паспорт и телефон не в рюкзаке - с Никитой. Книга не выбирает. Читатель выбирает.

Где подсказки

Книга играет с читателем честно. Все элементы сказки расставлены по тексту - открыто, но незаметно.

Лексика. «Укатился» (глава 1) - глагол, который одновременно описывает и отъезд человека, и движение круглого предмета. «Слепили из него что хотели» (глава 1) - прямая рифма с «испекли Колобка». «Складно» и «сладковатые» в финальных главах (11, 13) - отголоски сказочной лисы: «сядь на язычок, спой еще разок», сладость как предвестие поедания. Структура. Четыре встречи - четыре зверя (главы 2, 4, 5, 10). Читатель не замечает симметрии, потому что расстояния между эпизодами неравные, обстоятельства разные. Но структура кумулятивная - как в сказке: заяц, волк, медведь, лиса. Кумулятивные уходы (главы 7, 13): Никита перечисляет, откуда уходил - «от наследников, от Косого, от Серого, от Шатуна». Ритмически это эхо: «я от бабушки ушел, я от дедушки ушел». Дорога только вперед: за всю книгу Никита ни разу не возвращается. Колобок катится в одну сторону. Сказка не имеет обратного хода.

Объекты. Каравай с поминок (глава 1) - круглый хлеб в начале пути. Пирожки в финале (глава 13) - запах выпечки в комнате, где Марина пересказывает Никите его песенку. Хлеб в начале, хлеб в конце. При перечитывании: колобок - это хлеб. Пирог на подоконнике (глава 1): Никита вспоминает кухню Зинаиды Павловны - «стоит остывает, не трогай». «Положили на окошко студиться» - канонический текст сказки. Шатун лепит тесто (главы 5-6): Борис Михалыч месит пирожки, Никита лепит рядом. Буквальная лепка в доме того, кто формирует героя заново.

Имена. Клички, которые Никита записывает в блокнот в восьмой главе: Косой, Серый, Шатун. Три звериных прозвища подряд. Текст не комментирует это - просто три слова столбиком. При перечитывании: заяц, волк, медведь. Фамилии: Зайцев (глава 2), Серов (глава 4). Обычные русские фамилии, не бросаются в глаза - пока не знаешь, что искать. Фамилия приемных родителей - Сусековы: «по сусекам поскребли, по амбару помели».

Зачем это сейчас

«Колобок» - сказка о том, что свобода убивает. Точнее: о том, что единственный навык - убегать - рано или поздно приводит к тому, от кого не убежишь.

Никита - человек, который не умеет оставаться. Детдом, приемная семья, дорога - он нигде не задерживается, потому что задержаться означает быть пойманным. Каждый, кто проявляет к нему доброту, становится угрозой. Шатун опаснее Серого, потому что от Серого хочется уйти, а от Шатуна - не хочется. Привязанность для Никиты - ловушка. Тепло - форма контроля.

Дети, выросшие в системе, усыновлённые, ищущие биологических родителей - для них вопрос идентичности не абстракция. Кто я, если меня слепили чужие руки? Кто я, если я от всех ушёл?

Песенка Колобка в сказке - хвастовство. У Никиты песенка - это защита: тихий уход до рассвета, пятьсот рублей на сиденье, вымытое блюдце на стойке. Каждый раз одинаково. Как заученное.

Марина - единственная, кто эту песенку слышит. Она пересказывает ее вслух, и Никита впервые узнает себя со стороны. Тело считает маршрут к двери: кроссовки, рюкзак, куртка, три минуты. Он не встает. Впервые за всю дорогу - не двигается.

Вопрос книги: можно ли перестать быть Колобком? Можно ли остановиться и не быть съеденным?

Ответа нет. Есть протокол полиции с двумя прочтениями и горшок с цветком на подоконнике первого этажа. Читатель решает сам.