Первый опыт изменения реальности

Глава 1

У Капы всегда были сложные и запутанные отношения со смертью. Если начинать с самого начала, то Капа не помнила себя не понимающей, что это такое. Она пыталась рассказать маме, но мама сильно расстраивалась, поэтому Капа бросила. Уже лет в пять она сообразила, что её равнодушие к мёртвому пугает окружающих. Хотя она вовсе не была равнодушна, просто не понимала, зачем так бояться. Красивая мёртвая собака, калачиком выложенная ею посреди двора, вызвала настоящую панику среди гуляющих детей. Капа не могла тогда понять, чем собака хуже букета срезанных цветов – такая же мёртвая, точно так же испортится за пару дней, но пока ведь красиво…

Капа научилась притворяться, потому что ей не понравилось ходить в больницу, где доктора с уродливыми глазами многозначительно переглядывались и уговаривали маму на что-то нехорошее. Мама зажмурившись мотала головой и Капу им не отдавала.

Так что пришлось смотреть как делают остальные и делать точно так же. Визжать, завидев раздавленного голубя. Убегать от дохлой жабы, которую мальчишки носили на палочке. Прятать лицо в маминой юбке на дедушкиных (папиного папы) похоронах.

Постепенно Капа привыкла, заключив со смертью своеобразный договор. Смерть ведь, наверное, обижалась на неё за все эти визги. Капа решила – а тогда она уже была во втором классе, – что будет нормальной потихоньку, чтоб никто из знакомых не видел. Ей очень нравилась фраза про английскую королеву, которая может ковырять в носу, если никто не видит. Капа ходила к городскому моргу за два квартала и была нормальной, чтобы смерть не обижалась.

Как ни странно, она ни разу не пыталась придумать смерти форму. Наоборот, ей было очень смешно и немножко противно, когда это пытались сделать в кино или в книгах. Единственный раз, когда Капа согласилась, что так могло быть – после прочтения «Маски Красной Смерти» Эдгара По. Там, под маской, вполне могло быть по правде. Повадка очень похожа, во всяком случае.

Так тянулось чуть больше года, пока доктора не убили Ленку Гольду. То, что они не знали про Ленкину аллергию на какие-то таблетки, не давало, по Капиному мнению, права называть убийство ошибкой. Хотя смерти было всё равно, как это называется. Они с Капой дружно не любили докторов с уродливыми глазами, которые не позволяли людям ни жить нормально, ни умереть.

Рыжая Ленка лежала в укороченном гробу на трёх табуретках, и честный запах разложения тонул в формалиново-гладиолусной вони. Она и раньше-то не была красива, напоминая чем-то резиновую игрушечную обезьянку, а после ошибочного убийства её голова распухла синюшным шаром, и белые банты в коротких медных волосах выглядели издевательством. Как и разрезанная на спине школьная форма с кружевным фартуком.

Стоя у гроба с колючим венком в руках, Капа обиделась на смерть. Ленка была её единственной подругой, она даже немного понимала, о чём Капа говорит, и даже пару раз бегала с ней к моргу, чтобы побыть нормальной. Она ничего не боялась, рыжая умная хамка девяти лет, и Капе очень нравилось ходить с ней по магазинам. Неужели смерти нельзя было ничего с этим сделать?

Ленка пришла ночью, такая же синюшная, в обвисшем форменном платье, из-за белого воротничка которого торчали переломанные пополам гладиолусы. Конечно, это была не Ленка, это была смерть, которая почувствовала Капину обиду и пришла извиниться. Извинялась она долго и подробно. Она стащила платье и открыла Ленкину грудь по корявому прозекторскому шву, показывала, что именно отказалось работать после того как Ленка съела ошибочные таблетки. Капа провела пальцем по заплывшим дыхательным путям и согласилась, что с таким поделать ничего и никак было нельзя.

Смерть ушла и уволокла за собой бывшую Ленку и кружавчатый фартук, а Капа рыдала всю ночь. Слово «несправедливо» так и не пришло ей в голову, потому что к смерти оно не имеет никакого отношения. Зато «ничего нельзя поделать» подействовали на неё оглушающе. Мама проснулась от Капиного рёва и просидела с ней до утра, гладя и утешая, рассказывая совершенно глупые байки про ангелов. Но Капа чувствовала, что где-то под толстенным слоем маминого честного горя и сострадания прячется формалиновая вонь облегчения: дочка реагирует правильно.

После этой ночи всё изменилось. Капа стала избегать смерти. Она по-прежнему ходила к моргу, но смотрела в сторону, не в блины обездушенных лиц. В «ничего нельзя поделать» скрывалась такая отвратительная безысходность, что всё теряло смысл.

Смерть попробовала подойти с другой стороны, и лезла Капе в глаза, прикидываясь пустыми кульками (дохлая ворона), старыми шапками (кот) и выбеленным камнем под водой (спина утопленника под мостом). Капа упорно игнорировала все авансы, и смерть, повздыхав, оставила её в покое, лишь изредка позволяя себе маленькие безобидные шутки с зеркалами. Какое-то время Капа ожидала напоминаний, шарахаясь от выброшенного соседями тряпья и надолго зависая над спящей мамой, если та долго не шевелилась. Но, будучи справедливым человеком, признала, что всё придумала сама, и виновато сходила в музей при медицинской академии. Чувство вины со временем притупилось, да и выход из детского возраста помог, ведь старшим можно чуть дальше отклоняться от общепринятых норм. Со смертью они при случайных встречах раскланивались любезно, хотя и без прежней теплоты.

К своим семнадцати Капа считалась обычной девчонкой, может, слегка мрачноватой и замкнутой, но не более того. У неё так и не случилось школьных подруг, но это её не огорчало. Капа поступила в политех, и подруги завелись сами собой, без особых с её стороны усилий. Разве что рыжих она обходила десятой дорогой, да и рыжие тоже не стремились попадаться ей на пути. Чувствовали что-то, наверное.

Кроме подруг у Капы завёлся кавалер Саша, которого мама называла «твой мальчик». «Её мальчик» был флегматичен и широк в кости. Кавалеру нравилась звать Капу полным именем, и от раскатистого, грандиозного «Ка-пи-то-ли-на» она ощущала себя чем-то большим, чем на самом деле. Кавалеру нравилось, что Капа много молчит и не хочет идти в клуб. Кавалеру нравилось тискать Капу большими ласковыми ручищами.

Капа училась легко и аккуратно, мало обращая внимание на охи окружающих по поводу того, как трудно жить в нынешнее переменчивое время. Капе было не трудно. Она просто жила, и та её часть, что по-прежнему была частью смерти, жила тоже, ровно вдыхая и выдыхая Капин воздух. Эта самая живая-мёртвая часть заставляла её чаще обычного заходить к бабушке, маминой маме, последние полгода. У бабушки была застарелая астма, и Капа без труда убедила себя, что всё идёт своим чередом, и не надо ничего такого знать сверх, чтобы приходить почаще на четвёртый этаж в старую хрущёвку.

Серьёзный и трезвый дед тяжело и многозначительно вздыхал, и чем ближе становился день рыбака, тем тяжелее. Капа знала, что дед ни разу не пропускал день рыбака на четвёртом причале уже двадцать с гаком лет, но он не хотел бросать бабушку одну на всю ночь.

Капа не могла поступить иначе.

Дед помчался в компанию причальных алкоголиков, а Капа осталась с бабушкой и астмой.

Астма не похожа на смерть. Она похожа на врачей с уродливыми глазами и делает то же самое. Ни жить, ни умереть. Астма делала с бабушкой что хотела, и шестая подряд доза «сальбутамола» с шипением проходила между лиловых старческих губ. Капа каждый раз с остервенением трясла баллончик, но результат оставался прежним: бабушка с оттяжкой кашляла и не могла выдохнуть, и вокруг неё сгущалось то особое, что последние пять лет Капа привыкла не замечать. Телефон не работал, но даже если бы и работал… Скорая не умеет разгонять сгустки смерти.

Чьё чувство вины – Капино или смерти – вылетало из раструба с каждой новой дозой дефицитного, через третьи руки доставшегося лекарства, тоже не имело значения.

Ничего нельзя поделать. Так должно быть. Так будет.

И что-то тёмное, куда темнее заоконной октябрьской, глухой и безветренной ночи, смотрело из Капиных глаз на «ничего нельзя поделать» и не соглашалось.

«Десять лет, – сказало тёмное, – это не так и много, но совсем не мало, если заглянуть в паспорт. Десять лет. Что дашь?»

Капа знала, что смерть никогда не берёт взяток. Если может – она просто делает. Остальное ей безразлично. Но детское отчаянье от собственной беспомощности оказалось сильнее здравого смысла и понимания сути происходящего.

Ка-пи-то-ли-на.

«Забирай. Крепка как смерть, хоть и не любовь».

Дед, пьянее чипа из винной бочки, вернулся под утро. Он бродил по квартире, напевая вечное своё «ичи-чичи-ичи-та» на произвольный мотив, смотрел в полтора запухших глаза, а бабушка, забыв кашлять, кричала, что он старый пьяный дурень, хоть бы внучки постыдился.

Капа пришла в тот день на занятия, чтобы получить три двойки по трём предметам и сбежать с последней ленты. Тягучее сладкое безразличие. Что двойки, если она смогла изменить то, с чем ничего нельзя поделать?

Она шла домой по улице Бронетанковой, сраная повелительница мира, пыля раздолбанными кроссовками и улыбаясь щедрому октябрьскому солнцу. Она шла домой, в шлакоблочную, плохо отремонтированную квартиру, и искренне верила, что всемогуща.

Саша больше не звонил ей ни разу.

Дед умрёт через год, от внезапного сердечного приступа. Бабушка перейдёт в не-жизнь. Пройдёт ещё семь лет до того момента, когда Капа будет бегать по городу, захлёбываясь тьмой и выискивая старую знакомую. Капе будет нечего больше отдать, поэтому она будет просто просить, умолять, чтобы это всё прекратилось. И смерть скажет ей: «Эх, ты», и сделает, о чём просили, просто потому, что сможет.

Но это потом. А пока счастливая королева реальности, шаркая подмётками, шла домой.