Первый Фронтир.

Кассиопея.

Теплый свет с уличного фонаря изливался на мою поганую каморку в деревяшке на Кирова, около монументальных льдин лопнувших труб. Льдины были огромны, одна из них затесалась прямо у подъезда, перекрывая проход людям с крупной комплекцией. Добрая бабушка, у которой я снимал квартиру, попросила меня уничтожить сие творение с помощью маленького топорика, и я ради получения скидки на квартплату согласился.

Провозившись семнадцать часов у дверного проема, закритикованный, наверное, всеми сорока жителями этого дворца, я, вспотевший и злой, лежал на кровати, тайком от бабушки куря последнюю пачку Палл-Малл, попутно бросая взгляды на желтоватую небесную рожу.

В целях экономии электроэнергии бабушка запрещала мне использовать электричество после десяти, и мне приходилось зажигать свечку, укутываться в плед и приступать к чтению какого-нибудь легкого романа, чтобы не так хуево было просыпаться на утро. Конечно, у меня был смартфон, но вафли в этом доме, конечно же, нет, а дядя МТС отключил меня от сети, и теперь это полено годилось лишь для просмотра порно на экране с длиной в мой большой палец. И этим мне точно сегодня не хотелось заниматься.

Я понял, что у меня жар, хлебнул чая с медом, бросил взгляд на сову на стене – стрелки остановились на полуночи, а сна ни в одном глазу. Снова залезаю в постель, укутываюсь потеплей, отодвигаю свечу и начинаю читать.

— Она лежала на ярко-красной кровати, готовая отдаться порывам чувств… Бля, что? Что я читаю? Книга, конечно же, была не моей, я так понимаю, это то, что читает моя добрая соседка, бабушка. Эх, е-мое.

Выкидываю гадость и, натягивая плед, хожу по каморке, пытаясь играть в салочки с самим собой. Распахиваю форточку, позволяя желтому свету проникнуть в мою реальность. И с унылой физиономией плюхаюсь на пол, думаю о сандвичах с ветчиной и созвездии Кассиопея. Мятая пачка сверкает при свете фонаря. Осталось две сигареты.

Фонарь как солнце. Если ты сидишь. Если тебе некуда идти, некому позвонить… Так страшно оставаться наедине с самим собой. Рядом сопит не злюка брат, а совершенно незнакомый человек. И потолок здесь не такой как у тебя дома. Здесь все как будто из другого мира. И нет мягкого существа, чтобы было менее одиноко. Мне не нравится этот дом. Он полон безразличия и ненависти. А эта квартира полна пустоты. Здесь не радовались жизни, а безмолвно ждали её конца. Здесь живет она. Дам-дам пустота.

Мне становиться страшно. Мне кажется, что я стану частью этого места, если я пробуду здесь еще пару часов. И я бегу. Трещу на весь дом.

С шумом собираю свою вещи в один рюкзак, хватаю плеер, влетаю в куртку и бегу. Бегу куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого места, от этого образа жизни. Ноги принесли меня к мертвому озеру. Снег здесь кристально белый, он нежно переливается в моих затуманенных глазах. Падаю на лед и делаю столь нужную затяжку.

Я смеюсь. Ржу как лошадь посреди белой мглы. Смех эхом летит через озеро, и на миг я ощущаю воду под моим телом. Как она бьется об потолок, как бурлит жизнью во тьме. Я закрываю глаза. Здесь мне хорошо. Пожалуй, лягу спать прямо здесь.

И спустя пару минут я сплю под созвездием Кассиопеи, под присмотром этого города, оберегаемый мертвым озером. И когда я проснусь завтра, чихая и харкая зеленой жижей, я все равно буду счастлив. И даже когда спустя пару месяцев меня положат в больницу из-за отказа левой почки, я все равно буду счастлив. И я вспомню об этом моменте, когда я буду умирать в свои шестьдесят, в окружении своих внуков, буду ощущать тепло юных рук на моем теле, я вспомню именно этот момент.

Но-к.

Когда Суль, с усталым, но счастливым вздохом покидает небо, и на её место выходит туманная Мани, пробуждается маленькая деревня Йорр. Эта, маленькая деревушка расположенная прямо под склоном горы Силикад, таит в себе множество тайн. Одной из них является временной распорядок – Суль, ярчайшее светило на небе, благоволит только молодым, и если человек старше тридцати сезонов, он уже не может выдержать свет Суль, и вынужден жить во мраке ночи. А Мани, своим белоснежным светом, мягко обнимает старших, но стоит юнцу, не видавшему тридцати сезонов выйти на свет Мани, как свет начинает забирать его душу. И не осталось в деревне старцов помнящих события послужившие началом такой необычной жизни, но никто и не вопрошает о смысле подобного занятия, ведь традиции и составляют половину жизни среднестатического жителя деревни Йорр. Укрытые горными туманами и таинственными силами, жители деревни не знают бед уже много столетий. Жизнь их проста и безмятежна – взрослые, ночью они готовят поля для ежедневного омовения Сулем, пекут ржаной хлеб и собирают Ноктюрнум – редкие ночные ягоды, которые при свете Суля, закрывают свои бутоны. Старцы дают наставлениям своим отпрыскам – обучают верховой езде, учат присматривать за скотом, показывают, как надо молоть землю и играют на Арде – семиструнной арфе, которая по легенде принадлежала игривым дочерям светлоликой Мани, которые во время прогулки, случайно выронили инструмент на средний мир – то есть прямо в наш незабвенный мир.

И вот время Нюктурнал кончается и Светлоликая Мани, в последний раз обнимает землю, давая волю своей младшей сестре Суль, которая огненной птицей рассекает небеса. Старые жители Йорра, идут по домам, и расцветает молодость. Энергия молодых людей буйной рекой омывает улицы Йорра, и никто не сидит без дела. Жизнь кипит — лошади выходят на поля, юноши начинают колоть дрова, сушить сено, а златовласые девушки готовят выпечку и ухаживают за хозяйством. Улицы заполняются песнями Ояхайфула – что в переводе с древнего языка означает песнь «Чувств». В этой песней нет слов. Главное, с какими чувствами ты поешь эту песнь. Но что это? Вдалеке от деревни, на одиноких холмах лежит девушка. Она молода, её волосы цвета спелой пшеницы, её глаза цвета льда. Это Соти Одинсдоттир – ей всего восемнадцать сезонов. Она играется с Майу – диковинного вида животным, напоминающим очень крупную лису с павлиньим хвостом. Майу, не спеша жует пшеницу, а Соти, пытается отобрать трапезу, хихикая и бегая вокруг величественного животного. Лис лениво отбивает попытки Соти, каждый раз создавая небольшой ураган – такой вот крупный хвост у этого необычного животного. — Соти. Прекрати. – Устало говорит Майу. — Но ведь это так весело! – Соти с радостным визгом бросается на спину животного и обнимает её, утопая в огненной шерсти. Они дружат с самого детства. Никто не знает, как они познакомились – однажды ночью во время сезона Великих штормов, израненный лис с хвостом, напоминающим оперенье павлина, притащил ребенка на своей спине прямо в эту маленькую деревеньку. К удивлению окружающих лис умел говорить, и он попросил у напуганных жителей еды и жилья на пару месяцев. Изумленным жителям ничего не оставалось делать, как принять их к себе. Её назвали Соти, что означает «Туманное дитя», а фамилию ей дал сам старейшина деревни Гурд, который нарек её Дочерью Одина в честь дня, когда под удары молний, девушка нашла свой новый дом здесь – в Йорре. Вскоре она поправилась, и начала живо интересоваться происходящим вокруг. Её интересовало все – от пахания земель до игры на Арде. Через два месяца, жители деревни её так полюбили, что не смогли её отпустить – и разрешили ей остаться в деревне навсегда, а приютил к себе её Гурд, старейшина. Так она и росла – сезон за сезоном, покрываясь румянцем, вырастая из девочки в настоящий цветок. Майу, с того момента как привел девушку в деревню, редко заговаривал. Он был немногословным хранителем Соти, охраняющим её от всех опасностей. Этот зверь был полон сюрпризов – хоть и он был похож на лису, обладал он силой десятерых волкодавов. Его острые как бритва зубы разрывали незадачливых волков, которые смели напасть на Соти во время сбора Ноктюрнола, а холодный взгляд отгонял молодых людей, которые хотели руки нашей героини.

И вот на седьмой день, месяца Раннего Солнца, Соти и Майу лениво валялись на поляне в Одиноких Холмах. Туман тонкой дымкой окутывал гору Силикад – гора из-за этого казалась еще неприступней и загадочней. Соти лежала на спине, жуя свежий хлеб, и мечтательно смотрела в небо. Лис разлегся неподалеку и лежал, закрыв глаза, лениво помахивая хвостом. — Майу. Что там за горизонтом? – Спросила Соти. — Ты итак знаешь — Великая Пустыня. — Спой мне Ояхайфуль о нем. — Я не хочу. — Спооой! – Соти дернула Майу за хвост. Лис недовольно покачал головой и сел на лапы. Он смотрел за горизонт и готовился спеть Ояхайфуль – песню, в которой говорят не слова, а чувства. Подул восточный ветер и Майу начал напевать:

«Однажды, мы с тобой, Окажемся там, за гранью, Где руины старых миров, Охраняют души мертвых героев. И когда мы с тобой обнимем землю, Надеясь вкусить историю, её…

Мы потеряем память, Как теряли её они, Заблудшие в тенях, Заблудшие при свете дня, Потерявшие все, Окромя души…

И мы с тобой, Останемся там, Не зная бед и несчастий, Не зная чувств и желаний, Видя только момент исполнения желаний».

Соти молча сидела и слушала песню Майу. Что-то эхом отдавалось в хриплом голосе животного, словно песня, которую он пел, шла от глубин его души. Соти, смотрела на загадочный горизонт, простиравшийся на многие километры вперед. Почти у конца леса, горизонт закрывал белоснежный туман, и оставалось только гадать что там, по ту сторону. Нашу героиню все чаще мучал этот вопрос, но в деревне все наотрез отказывались говорить на эту тему. И Соти прекрасно понимала, что многие жители деревни никогда и небыли за пределами Священного леса. Все кроме Гурда, старейшины. Он рассказывал её много историй, вымышленных и не очень, о великих машинах, странных местах, где время идет вспять и, конечно же, о Башне. О Серебряной Башне, которая находиться в центре Земли. Все в деревне заслушивались этими историями, но никто не слушал как Соти. Она в глубине души понимала, что здесь она чужая. Сколько бы она здесь не жила, она всегда будет знать, что ей здесь не место. И тайна её рождения до сих пор висела на ней мертвых грузом. И когда она тянула Майу за хвост, пытаясь выпытать ответ, лис наотрез отказывался отвечать. Тайна её родителей – это был единственный вопрос, на который Лис не давал ответа.

Летний день.

Через окно во двор виднеется кусочек сосны. А если присмотреться, то можно увидеть край мостовой. А если прислушаться, можно увидеть образы идущих куда-то людей. Ясно слышен звук пролетающих самолетов, а крики совершенно безумных детей разбудят даже бывалого соню. Бабушка кормит воробьев, кладя крупу прямо у окна. Там обычно такая большая стая, что кот, облизываясь, смотрит на них через окно, а воробушкам похуй, они смеются над ним.

И поднимаешься такой с постели, нехотя, под удары будильника по ебалу, смотришь косо на все, будишь кота, мирно видящего свои сны. В комнате, конечно же, пиздец, бутыли колы, жигуля, одежда сушиться около консолей, все в пыли и смраде, но ведь похуй, на улице плюс тридцать, стоит отпереть окно, как теплый воздух наполняет комнатку, а старый кондиционер дает ему бой…

И хочется представить, что на дворе лето, что красками бурлит мироздание во имя очей наших. Деревья качаются, ветер шепчет на ушко, предсказывая отличный день. Может быть дождь пойдет. Кто его знает.

А небо такое голубое и кораблики пролетают под мечтательными взорами юных лиц. А потом может, позову друзей, покурим там, на балкончике… — Да, че-то лето хуевое какое-то. — Дааа… Третий вообще молчал. — Один мой сосед привез пару ястребов на недельку. И в общем, когда они парят над домом, вся живность убегает в тень, ну как хуй знает. Помню, котяра мой, как услышал их возмущенные возгласы, сразу рысью, тряся своим нелепым толстым животом, убежал под кровать. Так и просидел, пока знатная пара не вернулась в гнездо.

А когда сосна начнет отбрасывать тень на мое окно, значит, пора выходить из дому. Купить пожевать, пройтись по городу, посмотреть, как он строит людей. Ноги приводят к месту, где моются машины. Водители сверкают своими животами и грубыми манерами, да и похуй так-то. Трава шуршит, песок такой горячий, что пробивает резинку моих кроссовок…

Находим место, распаковываем алкоголь. — Даааа, ваще лето как-то хуево проходит. А на дворе июнь. Близнецы справляют дни рождения. Люди шуршат по карманам в поисках телефонов, а я толкаю какому-то пацану про фильм.

— Так вот короче. Говно эти ваши фильмы нынче. Ну, то есть, как говно. Сладкое говно. Сходил такой на сеанс, попалил фильм, через два дня хуй вспомнишь, что там было. И ты прикинь, каждый этот фильм имел бюджет в сорок миллионов бабок. Прикинь! — А ты че тогда не снимаешь? — А че я? Я простой якут, че тут снимешь. Для такого особый склад ума нужен. Не такой шалопайский, как у нас, да че ты, ладно, как у меня, предположим. Хуй знает еще про что снимать. Я вот вырос в комфорте, тягостей так-то мало было, ну там, кому всунуть, кому врезать, во что сыграть, глянуть. Теперь я ясно ощущаю, что высрать из себя свое «Зеркало» явно не смогу. Небосвод разрезается пролетающим самолетом. — Вот же повезло людям, – говорит кто-то.

Компании захотелось еще больше природы, и мы поехали её искать. А тут она вот, руку подай. Сели на 101-й, погнали на Орбиту, предварительно набив рюкзак пивом и закусками. Современный корейский автобус, набитый старыми людьми и сомнительными личностями. — Смотри, последняя черта. И да, город постепенно растворяется в зелени, появляются миленькие домики с красными черепицами, ухоженными садами и злыми, слюнявыми, облезлыми собаками.

— У меня тут кот помер когда-то. Убежал, долбоеб. Труп нашли через неделю. А автобус едет, дорога то плохая, то хорошая. Трясет, не трясет, в наушниках плачет live in dreams, а на холме вдалеке виднеется знак «ЯВ». Чуть не пропускаем свою остановку. Тут очень клево – лениво потягиваясь, давя зевки, мы отправляемся к реке неподалеку.

Увы, река уже занята детьми из лагеря: — Сука, заебись! — Охуенно, бля! — Да бля, дай я тебя сейчас в свой инстаграмм скину! Пошли вы нахуй! — кричим мы им и плетемся на другую сторону дороги.

Солнце припекает, воздух отчаянно плавится. Вдалеке сверкает огромная тарелка связи. Помню, еще шкетом нарезал круги вокруг неё, сочиняя на ходу истории про зловещие тайны, что хранила она в себе. Здесь живет озеро – маленькое, прячущее в себе старенький «ПАЗ», чей-то привал и пустую коробку Рафаэлло. Ветер поднимается, теперь пахнет водой. Земля все мягче. Мы заходим все дальше.

Встречается табун лошадей на пути. Смотрят на нас как на инопланетян, на бедрах высечено «М». Лошадки смачно лопают черные пакеты с мусором, отходы, видимо, от комбината неподалеку. Постепенно воздух становиться гуще, чуть насыщенней. Озон. Сердце екает, ведь это к дождю. Быть ласковому дождю, и где же его встретить, как не здесь, смотря на закат, поедающий тарелку связи.

И вот уже третья бутылка темного «Козла» летит в пакет, все сидят и задумчиво дымят. — Обидно как-то. — Что обидно? — Ну, бля. Лето короткое. Пиздец жалеешь о каждом моменте упущенном. Один хуй потом жопу морозить, и даже воспоминаний нет, чтобы согреться. Ну, душевно согреться. Не смотри на меня так. Но хомо. — Да понял я, понял. А третий все молчал. Сидел и все мял свою пачку сигарет. — Даааа, ваще лето как-то хуево проходит.

Этот момент.

Сидело нас семеро – молодые, пьяные, кто-то успешен, а кому-то просто похуй. Мне было откровенно скучно – дело дошло до того, что я жевал тухлый бычок, лишь бы чувствовать себя своим. По законам жанра я не помнил, как здесь очутился, лишь смутное «хуль туснем че», немного ходьбы, магазина, пива, вина, водки, абсента, и вот я здесь – вполглаза наблюдаю, как мухи нарезают круги вокруг импровизированного трона из бычков.

Пока живот жевал слон, а я боролся с блевотными позывами, остальная компания самоуничтожилась на месте, оставив после себя бычки и такой, знаете, милый овал блевотной инсталляции. В комнате остались трое. Мухи все еще нарезали воображаемые круги. Эта была пара – такое смешное сочетание концепций в одной комнате, глядишь, дальше можно уже за суть поговорить.

Девушка, русская, белокурая, с упрямым выражением лица, пыталась достучаться до нейронов пьяного существа, сидевшего рядом. — Знаешь, а ведь многие парни до сих пор думают, что мы их не замечаем. Я о чем говорю – идешь по улице и ловишь на себя их взгляды. Робкие, властные, страстные. Разные бывают. А вот им кажется, что мы идем как роботы, ничего и никого не замечая. А ведь нихуя не так! Все мы замечаем. И из-за каких-то больных общественных правил, комплексов и странных… причин, нам очень сложно просто подойти и познакомиться. Какого черта знакомство девушки и парня в глазах других кажется началом отношений? Я про то, когда ты с кем-нибудь знакомишься тет-а-тет. Все наши ровесники буквально поглощены отношениями – все с кем-то спят или же хотят затащить в постель. Тема номер один в среднестатистической тусовке это, конечно же, половая жизнь других людей. А ведь у нас сейчас такой возраст – мы еще открыты для всего, у нас свежий взгляд на мир. И я думаю, что человек в таком возрасте должен не пытаться «замутить» с кем-нибудь, а заняться собой.

Существо пошевелилось, и словно доказывая свое бытие, смачно рыгнуло. Меня передернул смешок, но я себя знаю – они все еще думают, что рядом с ними сидит нечто пьяное, поглощенное гонкой двух жирных мух вокруг трона из бычков. А не-е-е-е-т. Существо заговорило. — Знаешь, что я понял? Я понял, что есть две вещи – базар и секс. Одно ведет к другому. Базар – это вся хуйня, Будда, Шива, Кант, Любовь, Лаки Страйк, чопперы, протесты, бунты, короче «Все». Ыэх… — Существо закатило глаза, сдерживая потоки субстанций внутри себя. Девушка рассмеялась. Нет, она захохотала. Существо вернулось в исходное положение и продолжило свое темное олонхо.

— Это было первое. Суть базара – как мы все знаем, в выработке информации. В её переваривании. В её передаче. Наши знания не передаются через гены, только базаром. Инстинкты, они передаются. Но то, что ты чувствуешь, когда смотришь на уходящий закат и растворяющийся в ней силуэт любимого человека, невозможно передать через гены. Я сомневаюсь, что это вообще возможно, только если ты усвоил дар слова и умеешь управлять им.

Но у этой всей охуительной красоты есть темная сторона. За один день мы выделяем больше информации, чем за два последних. И поэтому нужно фильтровать базар – отбирать информацию, усваивать только нужные вещи, как запах подснежников в весеннюю пору или же труды умнейших мира сего. А мы страдаем хуйней. Не фильтруем базар, исходящий от мира. Это сложно. Мы сознательно наполняем себя контекстом, состоящим из беззвучной пустоты, и лишаем себя Сияния. Мы теряем Дар, обретаем порчу и так и живем в ней. Мы называем это Системой, Прокрастинацией, Депрессией, но на самом деле мы просто не фильтруем базар. Мы не хотим быть ответственны за наши жизни. Век комфорта сделал свое. И даже когда в жизни есть две неизменные единицы – Жизнь и Смерть, постоянные такой чудесной, бля, формулы под названием «бытие», мы все равно отказываемся играть по правилам и фильтровать. Но кого я виню-то. Ведь ирония в том, что на сознание эти постоянные не работают. Мы не можем почувствовать смерть – только момент перед ней. Как и мы не можем почувствовать жизнь, как, бля, не старайся. И поэтому…

Существо поперхнулось. Девушка, завороженно слушавшая парня, охнула от испуга, уронив пепельницу, мою импровизированную трассу для жирных мух. — Воды мне принеси, – пролепетало существо. Девушка тут же исчезла в дверях балкона. Светало. Солнечный восьмиминутный свет бежал на свою рутинную пробежку по экватору. — Чувак. Закончи фразу, – я понял, что говорю с ним. – Закончи её. Он посмотрел на меня и улыбнулся. — И поэтому… У нас есть только Момент. Ты разве не чувствуешь это? Мы существа, живущие моментом. Память как пленка. Смерть как концовка. Жизнь как сомнамбула. И есть только момент. Этот момент.

Звездопад.

Мириады старых, потрепанных книг раскинулись по периметру моей маленькой комнаты. В воздухе витал аромат уходящего сезона, об этом жизнерадостно сообщали стаи птиц, круживших около моего окна. Я лениво потянулась за ручкой… безуспешно.

Кончался двенадцатый день когда-то столь ожидаемого отпуска. День как день. Сегодня в моем мире было солнечно. А где-то холодно. Рождались дети. Плыли корабли. Ветер путешествовал. Я даже перестала радоваться необычайной аномалии – в этой местности уже одиннадцать дней по вечерам можно было наблюдать звездопад.

Я надолго запомню эти туманные вечера, покрытые неуловимым духом юности, звонкий смех учеников местной школы и необъяснимое чувство грусти под конец дня, когда очередная бутылка летнего вина была распита под лирические песни старого времени. Я потеряла счет таким вот дням. Отчасти в этом виноваты частые употребления дорогого вина, дешевой химии и прочих бесполезных гадостей. Этот летний дом выполнял свою функцию безукоризненно — он дарил мне чувство «проведенного» времени.

А я? А что я? Мать дала мне имя, а для своего черного как уголь кота я просто скупое «Мяу!». Лежа вот тут, на широком гамаке, я люблю размышлять о времени. О своем времени… Тайны будущего и неизменность прошлого, именно в удобных чреслах сакрального гамака, обретают воистину загадочное, можно сказать, мистическое обаяние. Воспоминания одолевают, выигрывают свой ежедневный, ежесекундный марафон, оставляя от победной ленты жалкие лоскуты.

События тут же карнавалом пролетают сквозь розовую пелену закрытых век: детский сад, покрытый туманом без четких воспоминаний, школа, которая принесла больше боли, чем радости и, конечно же, университет… Два года как прошло, а казалось, будто целая жизнь. Открывая глаза, вижу нескончаемый лес, уходящий в зеленую бесконечность, вижу бога на небе, проживающего свои последние минуты. До встречи через девять часов. Мысленно прощаюсь и снова закрываю глаза.

Помню серые будни за голубым экраном монитора, нескончаемые лекции по математическим теориям, которые казалось невозможными для моего гуманитарного восприятия. Необъяснимое решение, которое я приняла практически спонтанно.

Очередная затяжка из «флейты», и я снова облачко из мыслей… Гамак кажется необъятным, мягкий «зефир» словно хочет унести душу в далекие края, оставив тело на попечение комарам. Я мысленно представляю этот мир – он напоминает отражение в зеркале. Древнее божество покидает горизонт, и тьма озаряет небосвод. Осознание сущности тьмы было любимым занятием моего хорошего друга. Но бедняга все никак не мог понять довольно простую истину. Тьма есть всегда. Она никуда не уходит.

Зрачки нечаянно ловят университетские фотографии моих родителей. Мы ежесекундно делаем фотографии самих себя. А потом наступает старость. Теплые, освященные моменты… В итоге всего лишь очередной груз для неподъёмной ноши.

Пустота.

И снова я здесь. Я слышу плеск воды. Убаюкивающий такой, нежный. Смотрю на наш маленький порт и вижу игрушечные кораблики. Куда они все плывут? В чем их предназначение? Возможно, я, никогда не узнаю ответ. В воздухе витает едва уловимый аромат бушующего пожара. За много километров отсюда, есть мир, сгорающий в огне. Вдалеке умирало светило, расплёскивая свою кровь по небосводу. А люди двигались, кто вперед, кто назад. И никто не стоял на месте. Все одержимы, все готовы сделать все что угодно, лишь бы не застыть. Остановка равноценна смерти. Река держит взгляд, утекая прямо ко мне в душу. Одолевают воспоминания. Обветшалые дворы, хрущевки, где я впервые познавал, что такое жизнь. Зимой, когда снег захватывал плоскость, вместе с братом и сестрой, игрались мы на нашем полупустом дворе. Я помню чистоту воздуха, звонкий смех и простоту всего. Хоть и танцевали мы окруженные мусором и шлакоблоками. Я помню скорость. Как же быстро ехал мотоцикл отца, каким казался мир необъятным и загадочным. Он катал меня каждый день, показывая разрушенные дома нашей полупустой деревни. И каждый раз он говорил: «Все в этом мире движется относительно чего-либо, сынок. И только ты можешь выбрать, куда тебе двигаться». Я помню нежность. Простые чувства, делающие тебя самым счастливым человеком. Деревенские девушки, игривые взгляды. Поцелуи и рассветы. Запах берез и сок из винограда. С возрастом я растерял все это. Остались лишь обрывки, воспоминания, которые постепенно тают, оставляя после себя лишь пустоту. — Пустота. Кажется, я просто зря теряю время. И ноги уже уносят меня прочь.

Полдня, которые мы проговорили по телефону, нехило аукнулись по моему денежному балансу. Солнце было в зените своей дневной славы, поток людей существенно уменьшился, дабы вдохнуть в этот парк новую жизнь. Улочки, тротуары наполнялись «другими» людьми, непохожими на свои дневные версии. Они улыбались, говорили, лежали на земле, лениво поедая булочки с изюмом, играя на гитаре и смотря на бесконечный океан звезд, который игриво подмигивал всему происходящему. Это было лето. Настоящее живое лето – мир воспрянул для меня, как только я положил телефон в дальний уголок своих джинсов. Моя беседа длилась больше шести часов, но казалось, я только что появился здесь, словно проснулся вот, лежа на лужайке. Вечер был пьяным маляром, окрашивая небо в цвета желтые, оранжевые, синие, голубые… Я шел по дороге вымощенной белым кирпичом, утопая в грезе блаженного вечера. Дебюсси, надрывисто играл, велосипедисты циркулировали по венам этим улиц, пугая незадачливых прохожих, разделяя парочки. Огромное здание – спортзал, особняком стоял среди густого леса, как замок посвященный только спорту, куда входят уставшими от жизни, а выходят забывшими обо всем. Спорт – всего лишь трение мышц, старые традиции давно утеряны во времени. Самолеты пролетают над этим местом. Мне кажется, что я там сижу, внутри огромной стальной птицы и все кажется таким далеким-далеким, а впереди только сладкая неизвестность. В аэропорту проверяют движок, а он шумит на весь город. Турбина натужено вертится, заставляя коней в ипподромах нервно ржать. Пасутся, перебирая копытами, смотря своими загадочными глазами, сквозь человеческие челки на двух парней которые курят в пустых сидениях, вопрошая «Зачем?». А они говорят о картинах Ван Гога, любви и силе духа в индивидууме. Любовь как талант души. Потоки не меняются. Мы привыкаем к местам – желание уехать растворяется и постепенно бледнеет перед прокрастинацией. Тропинка кончилась. Осмотрелся, глубоко вдохнул и зашагал обратно.

И покуда вдали тлеют последние огоньки избушек на макушке усталой горы, мы сидели вместе, в бесконечном моменте, созидая, отождествляя себя с богами на привале, играющими фибрами реальности забавы ради. Покуда горят они, мы в поисках храбрости, держась за руки, читали литания против вечности, вырывая одуванчики, вдувая наши псалмы в саму сокровенность бытия. И перегруженные эпитетами, словесными оборотами, мы любили и смеялись, в лицо неизменному небосводу, зная что смех наш увидят только через мириады лет жители очередной планеты Земля. В поисках храбрости. Отошел я от дел житейских, пытаясь избавить себя от чувств милейших. Но как же мила и опасна ткань неизведанного, где порывы простейших и тайны мудрейших раскачивают сухие ветви бытия. И краснеют щеки у милашки и исчезают чувства у бродяги, а среди всего хаоса есть только ты и я в поисках храбрости для следующего дня.

Лучший день.

«Завтра будет лучший день в моей жизни»

Юкио, ангел с красным галстуком шепчет мне на ухо. Её теплое дыхание проноситься сквозь ушные каналы становясь сильней любых слов. Я верю в это. Отчужденность притупляет, и её горячее дыхание все громче и громче…Я засыпаю. На дворе 96-й, и за окном идет дождь. Она берет деньги из бумажника и тихо закрывает за собой дверь.

Утром все по плану – отсутствие завтрака, прогулка пешком и любимая рабочая рутина. Иногда в перерывах между звонками я вспоминаю тепло её дыхания и озадаченно чешу себя за ухо. Стараясь скрыть стояк, деловито шаркаю на своем рабочем месте, якобы в поисках очень важной бумаги, делая небольшую паузу в своем параноидальном ритуале, чтобы полностью удостовериться в своих догадках. Вскоре приходит редактор и кричит. Много кричит. Мы сидим, понурив головы. Иногда Ирина плачет. Её коллега шепчет её «Не расстраивайся, ведь он тебя не знает». Она глотает слезы и стыдливо отводит глаза в сторону.

«Они знают! Я не извращенец, но они знают!» За окном все тот же ливень.

Обед проходит в одиночестве. Аккуратно разложив еду по порядку поедания в подносе, я начинаю рассматривать посетителей кафе. Все те же лица. Беседы, контекст которых не менялся уже целый год. Отложив ручку в сторону, я предаюсь воспоминаниям.

Доходчиво ли мне объяснили, что такое жизнь? И если так, то правильно ли я все понял? Перед смертью дедушка явился в мой беспокойный сон. Отогнав тучи, он протянул мне руку помощи, когда я сидел обуреваемый чувством одиночества. Спокойный и статный он совсем не напоминал то дряблое существо пораженное алкоголизмом и травмой ноги, которая лишила его спортивной славы. На вид ему было двадцать, и мы гуляли среди его земель, отреченного от мира места, где раньше собирались сильные духом. Он, широко улыбаясь, издевательски произнес: «Такие как ты живут полжизни вспоминая то чего нет» А я все смеялся. Наутро он умер. На похоронах я ничего не сказал. Лишь положил ему листок березы на грудь. Спустя два года моя бывшая девушка повторила слова усопшего деда.

Но Юкио все изменила. Я буду ждать её звонка. Сегодня лучший день в её жизни.

Она пришла к часу ночи. Я с восхищением осматривал её наряженное тело, безупречный макияж. В её руках сверкали маленькие пакетики с таблетками. После принятия дозы экстази, мы занимались сексом до самого восхода солнца, пока не вконец не обессилели. Дальше, по плану, я достал потрепанный рекордер Walkman, куда мы шептали целый день. Истратив последнюю кассету, мы тщательно упаковали их в коробки, адресуя их нашим знакомым. У Юкио была всего лишь одна кассета, и на нем было мое имя. Я все хотел послушать что там, но она запретила мне это делать.

И к ночи следующего дня мы прекратили свое существование.

Утро, 12 мая – 1996 года.

— Ну, хоть могилу себе вырыл. Диспетчерская, у нас тут 10-56, вызывайте могильщиков. Один труп, мужчина 30-35 лет, предварительная причина смерти — удушение угарным газом. Документы при себе. Едем к нему домой.

Приехав ко мне, домой полиция нашла наши последние артефакты.

— Просмотрев все улики, мы можем сказать, что возможна версия умышленного убийства. На кассетах усопшего мы обнаружили женский голос, возможно, они планировали совместное самоубийство, но второе тело так и не было найдено.

«Не было найдено»

Что за чушь. Она рядом. Как и я. Нет больше фальшивым воспоминаниям. Кто нибудь помнит кто я такой?

Разрубая карму.

— Я мог бы себе просто пулю в голову пустить, но я-то не быдло, сечешь?

А ведь простого хочется, ну как его там – справедливости, что ли. Чести и немного ритуальности, чтобы сакрально все было, а не пшик и пиф-паф. Я ведь не бездуховная тварь, пойми ты. Я не такой как ты.

— Что я, по-твоему, понять должен? Ладно, ну ладно. Разберемся.

Ну и пошли мы разбираться. Легко и просто. Знавал я пару личностей, что могли бы за лавесик обеспечить этому чудиле столь желанную церемонию.

— Главное чтобы хорошо было обставлено.

— Я тебя и в первый раз понял. Бумаги подписал?

— Подписал.

— Семья? Дети там, а то бывает, потом прибегают со слезами и угрозами и, поди, от них избавься.

— Нихуя нет. А если и есть то и похуй.

А ведь не скажешь что мужик это…с тараканами. На вид приятный мужчина, похож на какого-нибудь профессора гуманитарных наук. И с бабками порядок, вот себе хату отдельную отгрохал, почивать его там и будем. С бабами тоже наверняка порядок и тачила есть и хуле он так торопиться то?

— Так, ну поехали чо. Сперва нам вот сюда – Сказал я, указывая на точку на геокарте.

Ехали мы два дня. Сыч был мужиком повидавшим «Планету Галактику», после чего уехал к хуям на горы в поисках хуй пойми чего. К нему то мы и направлялись.

— Вот ты меня осуждаешь? По глазам твоим узким вижу, осуждаешь. Думаешь, наверное – что за кадр такой, все при себе, хер двадцатисантиметровый…

— Слушай мне вообще похуй, что у тебя там между ног и свои разговоры по душам оставь при себе. – Отрезал я. Слушать его нытье мне совершенно не хотелось.

Он замолк и сосредоточенно уставился на баранку.

За два дня доехать не удалось. На ночь второго дня дурень, умудрился заснуть прямо за рулем и врезаться прямо в ограждения коровника.

— Блядь, ну и хуле ты водить не умеешь. Мог и подменить, а то я вторые сутки без сна. – Ворчал он.

Я молча наблюдал как он, кряхтя, копается во внутренностях своего железного коня.

Починить самостоятельно нам его не удалось, но свезло поймать автостопом мужика, который за бутыль коньяка из запасов моего клиента нам все зафиксовал.

Ехать нам дальше не хотелось, и мы решили заночевать прямо на коровьем поле. Незнакомец, изрядно выпив, отрезал, что в таком состоянии он тоже никуда он поедет и присоединился к нам. Место было не ахти, но ничего такого, чтобы алкоголь не исправил. Найдя хороший, сухой участок я поставил там палатку. Еды было много, в машине нам есть совсем не хотелось, а вот десяток часов на свежем воздухе пробудят аппетит у кого угодно. На ужин – картофель с тушенкой. Заебись.

Спустя полчаса мы заспанные сидели у костра.

— Вы мужики, куда путь держите?

— В горы. Вот туда. – Я вскинул руку на восток.

— А что вы там делать то собрались?

— Рыбачить. – Сказал я.

Он поднял брови.

— Рыбачить, значит. Понятно.

Мой клиент молча смотрел на огонь.

— Я жить хочу. И жрать. И ебаться. Словно переродился, понимаешь? Это в моем-то возрасте…Просто невообразимо. – Прошептал он. По щекам текли слезы.

Столько звезд, не сосчитать.

Я лежал, раскинув руки. Слышу, как дышат коровы. Как двигаются их хвосты. Как бежит вода. Как ветер колышет траву.

«Я слышу тебя и вниманию каждому твоему слову. Каждый миг, что есть на этом свете, я жду словно уши самой вселенной. Смотри на огонь мой милый. Смотри на огонь и не плачь».

Я не хочу продолжать.

«Ты волен выбирать свои дороги, но конец путешествия уже определен. В мире осталось так мало счастья и даже звезды что на небе давно мертвы».

— Даже звезды что на небе давно мертвы…- Произнес я вслух.

— Что? Кто бля мертв нахуй, давай его сюда, оживим качественной водярой. — Проорал незнакомец, что помог нам с машиной.

Я закрыл глаза и заснул, слушая песню ветра.

Патетическая соната.

Сто лет назад один из моих предков в такую рань занимался убийством скота умирающей от некроза. Лошадиный некроз зрелище на редкость отвратительное – плоть постепенно превращается в жижу и становится похожа на мокрую бумагу. У копыт появляются характерные признаки недифференциального давления похожие на разрезы ножа. Чепуха вы скажете.

Прадед затягиваясь махоркой спрашивал меня о будущем.

— Как там у вас? Хорошо?

Я отмалчивался и наблюдал как он режет плоть, постепенно кидая его в огромный костер.

— А почему бы весь труп не выкинуть? – Спросил я.

— Да ты попробуй. Чтобы вони меньше было и удобней останки убирать. Нам тут еще утром работать, а мне все равно делать нечего. Дочка слегка с жаром так что рядом с женой быть невыносимо. – Пыхтел он.

Он разрезал живот.

— Ты бы отошел. Там внутри плод умер. Вот и померла кобыла.

Я обомлел. Действительно плод так и не успел родится и был похож на здоровую кучу червей. Внутренности кобылы опутали его словно лозы. Вонь стала невыносимой.

Я вернулся.

Закурил. И увидел тебя.

— В твоем мире постоянно играет патетическая соната, Грэй. Ты же осведомлен?

— Осведомлен.

— Мне снилось что ты был моим дядей.

Я приехала одна из какой-то глубинки к тебе, потому что моя семья не могла позволить себе снимать квартиру. Место в общаге я так и не выбила, но я очень старалась. Ты был одним из тех, про кого ходят много слухов. Одни говорили, что ты увяз в криминале. А другие говорили, что ты наркоман и сидишь на героине. Но моя мама всегда защищала тебя. Говорила, что в мире нет человека, который был бы настолько чист как ты. И когда я приехала к тебе, признаться мне стало страшно. Ты был милым. Очень. Но твой дом был похож на тюрьму. Я долго не могла понять, что именно с тобой не так. Ты с упоением говорил мне о вещах, которых я совершенно не понимала. Ты говорил с азартом ребенка, сверкающими глазами был готов выпрыгнуть из собственного сердца чтобы я поняла. А я принимала все как должное. Ты был лишь одной странной страницей в моей жизни, мой личный повод чтобы гордиться собой, а ведь я…толком то и ничего не сделала. Я пользовалась твоим обществом, но это было нарочно, а тебе бы сгодился бы любой из нас. Ты доказывал, что живешь. Не себе, а нам. И в этом была твоя правда. Ты такой дурак. Такой дурак.

Ты целуешь меня в щеку и исчезаешь словно утренняя роса.

Недалеко от места погребения моего отца есть небольшое озеро. Вода там давно сгнила и в озере живут только причудливые образы подводных, имен которых мне никогда не узнать. У озера растут березы. Каждый май я пью их соки. Очень вкусно.

Вкусно.

У опушки на свалившимся дереве сидит мой отец.

Он протягивает мне руку. После крепкого рукопожатия он хмуро смотрит на облака.

— Ты снова ищешь? Вот в кого это ты такой. Только если не в безумного Павла, брата моей тети Анастасии, но тот был совсем на отшибе.

— Даже здесь я тебя не узнаю.

— Я знаю. Ты ведь мне не сын.

— И ты мне не отец.

— Но мне однажды приснилось что ты был моим сыном. Странным, самым странным в семье. Я тебя никогда не понимал, а с возрастом часто сердился на тебя. Мы почти не ладили. Я хотел, чтобы ты был как я. Всегда хотел. Твой брат, он хороший человек, но ты был первым. Понимаешь? Да что ты понимаешь, ведь детей у тебя и не было. Мне жаль, сын.

Листья уносят меня дальше к небольшому окну.

Там стоит человек. Курит.

Ты меня не знаешь. Но знаю, что тебе трудно. Я такой же как ты.

Я тоже не красив.

Я тоже не мог говорить. Я тоже не понимал, что происходит. Словно не выходили как надо из уст, не так ли?

И ты тоже не мог понять почему они так сходятся не так ли? Почему им так весело с друг-другом. Так просто.

И ты тоже пытался. И мне тоже жаль. Жаль, что все так вышло.

Ты тоже смотрел на свое отражение пытаюсь понять, что же с тобой не так. Почему ты не можешь спать по ночам. Почему же тебе приходится столько выдумывать. Почему тебя словно десять. И никто и бровью не водит.

Я тоже такой же как ты. Я научился ненавидеть. Я научился нелюбить. Я научился быть там, где их нет.

Знают ли они? Знают ли они об одиночестве так же, как и мы, друг? Часы, недели, годы в кромешной тьме. И потом тебя просят изменится за час. День. Неделю.

Я знаю друг. Ты ходишь на работу. Это и есть способ не думать обо всем этом.

Ты научился быть невидимым. Разбил себя на миллионы частей чтобы никто никогда не узнал кто ты есть на самом деле. Но был ли ты плохим? Был ли?

Может тебе просто нужна была помощь?

Но она так и не пришла.

Звали ли тебя друзья?

Пошел бы ты?

Ты же ведь тоже грезил о том что ты будешь там делать, не так ли?

Думал что станешь королем вечера.

Думал, что заведешь друзей. Покажешь себя миру. Ты ведь столько знаешь.

Но пошел ли ты?

И ты тоже смотришь на всех, проклиная себя за то что им так все легко дается.

Но так и это? Ты же знаешь что им трудно.

Значит они это хорошо скрывают от тебя. Показывают лишь то что они хотят.

Но я такой же как ты.

Я понимаю тебя.

Я тоже пою патетическую сонату.

Это все что остается. У меня украли даже сны. Я забыл кто я. И не знаю где я.

Похоронная песнь.

Мать моя. О чем ты думаешь?

Глядя в глаза твои, я испытываю лишь боль. Мать моя. Протяни свои нежные руки. Окутай меня, словно в первый раз. Через твои руки я узнал, что такое нежность. Через твои глаза я увидел любовь.

Мать моя. По кому ты плачешь?

Слезы твои омывают мою жизнь. Мать. Твоя роса осела в моих снах. Ты и есть тепло мирское.

Мать моя. Что бы я сказал тебе, если бы ты была рядом?

Твои слова идут по моим пятам. Я читаю молитвы и торгуюсь с дьяволом, чтобы продлить тебе жизнь. Звезды сверкают в самую темную ночь, и ты видишь сны. Сны, похожие на летний закат.

Так проходит мое детство.

Мать моя. Когда же я успел вырасти?

Твои крылья были нам всем домом. Истекающая кровью в белоснежном пуху, мы пили её как амброзию, жадно высунув языки. Сезоны сменялись. Звезды угасали.

В лицо ударяет морской бриз такой силы, что жжет в ноздрях. Мои руки иссохли. Соль, везде соль.

Море поет. Поет твоим голосом. Голосом молодости, что угасла в тех звездах. Голосом смерти, что виднеется за горизонтом. Я едва могу пошевелиться.

Планеты были лишь знаками. Пустые и мертвые, они там, потому что ты так захотела. Они там, чтобы быть. Быть частью мира, в который ты меня привнесла. И там, вдалеке, в пустоте космоса есть лишь холод, похожий на этот холодный прилив, что уносит меня в объятья твои.

Отец. Почему ты создал меня?

Волны несут меня под твой смех, который я запомнил в детстве. Я слышу его в своем голосе. Я помню, как пахли твои волосы. Протяни свои руки, Отец. Если я пришел в этот мир, чтобы любить, то научи меня защищать.

Отец. Где же ты был все это время?

В пучине океана я вижу твою жизнь. Она наполнена тьмой, тьмой, от которой ты не смог защититься. Ветер бьет в лицо под рев двигателя. Твоя могучая спина словно стена. Ты говоришь, но горестный ветер крадет все слова.

Отец. Я забыл твое лицо.

В океане я вижу себя. Я расту. Я дерусь. Я люблю. Я старею. Я умираю. Отец. Тебя там нет. В моем лице тебя нет.

Осталось лишь бескрайнее небо. Вскоре я увижу всех, кого я люблю. И женщина, что меня родила, снова возьмет меня на руки, чтобы взглядом подарить мне душу. И мужчина, что посеял меня, возьмет меня на руки, чтобы подарить мне дух, чтобы защитить мою душу.

Любить все. Каждый момент. Каждую секунду.

Защитить все. Каждый момент. Каждую секунду.

Океан уносит меня вдаль. И вскоре от меня остается лишь точка в горизонте, где сияют уже мертвые звезды.

Мотогонщик.

Джинн задумчиво затянулся.

– Как это, загадывать не будешь? – раздосадовано спросил он.

– Вот так. Свободен. – сухо ответил я.

Шел август. Позади – тонущий корабль, наполненный смешанными воспоминаниями. Дымное лето. Отсутствие неба, чтобы любить. Солнечные зайчики во снах.

Кроны деревьев покрывались золотистой коронкой, неспешно готовясь принять длинную одинокую зиму. Красивые люди спешили любить красивых людей.

– Слушай, мужик. Так никуда не годится. Не может быть такого, – Джинн все не унимался.

– Свободен. Разве не так Алладин поступил, когда загадывал свое последнее желание? Так вот, мое первое и последнее желание – ты свободен.

Джинн не был похож на свою современную интерпретацию. Наоборот, совершенно обычный человек. Красивый. С загаром. Ярко-голубые глаза. Высокий рост. Небрежно одетая футболка, изрисованная лимонами в зеленом фоне. И откуда он её такую достал?

– Я не знаю Алладина и не знаю его историю. Больше скажу – мне она не нравится. Нас создали только с одной целью – исполнять желания. И знаешь что? Иметь цель – прекрасно. Это лучшее чувство на земле. Джинн без своего предназначения и не джинн вовсе.

– Может ты и прав. Мне всегда казалось, что Джинн в итоге так и остался джинном. А вся эта сюжетная концовка лишь для драмы в рамках первой части, хотя плот-поинт несомненно важный. Но в свете продолжений сценарист просто не мог отказаться от деус-экс макины, грамотно вплетенной в лор.

– Ничего не понял из тобой сказанного, но полагаю, это к лучшему. Ну так что? Желание? – довольно произнес он и горделиво поднял свою грудь.

– Имя у тебя есть? – спросил я.

– Нет. Можешь дать мне имя, если тебе так хочется. Пока я не исполню все твои желания, я буду отзываться на него.

– Мотогонщик.

– Отлично.

Я остановился. Глубоко вдохнул. Как я и думал, никто не видел Мотогонщика. Абсолютно никто не реагировал на него, а вот на меня люди бросали либо испуганные, либо же заинтересованные взгляды. Почему же вы проходите мимо? Я чувствовал себя экспонатом, который своим видом говорит о том, чтобы от него держались на почтительном расстоянии.

– Будь рядом. Первое желание, – Прошептал я.

– Сколько мне быть рядом?

– Пока я не придумаю второе желание.

– Хорошо. Но позволь заметить. Люди в твоем возрасте никогда не придумывают желания. Они уже в тебе. Тебе надо просто их найти, – хитро прошептал Мотогонщик и превратился сначала в огненную струю, перетекшую в небольшой летающий огонек.

– Базару без, – выдавил я.

Погодите, а я все это точно не придумываю?

Галлюцинации. Зловещий дуэт разума и сердобольного сердца. Может быть и так. Но я слышу слабый, едва различимый смех. Внутри черепа, глубоко внутри смеюсь я.

– Ты снова это сделал. Снова, – кричу, задыхаясь от смеха я. Хлопаю в ладоши.

Придумывай дальше. Как там сейчас люди говорят: «Создавай свою реальность», «Не считайся ни с чем», «Живи в своей голове».

– Мотогонщик?

– Да. Придумал второе желание?

– Нет. У меня вопрос. Какой по счету я человек, которому ты исполняешь желание? Подожди, не отвечай. Закурить захотелось.

Я добрался до ближайшей скамейки и закурил, использовав огонек Мотогонщика в качестве зажигалки.

– Я не знаю. Мы забываем обо всем, как только мы исполняем все желания.

– А подробней?

– Ну вот и все, куда подробней то? Мне кажется все это правильно. Понимаешь, если бы мы всегда все помнили, это же, извини меня, полный пиздец. Кому такая жизнь по душе? Вообще, это не всегда так было. Хоть я и тут с начала времен, но пока не загадаешь мне что-либо, я это не узнаю. Допустим, если ты спросишь меня о том, что было до вас, людей, я не смогу тебе ответить. Потому что не знаю. Но если таково будет твое желание, ух, я тебя такой волной информации накрою, что у тебя волосы поседеют. Потому что тогда я узнаю. Тогда и только тогда.

– То есть ты ярко горишь всего на три желания и потом затухаешь? Подходит твоей огненной натуре.

– Я же говорю. Не всегда так было. Но кто бы не помог нам, джиннам, обрести покой через такую вот нехитрую рутину, я всегда бы хотел его поблагодарить. Все представители моего рода чувствуют прошлое, где было одно беспокойство.

– Её. Поблагодарить её, – улыбнулся я.

Мотогонщик в удивлении заметался вокруг моей головы.

– Ты знаешь, кто это был?

– Может быть. Но я только что придумал второе желание.

– Хорошо, выкладывай.

Я вспомнил, как в детстве боялся ходить в лес. Казалось, там меня ждут люди, и что самое страшное – они меня знают. Как призраки, они провели в этом лесу тысячи лет и жду только меня. Ждут момента, когда моя нога ступит на мягкий мох и звук его станет фанфарами возвращения блудного сына. Птицы предупредят всех, и всего через миг весь лес будет кишеть этими людьми, зовущих меня на неизвестных языках по имени.

– Я хочу бессмертную душу в другой вселенной. Я хочу жить цикл за циклом и иметь внутри это ужасное чувство неполноценности, чувствуя, как внутри меня грохочет мое спиритическое прошлое. Рвется наружу и хочет завладеть моим телом. И их тысячи, тысячи поколений, наполненных мной, все рвутся к власти за контроль над одним, слабым и немощным телом в настоящем.

Мотогонщик снова превратился в человека. В этот раз на футболке сияли эмодзи смайлики. По его щекам текли слезы.

– Зачем тебе такое?

Потому что я не уверен в правдивости происходящего. Мир в моей голове. Я боюсь смерти, и таким образом я буду уверен, что мой цикл будет идти вечно. Однажды меня спросят сами Создатели. Однажды я стану книгой, и с меня стряхнут пыль. И я буду отражаться в глазах у маленькой девочки. Помогу защитить ей докторскую. Спасу жизни. Закрою пулю своим толстенным переплетом. Стану основой отравленной идеологии. Буду виновен в тысячах смертей. Стану голосом, и голос будут слышать.

– Я не знаю, – сказал я, – сделай это.

Он дотронулся моих щек.

– Я обрекаю тебя на вечность. Как хорошо, что я это забуду, – сказал Мотогонщик.

Солнечный день. Такой приятный. Такой милый сердцу. Капли дождя превращаются в маленькие звезды. По телу проходят миллионы звезд, миллионы слов, сознаний, желаний и криков. В глазах – звездная пыль.

– Ты всегда носился туда-сюда со своими эмоциями, – говорит мужской голос.

– Ты всегда носился туда-сюда со своими высказываниями, – говорит женский голос.

– Ты всегда носился туда-сюда со своими желаниями, – Говорит старческий голос.

– Ты всегда носился туда-сюда со своими проблемами, – говорит материнский голос.

– Ты всегда носился туда-сюда со своей слабостью, – говорит отцовский голос.

Я всегда был. На секунду опаздывал от настоящего. Но этого хватило. Хватило, чтобы отстать. Стать непричастным. Просто одним из них.

– Мотогонщик, – произнес я, – а теперь закончи дело.

– Прощай. Пусть и для тебя напишут хорошую историю, – тихо произнес Мотогонщик.

Он щелкнул пальцами. И нас не стало.

Unravel.

В темной комнате в темном чердаке, где есть двести семьдесят романтических книг, чайник, стол, стул, пара тапочек, птичья клетка и два килограмма алтайского чая, прячется существо, отдаленно похожее на сапиентированный объект. Он улыбается во тьму, сверкая беззубой улыбкой. Я постараюсь его описать более детально, но вы понимаете, как трудно различать формы и время, здесь, внутри анимуса.

Пальцами я провожу по ушам, поправляя прическу. Оно безучастно вглядывается в мою сторону, чавкая корицей и шаркая заплесневелыми тапочками.

Если бы мы летели на орбите Земли, мы были бы на уровне Северного Полюса.

Если бы мы были друзьями, я был бы жизнерадостным, а он пессимистичным.

Движение в его мире – понятие отсутствующее. Я не могу пошевелиться. Но я могу представить, что я двигаюсь, и таким образом двигаться в отношении него. Мои руки – это крылья. Я лавирую по потокам давно ушедших чувств существа. Комната опутана бархатными нитями. Белоснежными нитями. Они словно живут своей жизнью, опутывая все, к чему касаются.

Ветер все сильней. Я делаю пируэт, шаг, взмах, руки кверху. Взмах – и я уменьшаюсь, пикируя через заслон. Комната вращается в своем межзвездном путешествии. Как одинокий Вояджер-1, куда бы он ни летел, эта малюсенькая и в то же время бесконечно огромная комната плывет в сторону Великого Аттрактора.

Существо вздрагивает. Ему не нравится, нет, ему ничего не нравится. Оно замечает мое присутствие и осторожно принюхивается, встряхивая пыль со своих плеч.

Я превращаюсь в бумажного лебедя и выжидаю. Обернись. Дай мне увидеть.

Есть ли у него вообще спина?

Если бы мы были друзьями, я бы о нем забыл через два года.

Если бы мы рисовали вместе, оно брало бы желтый мелок, а я черный.

Включается телевизор.

– Мисс Перепёлка, значит ли это то, что вы обманываете всех?

Мисс Перепёлка – полная женщина сидела с букетом искусственных роз, подключенная к детектору лжи.

Ведущий прищуривался и с ухмылкой гарцевал около монолитной дамы.

Зрители замерли в ожидании ответа. Я увидел самого себя.

– Я не вру, я лишь хочу защитить, – всхлипывая, бормочет Мисс Перепёлка. – Я просто думала что… ААААА!!!

Обвитая масса проводов вокруг её полной шеи бьет её током. Её толстые пальцы дрожат, пока камера ловит сочные крупные планы.

– Жители Земли вынесли свой вердикт, вы отвратительное существо! – хохочет диктор.

Существо вздрагивает.

«Сегодня самый обычный день. Вы пойдете на самую обычную работу, будете принимать свои обычные таблетки, выпьете самый обычный кофе, поужинаете самым обычным сексом. Поэтому! Как раз поэтому!»

Что не так с этим ведущим? Почему он так потеет?

Существо топчет кнопку смены каналов. Я подбираюсь все ближе, шурша бумагой, но во тьме не различить там, что у него за спиной. Нити, словно щупальца, едва вьются вокруг его спины.

Плетеный человек, успокой меня.

У девушки полный рот жемчужин. Она рассказывает мне о Короле Танцев и о том, Как не быть Как Все. Она держит меня в руках, и я вижу её ноготки со звездочками. Даже если я выгляжу как бумажная птица. то все равно чувствую теплоту её рук.

– Ты не трогай его. Не стоит играть с Плетеным. Его украли и поместили сюда. Понимаешь? Понимаешь? Я ему телевизор поставила. Он вроде бы доволен, – мило шепчет она.

Я уговариваю её построить миниатюрную катапульту. Процесс идет, и через пару парсеков строительство, наконец, заканчивается. Последний раз бросаю взгляд в окно. За окном гарцуют звезды.

Ну, что же.

Запуск.

Behind The Blue Frame.

– Ну так вот. Все бы хорошо, если бы не пустая растрата времени, понимаешь меня? Чувствуешь мой вайб? А, Грэй? – он затянулся. Смачно, втягивая в себя тонкий, едва различимый дым травяных японских сигарет.

Через момент, он поднял белоснежную палочку с изображением соловья и поднес её к моим глазам.

– Такие курят к офисах Н-ЭЙЧ-КЭЙ, сидя за широким столом на расстоянии которое лично я называю «линией блефа», – палочка, пахнущая травами, снова оказалось в рту у собеседника.

Он продолжал.

– В мире столько ненужных вещей, чувак. Линия блефа. Что это такое? Ну, это наблюдение. Ты вроде бы рядом, но одновременно и далеко, на точном расстоянии, которое придумали инженеры ИКЕА, проводя опытные тестирования на студентах-лузерах. Как обмануть человека? Как скрыть свои эмоции от него? Где лежит золотая середина? В расстоянии между двумя людьми? В мире, где слова и решения управляют миллионами судеб, начиная от банковского счета кухарки на автобазе, где собирают двигатели V6 для новеньких Тойот, которую везет потом водитель грузовика, думающий о своей умирающей жене, для которой препараты выращивают в изолированных лабораториях, чтобы потом алчные фармацевты демпинговали цены на одни препараты, чтобы создавать искусственный спрос на другие… Все это, Грэй, начинается с линии блефа двух грузных мужчин, играющих в «игру». Им не нужно знать всего этого. Здесь решает мастерство машины, пилящей деревья, и армянки, расфасовывающей это по увлекательно красивым пакетам, и через щепотку событий оно – живительный источник экстракта жизни. Чарующая вне, пустая внутри. Сраный кусок дерева, определяющий судьбы тысяч людей.

Мориль, этот улыбчивый молодой человек, вечный студент, работяга, любитель фитосигарет, отшельник с тяжелой головой и подвешенным языком. Его возраст для всех оставался загадкой, как и тяжелая реакция Мориля на совершенно беспечный вопрос: «Сколько тебе лет?».

Экстравагантная загадочность Мориля притягивала, как мед незадачливую пчелку. Человек-стихия, появляется когда хочет, говорит что хочет и уходит, не попрощавшись, как летний ветерок, приносящий удовольствие в знойный летний день. Дедуктивно анализируя его персону, можно было довольно ясно определить, кем он является, но я специально обрубал с концом такие мысли, ведь все-таки «всем похуй»

Девушку Мориля звали Мериль. Он часто менял свое имя, под стать своей пассии, например, Анджела превращала его в Джелла, через Томоко он представал передо мной как Момо, и так продолжалось с… годы.

Мериль, – молоденькая шатенка из Страсбурга, любительница ананасового сока, салата из огурцов, с невероятно длинными пальцами, которые наигрывали Стива Рейха на моем антикварном Липпенберге, изумительно выжимая приличные звуки из бесконечно расстроенных проводов.

Мериль все спала, а Мориль все разглагольствовал.

– Я наслаждаюсь обществом Мериль. Кажется, это любовь! – торжественно произнес он, поднимая палец вверх.

– С чего ты взял? – спросил я, открывая бутылку Будвайзера.

– Как это «с чего ты взял»? Слушай, ты же не такой узколобый. Все ты ныкаешься, все прячешься. Себя миру явить не хочешь.

– С чего ты взял? – спросил я, осушив бутылку наполовину.

– Делов то, Грэй. Ты все думаешь да бездействуешь. Есть такие люди. Которые, как хрящи старые, вроде бы работают, но, сука, как они меня достали уже. И посидеть нельзя. Вот так. Такие как ты могут просидеть на стадионе где вершится история: две команды сражаются за титул лучших. Все видят выразительное использование человеческого тела, мастерство игроков, захватывающую стратегию капитанов, а ты все пялишься на спину той девушки в красной шапке. Она – существо обычное, ей нужно питаться, чтобы не сдохнуть, срать, чтобы не умереть от отравления организма, заниматься животным сексом, чтобы родить кусок мяса, чтобы сказать «моя работа здесь завершена, НАХУЙ». Вот, слушай, слушай, о чем это я тут. А ты все будешь сидеть глубоко в своем, да, в истинно своем мире, наблюдать и… кто знает, что видеть.

– И что буду я видеть? – пшик, и очередная бутылка Бада готова к использованию.

– Все, что не буду видеть я. Никогда.

Мориль открыл окно. Горячий воздух сбалансировал слегка тухлую атмосферу комнаты с запахом гнилой травы. Он ушел в комнату к Мериль.

«Никогда».

Я попробовал воспроизвести описанную сцену. Умыл лицо, расчесал волосы, оделся поприличней и вышел на балкон. Сел поудобней, одел капли, снял обувь. Вдох-выдох. Вдох и выдох.

Вид… Приятный. Озеро, скамейки и я на высоте пятистах метров над землей.

Толпа ревёт. Только что защита доблестно отбила мяч у опытного нападающего. Публика в восторге, концентрация жизни превышает все границы. Я чувствую себя глухонемым, зарываясь как крот все глубже в щели между громким и очень громким.

Стена под тканью, обещающая понимание с нежными переходами в руки в области талии, работу над которой ведет воображение. Обещания и миражи. Что же происходит? Что же творится то такое? Я стал все забывать. У меня больше нет памяти.

Окно балкона открывается, и Мериль зовет завтракать. Ну, да. Сегодня будет хороший день.

Проникающие в источник усыпляющие тучи утяжеляли сосуды, стоило бросить на них взгляд, извилистые паттерны, углы, смещения, экспозиционный кубизм в синей рамке. Что находится по ту сторону синей рамы? Выполненная из редкого дерева, обрезанная тысячелетним столяром с твердыми как дуб руками, пропитанная слезами дочерей, оказалась она в моих руках внутри камерного пространства антикварной рамки.

Старый синтезатор MX09 был настроен на частоты, указанные мне картиной. Ноты я взял, соотнеся звездную карту к линии азимута картины, благо создатель оставил достаточно информации. На все это ушло две недели кропотливой работы. Главный вопрос еще не был решен. Есть ли у синего цвета звук? Как его извлечь? Прочитав работы Астеро, Микаеэля, Борни и послушав все альбомы со словом синий, в названии…blue is the warmest color…blue sunday… я пришел к выводу, что в домашних условиях это невозможно.

Автоответчик был забит сообщениями от Мориля, он исправно, как и сам автоответчик, сообщал о том «что происходит». А происходило немало.

Так прошел год.

Я взял на руки ребенка Мориля и Мериль, провозгласив себя его крестным отцом. Маленькое, щуплое тельце беспомощно смотрело мне в глаза. Синие глаза. Как у меня в детстве.

С тех пор я как бы невзначай спрашивал у Мэй, что там за синей рамкой? Я спешил, думал, что к семи-восьми её глаза выцветут, и тогда тайна так и осталась бы нераскрытой. К счастью, этого не произошло.

Сам я готовился к уходу. Семьи у меня не было, тайн не было, супруги и подавно. Когда Мэй исполнилось семнадцать, Мериль умерла в автокатастрофе. Мориль, через год сошел с ума, и я отправил его в санаторий. Каждый четверг он надевал костюм и сидел на крыльце пансиона, задумчиво куря трубку. Потом ковылял по периметру, спрашивая у охранников, играющих в покер, о местонахождении кинотеатра, где, по его словам, его ждут, и он уже опаздывает. Охранник устало предлагал ему выпить, и каждый раз он получал отказ.

– Я обещал Мериль, что брошу. Понимаешь, дружище, все-таки желание жены – это закон! – Мориль, довольно ухмылялся.

Спустя два года Мэй закончила университет. Мы втроем сидели на природе около Табаги, устроив импровизированный пикник.

Мэй рассказывала о своем парне, я блаженно разлегся на траве и считал облака. Тогда мы славно посидели.

Мориль больше не блуждал во тьме. Его глаза прояснились, чтобы в последний раз увидеть свою дочь. Наутро он умер, заснув на коленях у своей дочери.

Она держалась молодцом. Все-таки мы, два жалких подобия мужчин, сделали все, чтобы у неё была опора под ногами и крыша над головой. И я чувствовал, что Мориль передал мне эстафетную палку, как бы намекая, что скоро мой черед.

Но ответ еще не был получен. Что там за синей рамкой той самой картины, с которой все началось?

В тот день я приготовил на ужин спагетти с сыром и свининой, налил нам по бокалу вина.

Мэй собиралась выйти замуж. Вот уже совсем скоро. Её парень мне нравился. Хоть и неказистый, но язык подвешен, разум похож на бурную реку и в глазах то и дело мелькает искра. Идеальная пара для покладистой, аккуратной Мэй. Все-таки она пошла в мать. История повторялась, и мне удалось увидеть, как змей делает очередной виток.

– Помнишь ту загадку, которую ты мне когда-то задал? Что там за синей рамой? Так вот, я у мужа недавно ночевала и увидела кое-что… Странное. Было раннее утро, и яркий солнечный свет пробивался через занавески, образуя… как сказать конкретней, дивную микстуру синего цвета. Да, такие вещи обычно очень часто происходят, протоны играются с фибрами реальности, но там было нечто не осязаемо сакральное. Магическое. Как эн икс ноль девять, шесть, двадцать семь…

Мэй замолчала.

Её глаза выцвели.

Это был конец моего путешествия. Мэй извинилась за скомканную историю, и удивилась той белиберде, которую она произнесла.

Я обнял её. Пожелал удачи в любых начинаниях. Она была смыслом жизни нас троих.

– Береги себя, Мэй. В тебе живет еще трое, и знай, что мы всегда будем оберегать тебя.

Я пришел домой и ввел данные в память сиквенсера.

«Эн икс ноль девять, шесть, двадцать семь».

Звук был извлечен, ноты сыграны, и песня получила скоромное название «Что там за синей рамкой?»

Мэй похоронила мое тело около её родителей. Говорят, что она устала оплакивать нас, и в тот день грустно улыбнулась и сыграла на гитаре вариацию моего произведения.

Мне будет безумно не хватать тех ленивых дней, которые мы вчетвером проводили вместе. И я знаю, что её родители вместе даже после смерти. И что они ждут меня. Но, к сожалению, мой путь лежит по ту сторону. Можно сказать, что он только начинается. Музыка, в ту ночь пока я её играл, раскрыла все карты. Я вижу мириады дорог, простирающиеся в пустоты измерений. Видеть пустоту между х и у. Вот что значить зреть.

Письмо.

Рассуждение, и как превратить «то, что внутри» в аперитив любого заключения.

Как легко говорить, что ты бросаешь что-то. Понятное дело, бросать – дело житейское. Допустим, я бросаю курить. Перед сном думаю о том, как я буду покупать сперва табак синей категории. Верхом целеустремленности можно считать то, что Мальборо Ред отправляются в урну. Да, сперва покурю синие, а потом перейду на голубые. Это будет мой аперитив перед вступлением на сцену новой жизни. Конечная цель? Конечно же, долголетие и избавление от невроза.

Знаете, я недавно узнал, что если ночью у тебя резко чешутся ноги, то это значит, что у тебя невроз. Если у тебя серьезные невропатические проблемы, то стоит задуматься над категориями. Все люди думают в рамках концепта категории. Исследования показывают, что чаще всего женщины перед сном представляют себе свое завтрашнее будущее, расписывают, планируют и занимаются этим пока снотворное не подействует.

Мужчины же перед сном думают о своих ошибках. Для них прелюдия к сну представляет собой нечто ужасное. Отвратительное. Они сражаются каждую ночь со своими демонами и чаще всего проигрывают. Это все наводит на мысли. Что если то, что мы чувствуем перед сном, похоже на то, что мы чувствуем за пару минут до смерти? Будет ли типичная женщина задумываются о завтрашнем будущем своих детей или близких перед тем, как умрет? Отринет ли она себя как короткое явление в этом бренном мире и начнет свой путь по реке мертвых с достоинством?

Нечто говорит мне что умирать женщиной – красиво. И, следуя по моей извращенной логике, мы получаем крайне плачевный итог того, что мужиком умирать – хуево. Вот представьте, что вы скоро заснете. Точного времени вы, конечно, не знаете, только общее бессознательное говорит вам что «где-то через час». Еще лучше, если у вас в комнате стоит тишина и нет счетоводов времени. Вы лежите. Никого рядом нет. В голове вы слышите отчетливый стук секундомера, пусть и на полном плацебо. И вот проходит минута. Вторая. Третья. Тридцать минут. Ваши глаза закрыты, но вы видите столько всего. О. Чувствуете? Это текут слезы. Вы вспомнили, как в одной из школ, где мы все учились, ваш друг сжег себя заживо. Вспомнили? Его мать кормила вас пирожками с картошкой. С тех пор вы любите пирожки с картошкой. Вкусно? Очень даже! Вы бы не отказались сейчас от пирожков.

А что вы еще помните? Легкий ветерок дует прямо в лицо. Внутри вас солнечные зайчики танцуют в экстазе. Приезжает мать. Вы её не видели столько времени! Но что такое? Почему у неё глаза красного цвета? Она ведет вас за руку к машине, и вы видите мертвое тело вашего деда. Она проехала двенадцать часов наедине с этим телом. Когда ваша мать умрет, вы будете жалеть о том, что не обняли её в тот черный день. Вы будете жалеть о том, что вы убежали. Прямо в сторону озера. Бежали как хватало сил, чувствовали, что одно неловкое движение – и развязанные шнурки потянут вас вниз.

Мать всегда говорила мне: «Если что-то болит, значит, нужно выпить лекарство – и боль пройдет».

Может, лекарство – это снег? Ведь это вода с небес. Замерзшие ангельские слезы.

– Вставай.

Я не хочу вставать.

Дорогая компания по производству видеоигр.

Сегодня я играл в вашу игру на протяжении четырнадцати часов. Можно сказать, что я прожил целую жизнь в вашей никчемной видеоигре. Я не обедал, не ужинал и выкурил пятнадцать сигарет. Я курил один раз в час, и сейчас во рту у меня пятнадцатая белоснежная палочка Лаки Страйка.

Я хочу заверить вас, что мне в итоге понравилась ваша видеоигра. Я нашел её затягивающей, хотя затрудняюсь ответить, почему. И как раз поэтому я пишу эти строки. Я люблю видеоигры. Нахожу их крайне интересным медиумом для передачи субъективной информации. Знаете, я играю с шести лет. Можно сказать, что практически всю свою жизнь я прожил играючи.

Четыре часа назад у меня умер кот. Я не заметил этого, потому что играл в вашу видеоигру.

Смотрел на гипертрофированные женские игровые модели и резал их золотой самурайской катаной. В жизни я не умею пользоваться катаной. Но в вашей видеоигре у меня совсем неплохо получалось. Я с переменным наслаждением взрывал демонов и слушал реплики, наполненные тропами из фильмов. Когда ты понимаешь отсылки, то кажется, что ты умнее. Может быть, в этом и был ваш план.

Мой кот был хорошим. Он прожил пятнадцать лет. Равно количеству скуренных сигарет. Я взял его в руки через два часа после рождения. Его мать умерла спустя год, соскользнув с форточки. На улице было минус сорок, и когда мы пришли домой, было уже поздно. Она окоченела. Я уверен, что она, как и её сын, до конца так и не поняла, что произошло. С тех пор я стал его матерью.

Когда ему было три, внутри его мочевого пузыря были найдены злокачественные камни. Ему было плохо, и я молился христианским богам каждый день в течении пятнадцати часов.

Если это важно, сейчас я синтоист. Но тогда христианские боги пожалели маленького котенка и дали ему вторую жизнь. Или же приняли мое предложение, в котором я поставил на кон половину отведенной мне жизни. Если это так, то мне осталось жить три-четыре года, и я жалок. Трачу время как попало.

Я до сих пор не написал причину своего письма к вам. Дело в том, что ваша игра вылетает, если использовать демонический меч на демоне сорок второго уровня на уровне 3-1 (сложность «нормальная»). Я хочу убить его… Убить. Убить его с помощью своего демонического меча, а не ангельского. Я считаю, что этот баг значительно ухудшает финальное качество игры, которое, между прочим, значительно ниже, чем другие. ААА проекты этого года.

– Вставай.

Да не хочу я вставать.

Поднимаю руки вверх и шепчу:

– Кто-нибудь, поднимите меня. Пожалуйста.

Стреляет артиллерия. Глохнут уши. В руках сорок-пятый и на лице противогаз. Кажется, газовая атака. Засранцы! Ничего, высоту взяли, отстоим как-нибудь!

Мюнхгаузен говорил, что человек не живет, пока не умрет. Можно ли сказать про них то же самое? На руки чьи я наступаю. На шеи чьи я нападаю. На сердца, в которые я стреляю?

Мир субъективных реальностей.

Рассуждение, и как превратить «то, что внутри» в аперитив любого заключения.

Храбрость.

– Совсем неплохо. Сейчас все хорошо, – выдавил я.

Что-что, а последние часы шли как по маслу. Распахнутое окно, едва уловимый шелест занавесок в растворе из капель дождя, нежно омывающих каждую секунду этой экспозиции. Да, неплохо.

Дежурно свистнула очередная банка пива, свежий бутерброд полетел в плотское отверстие, и так наступила безмятежность. Огромный жидкокристаллический экран сиял в полумраке летней ночи, рассыпаясь в изображениях обнаженной плоти в контексте какой-то рекламы.

Я подумал о тех девушках из супермаркета. Они все такие красивые.

Оно хочет их. На секунду пальцы чуть сильнее сжимают банку.

Щелкнула микроволновка. Отложив пиво, я подошел к подоконнику.

Мелодия города была немного тише, чем обычно, что и неудивительно, учитывая время и обстоятельства. Кто-то делает других людей, кто-то пишет, плачет, курит, бьет, старается внутри удушающего яйца своего ограниченного восприятия.

Лето петлей обматывается вокруг шеи и сильной рукой прижимает тебя к барьеру социальных девиаций, громко смеется и шепчет прямо у левого уха:

– М-м-может все-таки начнешь жить.

Да, еще и оближи, пидрила ебаная. Смиренно прижавшись над инеем мыслей, я жадно поглощаю каждый кусок информации, поступающий к зрачкам. Каждый день, каждый день я люблю тебя, мой каждый день.

Ты даешь мне силу, а Лето, что Лето? Оно не виновато, оно мой бич, моя аллегория, обязательная песня Ниочем.

Ниочем, Ни о Сем, всегда с тобой, где-то там вблизи.

В моем яйце вечный хлад, одна мгла под метелью мыслей, и что там ко мне несется? Яркое ли оно иль же тьмой сияет? Нет, это не свет, не его отсутствие, лишь вой Серебряного Лиса, разрывающая душу мелодия одного из двух одиноких зверей в каное посреди рек душ людских.

Лис поет обо мне. Он добр и мил, он для каждого постарается, метнет искру и убежит.

Значит, так оно и все было? Так и закончится? Набором звуков. Я не слышу, что они говорят, но вполне могу представить.

Сев на диван и раскрыв очередную банку пива, я вглядываюсь мутным взглядом в экран.

Что там? Дом?

Что? Говорите, он заброшен? Призраки? Какие призраки. Не бывает никаких призраков!

Да, я храбрый. Я легко расколю этот простой орешек таинств.

И я ухожу. Одеваюсь наспех, кидаю еду в рюкзак, ищу взглядом фонарик и выбегаю на улицу. Дверь не закрываю, все равно скоро кто-нибудь придет.

Спустя всего час я уже чищу кеды от грязи. Прибытие состоялось.

Кроме как жалким это место не назовешь. Увядающие цветы, заросшая дикой травой территория, потрескавшиеся камни на ослепительно белом камне особняка каким-то образом успокаивали меня, пока я шел, считая каждый свой шаг. Я шел через эти улочки, в поисках людей… может, и привидений, но везде видел лишь свою тень. Сквозь иссохшие лианы я проник в сад, где стоял нетронутый временем фонтан. Скинув туда свои пожитки, окинул взглядом местность. Смеркалось.

Так и есть. Так оно и было. Лис, ты как обычно прав.

Я вошел внутрь.

И не вернулся.

Саезар.

Автокорректор меняет «для» на «бля».

Устало вздохнув, я выключил ноутбук. Пошел в ванную. Умыл руки. Указательный палец совсем высох после пируэтов на тачпаде. В зеркале отражалось мое вечное сияние – типичный антигерой социальной драмы с взъерошенными волосами, на которых, между прочим, и в аккуратном виде невозможно смотреть, ведь наш герой заснул у парикмахера, промычав лишь «покороче подстригите пжлст…».

Почистив зубы, я утеплился свитером и вышел на балкон покурить. «Лучше бы после покурил». Лучше бы, лучше бы. Представил, как я врываюсь на сцену Тендзё Садзики в образе кабуки-актера и естественно недурно выгляжу. Стою и пялюсь за Сизара или Цезаря, а потом, проорав «Мир воровскому ходу!», начинаю играть на гитаре, да так, чтобы стены сотряслись от космической эпичности происходящего. Цезарь рассказывает мне, как он похоронил своего кота в кладбище йокаев, и предлагает мне косяк. Куда же без этого. Он объясняет это тем, что хочет своего кота обратно. Даже если он при следующей встрече вскроет ему глотку.

– А ты что слушаешь? – Цезарь уже порядком в трансе. Мой транс – мой образ. У него вырастают волосы – метр в длину, и моргнул я раз, как он уже в хакаме.

– Les Rallizes Denudes.

– Слушал я их. Слушай, слушай ты гайдзин. Ты бы знал, как мало таких, как ты здесь. Ну, в теме ребят. Понимаешь меня? Что этот хуй Такаси, что этот Миражовый Жираф, все они жулики. Никто не реален, понимаешь? Знаешь, как я определяю их? Я могу убить их в любой момент.

– А меня не можешь? – Сказал я и закурил. Мои кисти были женскими.

– Не могу. Никто не может. Ты как Они. Правда, появился ты, чтобы нихуя не сотворить… Чисто потусуешься с нами, маргинальными ублюдками, а потом мы про тебя песню напишем.

– Пусть я буду тем, кто никогда не спит, – я сделал еще одну затяжку.

– Думаешь, почему так? Ты не можешь заснуть, потому что кому-то снишься. Таково твое проклятье.

Цезарь поцеловал меня в кисть и выколол себе глаза. Я отправился дальше.

Сигареты кончаются очень быстро. Я снова умылся. В зеркале отражалось мое привычное сияние – инвалид с тремя докторскими, который однажды сказал: «Ты забудешь то, что хочешь запомнить, а вспомнишь то, что хотел забыть».

Со скрипом открываются двери ванной. Проскальзывает, урча, кошка Цезаря. От сгнившей плоти котенка сочится черная кровь. Трупный смрад оставляет испарины в зеркале. Я в последний раз оборачиваюсь посмотреть на себя.

– Ты меня выиграл, Цезарь. Раз не ты, то твой кот. Рука пахнет твоими губами, так ведь?

Так Цезарь обманул смерть и получил бессмертие.

А мне перерезали глотку.

Диалог.

Девушка из сна продолжила:

– Знаешь, поэтому я убила себя. Все подвержено холодному детерминизму природы, я не никакое не исключение. Я просто ускорила процесс. Исключений из правил не бывает, а сам концепт этой радикально глупой идеи о том, что оно подтверждает правило, меня попросту выводит из себя, – она улыбнулась. – По крайней мере, выводило, да.

– Я убила себя, потому что не хотела жить в этом мире двойных, тройных, тысячных стандартов с постоянством, заявляющим тебе об ошибочности твои вероломных суждений. Я писала трактаты о бытие только потому, что была идеалисткой и кончила, как было предрешено исходя из моего социологического профиля, так ведь? Я прямо вижу, как ты рисуешь грани на мне, грани, которые ты всегда умел ставить. В этом то и была проблема. Мое сознание было чисто – абсолютно всепоглощающе эго. Талант и проклятие.

Она закурила.

– Люди имеют глупость верить, что сознание есть с рождения. Есть всеобщая путаница с восприятием сознания, как бы это глупо не звучало. Когда появляется сознание? Когда мы начинаем воспринимать себя? Правильно, при столкновении с искусством. Я верила, что искусство – это последний дар человечества, последняя попытка вылепить душу из тягучей субстанции всепоглощающий глупости, в котором мы живем, но… – она сделала глубокий вздох.

– Но как я могла в это верить? Мы угасаем. Ты видишь это? Везде признаки упадка – человечество переживает свой последний крик перед тем, как оно ударится о жесткую землю своей предрешённой судьбы. И никакая вечная жизнь не исправит это, пока мы будем кипеть от злости, бросая хищные взгляды на бога, которого сами же и придумали.

Девушка, а как ты выглядишь? Я все всматриваюсь, и ничего не вижу. И все равно знаю, что тут сидит сущность женского пола. Делает вещи. Говорит. Странно это.

– Всего этого можно было избежать. Воля случая, и если бы я оказалась в этом редком списке счастливчиков то может… Может быть и уверовала бы. Не мне рассуждать о непоколебимых верованиях, никто здесь не отрицает то, что все могло сложиться иначе. Но каждый свет понедельника, в котором я растворялась, и боль пробуждения к пятнице… Я так не могла жить. Когда период поиска закончился, и я как все перестала предпринимать любые попытки к творческому существованию, меня поглотила тьма рабочих будней. Она обволакивала меня, любила меня, и любовь наша была взаимна. Мы оба были пусты, даже одна мысль о том, что работа закончится в этот ненавистный день пятницы, и я буду вынуждена терпеть эти глухие удары моего гибнущего ветра креативности до понедельника… Нет, это было мучением.

Примирение со своей судьбой – нелегкое дело. Я стала жить в себе, все больше углубляясь в пучины самосознания, осознавая каждый шаг, каждое движение. Вскоре я стала Движением. Я двигалась в саму себя, любое действие шло туда же, откуда оно начиналось.

Представляешь. Так оно и закончилось.

Я вернулась туда, откуда начала – во тьму собственного сознания. И теперь я брежу по чужим снам, вливаясь в них, излагая свои мысли лишь для того, чтобы быть забытой наутро.

Я несчастливое привидение.

Я знал, что забуду её. Не было никаких особенных причин, чтобы её запоминать. Но в последние секунды пробуждения, когда я начал слышать монументальный вскрик моего будильника, растягивающийся на миллисекунды, я не мог сдержать одну простую скупую слезу понимания.

Зеркало.

Что толку, если не можешь сделать мир лучше?

В секунду моего рождения, когда мать моя кричала что есть мочи, лежа в необустроенной деревенской больнице, появился на свет небольшой кусок мяса, обладающий будущими зачатками человека.

Почему не Человек?

Через шестнадцать лет рыжая девушка, сидящая на лошади гнедой масти, посмотрит на меня взглядом, который пробуждает душу.

За четыре года до этого, перелезая через окно в комнату моего друга, я пойму, что вижу будущее.

Смрад в стоячем воздухе, несущий ядовитые пары дешевого самогона, фекалии младенца, барахтающегося в любящих руках старшего брата, контрастировали с ослепительно белыми, почти ослепляющими обоями, святой зоной аккуратности на четыре квадратных метра, где жил мой друг.

Все, вне зоны этих четырех метров, было, нет, несло ощущение грязи.

Вот фен валяется у печи, и даже невинный пластик цвета ясного неба, каким-то образом нес в себе ощущение смрада, заставляя глаза не брать его в фокус.

Мой друг – русский бастард в якутской земле, сидел и покуривал наспех собранную махорку, запивая это дело моим одеколоном. Одетый в спортивную одежду, он включил телевизор и выключил звук. Так мы и просидели пару часов, болтая о текущем государственном строе нашей школы.

Он был старше меня на шесть лет, и я был всего лишь спасенным щенком от минивэна насилия, который с завидным постоянством раз в неделю приезжал в наш округ, набитый разгоряченным спиртом телами в поисках насилия и секса.

Черная туча неслась ко мне, к едва понимающему щенку, стоящему на обочине жизни. Как только первый удар достиг цели и я кубарем слетел на обочину дороги, вмешался мой будущий товарищ, вооруженный ножом и сигаретой.

Мне кажется, что он тогда кого-то убил.

Но я так и не узнал, что там на самом деле произошло. В школе взрослые предпочитали молчать о таких вещах, а единственными носителями слухов были люди вне круга моего общения.

Вскоре я перестал об этом думать.

Одно дело быть самим собой в социуме насилия, читая каждый день на футбольном поле и не особо вчитываясь в слоги, быть лишь упрямым позером, которому кажется, что он является доказательством самого себя. Другое дело – иметь пристрастия, будучи уже намертво закрепленным в определенном круге общения.

Мы несемся по улицам на советских велосипедах, убегая от разъярённых богатырей. Он знакомит меня со своей девушкой, и я тут же в неё влюбляюсь. Наверное, я влюблялся во всех девушек, которые были старше меня. Так уж и сложилось, что я не обращал внимания на ровесниц, и желание мое пробуждалось только при встрече с уже зрелыми девицами.

Через четыре года я убью её лошадь.

Втроем мы неплохо проводим время, но мне приходится упорно отказываться сигарет и курева.

Близится лето.

Каждый день после занятий в здании колхоза я смотрю, как колышутся длинные рыжие волосы, увлеченно рассказывающие очередные незатейливые истории, смысл которых я никак не могу уловить.

Мы втроем гуляем по лесам, взбираемся на холмы, я ради рыжей краду сладости у тети и мне абсолютно индифферентно.

Потому что я знаю, чем все это закончится.

Отчаявшись, я взял модель поведения этой пары, синтезировал из их социальных призраков, которые жили в моей голове, идеальную модель поведения. Идеал. Сраный идеал.

Люди не должны так двигаться. Люди вообще не должны двигаться. Я хотел накричать на них, бить их, резать, колоть, сделать все, чтобы их бездыханные тела лежали около друг друга, пока я удовлетворенно рассматривал бы мой первый настоящий продукт жизни.

Меня раздражала, бесила их невозможная синергия, их почти литературный дуэт света и тьмы, который внушал мне одну простую истину – надежду. Надежду на будущее.

На то, что все не так уж плохо в этом мире.

Вся суть моего существования до этого момента сводилась к наблюдению за кончиной человеческого люда. Я верил, что являюсь молчаливым свидетелем, единственным, кто видит настоящую суть вещей, и мне нравилось это неожиданное самосознание, которым я себя наградил, еще будучи ребенком.

Я был всего лишь одиноким ребенком.

Зеркало все помнит.

Оно запомнит и меня.

В месте, где все началось. В полумраке храпа и пота, ясно виднеется силуэт курящей материи, оплакивающей утраченную молодость.

Я заношу нож над спящим телом отца и…

Чувство абсолютной неопределённости, когда ты не то что не знаешь, что будет завтра, а понятия не имеешь, что будет у тебя по «сравнению» с остальными людьми.

Общее будущее, общая идея, общие друзья, общие вкусы, общие фетиши, общая жизнь. И дело даже не в наглядных примерах вокруг, а в вещах куда более тонких и субъективных, как судьбы твоих любимых несуществующих героев.

Кадзуки, Наоко, простите меня.

Я винил вас все эти годы.

Но теперь, занося топор над головой лошади, смотря на холодные безжизненные глаза моей рыжей бестии, я ничего не чувствую.

Абсолютно ничего.

Что толку если не можешь сделать мир лучше?

Персона нон-грата.

Вот бывает же: нажрешься как последняя свинья, блядь, а потом начинаешь толкать какие-то заумные речи как последний петух, кукарекать на всю комнату, лишь бы кто обратил внимание на твою протухшую персону.

А персона-то у нас нон-грата.

Ну, в общем, вот примерно такой сценарий шел тогда, в холодный, как жопа Санты, вечер, в квартире без номера, в хрущевке без будущего.

Пацаны уже на стену лезли от огненной водицы, хотя стоит им дать должное, «пропотели» они ровно шестнадцать бутылок от самого ангела Жигуила. Хоть и сия благословленная трапеза была разделена восьмерыми, я полагаю, что содержимое бутылок выполнило свою норму с лихвой.

В итоге восемь тел стеклянными глазами пилили окна в полумраке зимнего вечера. Кажется, часы клялись, что наступило семь вечера, а на дворе словно полночь, и уже кареты выехали ко всем принцессам Якутии показывать чудеса и создавать воспоминания для будущего юбилея, когда всем стукнет под пятьдесят и, окруженные внуками, они будут с нежностью вспоминать как…

Ну, вы поняли, тут обойдемся без красного словечка.

Тела едва шевелились, расталкиваемые местным котом, когда самый-самый пьяный…

(Вы поверьте, пацан вообще думал, что на Марсе сидит, вместе с Куриосити гасит водяру, а Куриосити – это японская тян, пусть и западной сборки).

…Начал толкать речь.

Спросил он о садах.

– Пацаны, че как ваши сады поживают?

Конечно же, пацантрэ валялось в коме, хотя один голос все же посмел нарушить священную «бхавану».

– Че?

Сокрушенно первый голос начал тараторить.

– Бля, а вы никогда не думали, что наша молодость – это тот момент, когда расцветают наши сады. Сакральный момент! Охуенный, заебатый и, сука, проклятый, как Пандора какая-нибудь. И сад, он ведь…

– Ну, вы можете сказать, когда вы в последний раз видели сад? Настоящий, а не ту бабушкину арт-инсталляцию на даче. Широкий, пахнущий самыми разными ароматами…

Он живет своей жизнью, но сад без садовника – это хуйня, а не сад. Хороший садовник следит за балансом, держит все под контролем. Ему известны все хитрости, он знает, какими цветами можно пожертвовать, а каким дать взрасти, ведь это, бля, как его там… Экосистема!

И ведь рано или поздно саду приходит пиздец, умирает там все, даже блатной садовник хуй его спасает. И поэтому он собирает лишь те цветы, которые смогут вынести трудности, выжить и позже ожить в новом охуенном саду.

Понимаете, у молодости есть тьма. Проклятье, блядь. Сад увядает. Бутоны чернеют. Сомнения и страх ведут нас на путь саморазрушения.

И даже самый сладкий запах испаряется в испражнениях жуков. Проклятье побеждает. Сад гибнет и мы, будучи долбоебами, нихуя не спасаем. Не сохраняем человеческое тепло, воспоминания, узы дружбы нахуй режем, в жопу это дерьмо, думаем. Охуенные такие, бля, думаем, что вечно жить будем. А жизнь хоть и кончается в ложе старухи с косой, все же имеет несколько циклов. Цикл рождается. Цикл умирает. И потом другой. Он похож чем-то на предыдущий, но тут главное быть заебатым, и увидеть детали.

А ведь нужно было, сука, предупредить. Дать понять, что такой момент обязательно наступит.

Нет.

Учили меня рафинированным правилам. Будь хорошим. Учись, долбоеб.

Будь хорошим. Учись. Работай. Будь вежливым.

А про сад, базара зеро.

Неужели все родители думают, что их дети сразу рождаются с душой? Что они сразу – real human being. Их сады наполнены красивыми искусственными цветами. И ни одного некрасивого цветочка.

Не познав горечи, я не познаю радости.

Не познаю.

Не.

Вот я и засыпаю, захлебываясь в слюне, гари, сдерживая бурную сейсмическую активность в области горла. Я понял, что мне показалось, никто не просыпался, все мирно сопели под звуки турбин местных самолетов.

Почувствовал облегчение, ведь никто так и не услышал этих слов, не будут потом за это гнать.

Прожектора устремлялись к звездам, семь… нет, уже восемь людей мирно сопели, протухшие гарью в квартире без номера, в хрущевке без будущего, под звездой по имени Солнце.

Синяя метель.

Не снится мне ничего. Только воспоминания.

Помню синюю метель.

Разрушенные колхозы, заброшенные сады. Уютные домики, школьную котельную, которую я топил по утрам вместе с дядей. Родная деревня, да, сколько лет, сколько зим.

Смотри, твое детище теперь по хипу живет: слушает «лоу-фай», смотрит фильмы Виндинга Рефна, сидит на тамблере, знает толк в мид-вест эмо, и вообще играет в покемонов.

А если то, что случилось – случилось, значит, я все еще сижу, около местного сортира и травлю байки про демона, состригающего яйца в мужском туалете.

Было время, когда мир был песней, и песня была захватывающей.

Вот как бы невзначай цитирую les miserables, а перед глазами – белая мгла огромного озера, по которому я, проклиная судьбу, нарезал круги, пытаясь впечатлить одну из деревенских девиц. Здесь был самый чистый снег в мире.

Бани с дотой, тонны балбаха для хотонов, проблемные семьи, вопиющий алкоголизм, плакаты Арии на стене… Блокнот пухнет от записей, в местной библиотеке – никого, кроме пары шестиклассниц, разрывающих журнал «Все звезды» на части.

И дома стоит зеркало. Огромное и страшное. Зеркало впитало в себя все ссоры, драки моих родителей. Я разбиваю его, чтобы обнаружить его в целости и сохранности в следующем сне, который когда-нибудь да наступит.

Иногда, в особенные дни, тьма отступала, и все проблемы откладывались на завтра, люди отдавались веселью в местной ярмарке. Никто никого не смущал, даже те забавные охотники, орущие на всю деревню, казались милыми и неопасными.

Мой родной дом. Ты застыл в моей памяти как яркий образ. Образ, заставляющий беззвучно кричать в пустоту бетонных стен каждый чертов раз. Я хочу забыть тебя, мой дом. Но, кажется, я забыл, что такое забыть.

Бутон.

«О, мертвый лес! Позволь нам, двум серым душам, заиметь убежище в твоих старых корнях. Позволь нам отдохнуть от суеты мирской».

Эти слова произносятся Бутоном. Нет, это не экзотическая метафора, а вполне реальное имя девушки, чью спину я сейчас рассматриваю. Наш маленький ритуал.

Куски лета записываю на пластик, отрывки в темно-красной комнате. Я отдыхаю душой и телом, здесь, вдали от Существования.

Между перекурами и разговорами с Бутоном я, лениво потягиваясь, жую табак и ищу глазами людей. Старики с грустными, но наполненными глазами и детвора, едва осознающая свое счастье.

Шумит листва, а воздух как художник и ветер как кисть. Шумит листва, а солнце у нас маляр. Шепчет она тихо, нежно в ушко: «Все хорош-ш-ш-ш-ш-о…».

Сине-темное небо в алмазах. Я лежу на бескрайнем поле, а рядом кони улеглись. То и дело поднимут голову, оценивающе глянут, да и снова беспечно лягут, жуя травинку и божьих коровок.

Окно распахивается, и я впускаю своего первого гостя в свою скромную обитель. Похмелье отпускает, чайник уже на горелке. Из хозяйства – кипа книг для настроения, мыло, ящик сигарет, щетка для мытья, острая бритва, Nintendo 3DS, и куча туалетной бумаги. Помню, когда приехал сода в первый раз, удивился факту, что «Зева+» здесь совершенно невостребованный продукт, все подтираются советскими жесткими книгами. А ими подтираться, я скажу, это ну просто не надо так.

Под деловитое кукареканье петухов зажигаем сигаретку, листаем наспех какую-то книжку с хитрым названием и без картинок. Лети, утро, лети, обеду дай прийти…

Сегодня мы идем в рощу. Роща воспоминаний – так она называет это место.

Ночь – время воспоминаний. Из тени, острых углов, по-змеиному вползают они в твое напряженное тело. Во тьме сверкают образы, такие явные и такие неуловимые. Слышится только сопение кота, чтобы я без тебя, мерзавца, делал.

И завтра на работу. И послезавтра. Время летит так быстро, сквозь пальцы утекая, надежду оставляя далеко за бортом. И сон опротивел, снится мне только лето, мимолетное, бесконечное.

Тишина дает о себе знать. Шашки по траве, легкий скрип калитки.

– Эй! Пидорас!

Упираюсь в окно и кричу.

– Пошла нахуй!

– Чаю мне сделай, мудак!

Её зовут Бутон – не знаю, кто дал ей такое имя, но в деревне её все так кличут. Ей бы подошло имя Саргы, но она меня сразу послала, как только я ей это предложил.

Обед привез с собой облака, не такие зловещие, а густые и сонные.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я. Она сидит у сосны, читая неинтересную книжку без картинок.

– Ой, ну перестань. Это запрещенный вопрос. Разве не ты когда-то мне целую книгу пересказал, опустив мою итак неважную самооценку ниже плинтуса? – смеется она.

– Да ты не бери в голову. Я же весь из себя такой. Говорю чужими словами, а свой опыт банально ленюсь аккумулировать. Куда проще пересказать чью-то точку зрения, чем выстрадать свою веточку.

– Да ты даже хуже! Признаваясь в этом, ты, завтра или может даже сегодня, продолжишь совершать сие бесчестное действие. В угоду чему? Своему самолюбию?

– Скорее привычке. Мой типаж людей, извиняюсь за глупость, имеет такую черту. Люди привычки.

Она выкидывает книгу и садится рядом.

– О чем я думаю?

– Да.

– Хочешь знать?

– Нет.

– В таких местах, рядом с тобой, я думаю о жизни. О будущем. О прошлом, увы.

– А настоящее?

– А что оно? Зачем думать о нем? Нужно жить в настоящем.

– И как тебе твое будущее? Нравится?

– Да как-то не очень. Я до сих пор не знаю, что я передам своим детям. Ну, допустим, гены. А дальше что? Воспитание, полагаю. Но как мне быть? Говорить ли им правду? Стоит ли это делать?

– Компромисс. Найти компромисс.

– Нет, сэр, вы тут идете нахуй. Компромисс? Серьезно?

Будь добр к людям! Но будь всегда первым!

Люби! Но не давай приблизиться!

Задавай вопросы! Но будь всегда уверен в своей точке зрения!

Будь самим собой! Но знай, когда угождать.

Компромиссы, Андрей, это полная жопа. Я даже не знаю, что хуже. Это хуже, чем лгать.

– Ты слишком остро реагируешь. Такова наша природа. Мы – люди, существа «между». Сердце и разум. Понимаешь? Нам нужен дуализм, чтобы не сойти с ума.

– Ты говоришь это так уверенно, мистер Социальные Исследования. Пошел ты.

– Эх, Бутон. Кажется, я начинаю понимать природу твоего имени.

– А ты что? Что ты оставишь после себя?

– Лужу на полу.

– Ну Андрей.

– А что я? Что тут можно оставить? Мы живем в двадцать первом веке, Бутончик ты мой. Ты же это осознаешь? Каждый день человечество аккумулирует тонны информации. И какой процент выживает до следующего дня? Ми-зер-ный! Вчера это тренд, сегодня прошлый век. Никто не видит полной картины. Идеологии, стереотипы, религии мешают понять, что это все напоминает настоящую истерию. И мысль о том, что мне оставить этому миру… Она пока лежит себе где-то там.

– Глупенький ты мой. Так она и пролежит. Пока ты не почувствуешь вкус пепла у себя во…

– Пошла ты на-а-ахуй!

Роща Воспоминаний. Бутон верит, что эта часть леса священна. Мы пришли сюда в полночь.

Она зажигает свечу и ставит её на потрепанный алтарь.

– Мой дед лежит тут рядом. Ты без меня сюда не ходи никогда. Если мы с тобой смешаемся кровью, тогда можно. И не смотри на меня так.

– Я понял, кто ты.

– Все ты понимаешь.

Огромный Алаас. Я замечаю темный бала5ан в паре километрах к востоку от алтаря.

– Там я выросла. Жила где-то до пяти лет, если точнее. Я помню странного друга моего дедушки. Красивый такой, белокурый. На вид тридцадку можно дать. А знаешь, сколько ему? Я спросила деда, однажды тот почесал затылок и сказал, что ему триста с лишним лет. Он сказал, чтобы я о нем не беспокоилась, он ходит только к мужскому поколению. А сложилось так, что в этом поколении не родилось приемника для ремесла деда.

– А кто это был?

– Кто знает?

Она приводит меня в одинокой сосне.

«О, мертвый лес! Позволь нам, двум серым душам, заиметь убежище в твоих старых корнях. Позволь нам отдохнуть от суеты мирской».

Я снова смотрю на её спину. Может ли быть, что она…

Нет.

– Бутон. Я устал что-то. Я прилягу?

– Поспи у меня на коленях.

Океан звезд у меня на ладони. Я думаю о чернилах. О том, что нужно это запомнить. Ведь я сюда больше никогда не вернусь. Океан звезд у неё на ладони. Мы с тобой затеряны в этом мире, Бутон. Ты монумент прошлого, а я неясная фигура будущего. Почему я не мог встретить тебя при других обстоятельствах, а, Бутон?

Моя голова на коленях, её спина у сосны. Её длинные волосы пахнут хвоей. Её руки – смолой. Я обнимаю её ноги.

А в голове – мысли о доме. О комнате с бетонными стенами. Где зима длится вечность, а лета хватает на миг.

Ромашки.

– Вы знаете главную проблему?

Молодой, успешный на вид индивид чревовещал около Вечного огня в тот день, когда мы с друзьями решили сорвать ромашек для девчонок с подъезда. Ей-богу, никто не знает, почему мы решили, что найдем там ромашки, ну и ладно, не в этом суть.

Сегодня город как-то особенно пустоват был, и нам как бы такое в прикол.

Я не особо понял суть ситуации, ведь мы как бы тут недавно и вообще, что происходит, что это за девочки сидят стремные в черных чулках, взгляд, как будто хапнули кодеина, и вообще мертвые они какие-то. Ромашку с моей руки не взяли бы.

А молодой, успешный «некромант», так его нарекли моего друзья, расхаживал меж ними, славно в курятнике в шесть утра, когда корм несешь, уставший, всю ночь искавший коров в безудержных пустошах, а плеер умер на половине трека.

– Вы ведёте себя очень некрасиво, девушки. Вы пользуетесь своими возможностями в самом неправильном для них ключе. Смотрите, я такая вот, любите меня, Венеру, тащите свои почки, рожайте другим девушкам детей, чтобы им хуево было.

Наши рты упали от изумления, а он все продолжал.

– Бля, пацаны, тут ромашек нихуя нет, – сказал один из моих друзей, но мы на него цыкнули и продолжили просмотр спектакля.

Девушки, я насчитал штук пять, сидели на земле, обняв колени, а рядом валялись разбитые смартфоны.

– Слушай, ты нам денег дал и молодец, но не борзей тут особо. Мы же сломали телефоны, как ты и хотел, – сказала одна из девушек.

Он криво улыбнулся и повернулся к ней.

– Проблема в том, что вы дети, нежные, красивые цветы с добавкой ГМО.

– Что?

– Что слышала, дорогая. Эта добавка разрушает вашу душу. И, возможно, для некоторых, – он почему-то посмотрел на нас, – уже слишком поздно.

– Слушай, ты сюда нас притащил, чтобы лекции прочитать? Мне казалось, в прошлый раз нам уже хватило этого дерьма!

– Раньше все было лучше. Все было честней. Ложь была стервой, но, сука, как больно было. Сейчас… Все какое-то тухлое. Отдает пластиком. И это в вас, представляете? Вам даже тридцати нет. Фу.

Он молниеносно достал револьвер и застрелил их всех.

А потом, медленно и спокойно достал из кармана еще пули. Зарядил барабан. Курок щелкнул.

Тела друзей издали нелепый звук, такой же нелепый, как вся эта ситуация.

Мы с ним остались одни.

– А ты у нас?

Я молчал.

– Нечего сказать? Фи, – он наводит на меня пушку.

– Погоди!

В голове мысли кубарем. Что, блядь, ему сказать?

– Ромашку дай, а.

Вспышка, и живот превращается в раскаленное железо. Я падаю. Лицом о землю, бля.

Сильные руки с легкостью переворачивают мое кукольное тело. Синие глаза сжигают страх, и я с уверенностью смотрю в мои последние секунды.

– Слушай. Вот ты в меня выстрелил… Больно ведь. Уёбок.

– Извини. Но нужно делать то, что нужно. Понимаешь меня?

– Это и есть ад? Я пиздец не хочу умирать. Не знаю почему. Не страшно, но нутром… ой, ха-ха, мои кишки… Моветон, однако.

Он достает из грудного кармана ромашку и кладет в мои руки.

– Держись за это. Может, и повезет.

И он ушел.

Как же приятно здесь. Небо синее такое, прикольное. Слышу сирены? Нет, показалось…

Я с тяжелым вздохом перевернулся на бок и увидел тела своих друзей. Все они держали ромашки в руках.

– Пошел ты.

Сказал я и был таков.

Псалом 22.

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня» (п. 22).

Одинокий человек – человек опасный и жестокий. Нежностью не омываемый, подпитываемый темнейшими искусствами, он идет, не зная дорог, не видя конца своего путешествия.

И на самом деле хочется верить, что люди способны на мягкость и сострадание…

Люди говорят, что современность порицает эти качества, карает и втаптывает её последние корни, создавая людей, неспособных на сострадание и любовь.

Я начинать верить, что никто до сих пор не знает, что это такое. А если и знают, то вербально передать не могут. Понимаю, наверное, такое попросту невозможно. Говорят, что она бывает разной, как морские волны. Что она пахнет хвоей и напоминает хруст земляного мха. Что рождается солнце внутри и согревает тебя до конца дней земных.

«Что могут знать о таком таланте души люди, которые не прожили даже четверть века?» – постоянно спрашивала меня моя мать.

Одетую в красную робу на фоне древесной стены, я отчетливо помню её, её взгляд в пустоту заката. Буквально все говорило в ней, что она рыдает, но слезы скрыты под маской плоти. Душа её разрывалась по рано ушедшему мужу, по страшной перспективе дожить свои дни, не зная любви равноценного себе.

Иногда я видел её в воздухе. Ночью, меж фонарей и улыбок, парфюма и шелеста деревьев, проскальзывает её отчетливый и неуловимый образ, прячась за душами в темноте.

И однажды я пойду долиною смертной тени, как и суждено каждому на планете. И надеюсь, что я буду не один.

Fur Das Wahre nimmt.

Угасают недели: росписи себя любимого в бесчисленных текстовых файлах, в авантюрах ради дружбы в веб-страницах, зажиму из свежей порции любовного экстракта в электронных версиях популярных книг…

И снова на очереди музыкальные подборки, хиатус, поглощающий все свободное время через незатейливые вечера с газировкой и видеоиграми в поисках радости для глаз да и какого-нибудь разврата для ущемления прав одиночества как концепта. Кто в двадцать первом веке одинок?

Очень простые мысли в миксере из расстройств и таблеток. И все ради тебя. Ради тебя я промчался через вселенную, ради тебя.

Один в парке ночью, лаваш здесь неплох, чай пролил на куртку, ищу вписки в чужую судьбу. Недалеко где-то там маячат огоньки обещаний. Девушки томно дышат в ухо любимому человеку, он смотрит на город и смеется. У меня был друг который знал зачем родился но просто… Забыл.

Друг жил мало, но помнил много, рассказывал за бутылкой вина и фильмами Джармуша на экране зачем родился, куда идет и к чему стремится. Охотился он неважно, но хорошо стрелял, плохо видел следы и огонь развести мог лишь в тебе, друг мой.

В сезон дождей я гулял по трущобам, ценил местный арт. И друг, к сожалению, стал частью этой инсталляции, а мать его решила улететь на Луну и никогда не возвращаться.

Пьяные дети смеются над жизнью. Кто-нибудь подскажите следующую остановку, я забыл свой проездной, мне, видимо, до самой конечки сидеть в исступлении, слушая песню о том, Как Угасали Звезды.

Но ведь это не так. Есть такое понятие, как Время, Которое Считает Само Себя.

Множественный консенсус достиг величайшего уровня восприятия. Аутсайдеры не в клубе, они спят на ободках унитазов, дергая левой бровью. Fur Das Wahre nimmt.

А пока ты не пустил в себя шаровую молнию помутнения мысли, смотри туда, в окно откуда дует этот ветер. Увидеть не так сложно, что даже невозможно, как поговаривал мой веселый друг.

А вот тут растянуто плывет спящий кит, даже бровью, которой у него нет, не поведет, чтобы оглянуться в твою сторону. И ты до сих пор не починил этот телевизор.

Иветт.

На пути к киоску я встретил всех самых замечательных людей – разных и контрастных, улыбающихся так же ярко, как ушедший солнечный день. Ив рассказала мне о своих кошмарах – сюрреалистичном мире, где она была вынуждена проводить свою матушку на далекий остров, куда уходили все взрослые, чтобы никогда не вернуться. То ли мне почудилось, но когда она рассказывала эту историю, я на секунду оторвал взгляд от её сиреневой помады и увидел в её глазах тот самый остров, о котором она так интересно рассказывала. Я слишком много сплю. Чудится всякое.

Попрощавшись с Ив, я поел в кафешку, где встретил Розу, молодую кассиршу с волосами цвета «периодический». Она подала мне булочку из розового теста, под стать её волосам, и я спросил её: «Будь у тебя волосы синего цвета, была бы булочка синей?». Она мне улыбнулась и ушла на кухню, готовить очередную порцию для очередного клиента.

Наспех поев, решил я прогуляться по узким улочкам в поисках интересный вещей, но все, о чем я мог думать, – это тот остров из рассказа Ив.

Мне казалось, что я заражаю все вокруг этими мыслями, и грязный обшарпанный бетон превращался в неспокойный океан, рыхлая почва становилась шаткой лодкой, а редкие путники были лишь молчаливыми свидетелями так называемого «Ухода», неминуемого ритуала, которого мы все избегаем. Может, тот, кто бежит, это я?

Вдалеке как всегда маячила телекоммуникационная башня, а я рядом с ней строился очередной супермаркет. Металл ревел на весь город, кромсаемый кранами, он вопил о факте своего рождения, точней «превращения» в структуру, в узнаваемый раздражитель, который мы называем магазином, а ведь это просто нагромождение пластика, бетона и стекла. Когда я был жив, то, кажется, хотел, чтобы меня похоронили на земле, где в будущем построят один из этих супермаркетов. Причину столь странного желания я до сих пор не могу объяснить, как и то, что я гуляю здесь среди вас, людей, куда более устремленных вдаль, нежели чем слепое изваяние самому себе как я.

Устав, я присел в районе порта и смотрел, как корабли готовятся к убытию, как едва заметные силуэты копошатся у входов, грубя друг-другу на каждом шаге.

Адмирал готовится к отбытию, и я проскальзываю в тот момент, когда трап уже не касается земли. Я еду домой.

Вокруг лишь утренний конденсат.

Солнце багровеет, и в тумане завтрашнего дня я исчезаю навсегда.

Гарь.

Мы вроде бы и говорили, но чаще молчали. В стену смотрели, умоляющими глазами впивались в эпитафии обойного качества с обычными, непритязательными городами на поверхности.

Может быть, и говорили – о том, о сём, о вечных полярностях мировой догмы, о срочных фактах каких-нибудь «вещей»… Противно даже думать об этом. Детьми были.

Она любила сетовать на всеобщую бесцельность, а я все кивал и кивал, убеждая себя в чем-то важном.

– Мы все люди со сроком годности. Хочешь быть актуальным? Хочешь? Уверен? А если не получится? Что делать будешь? А если даже и получится? Как долго будешь таким? Нет, давай я перефразирую: Н А С К О Л Ь К О Т Е Б Я Х В А Т И Т?

Я озадаченно чесал репу, пытаясь заплыть в этот неиссякаемый источник обиды. Ну как «насколько»? Наверное, на столько, насколько и нужно, так ведь? Но я молчал.

Плыли облака. Город все менялся. Нашу квартиру запланировали под снос, и к нам пожаловали подрядчики за выселением.

– Мы вам квартиру покруче нашли! В центре, магазины рядом, все удобства!

– Пошли вы нахуй со своими магазинами! Историю нашу ломаете, чтобы построить еще больше магазинов. Везде магазины ваши. Везде! Люди гибнут, а на их костях супермаркеты построите! И ведь самое жуткое: вы ведь нихрена не ведаете что творите, так ведь? Никто не знает, а у тебя в голове человек сидит. Или лежит. Ты вроде такой вот, спортивный, протеиновый пришел сюда, понимаешь и говоришь вещи, которые н-и-ч-е-г-о не значат, но они, блядь, намертво впечатаны в твою узкую черепную коробку, домой придешь, и этими же опорожнениями будешь обливать близких, друзей, знакомых, потому что тебя собрали, мудило, как игрушку на фабрике. Мозг твой собрали, и считай, маслом тебя, любимого, мажут каждый день, и ты бегаешь как угорелый туда-сюда, я машина, CAN’T STOP FEELING.

Но даже после такой тирады она все равно тихонько собрала свои вещи, и мы переехали в новую, свеженькую квартиру с евроремонтом, интернетом и интенсивным запахом свежей краски.

Однажды она, придя с работы, свалилась мне на ноги.

– Луна моя. Может, уедем в твою деревню ненадолго?

– Конечно.

Через два дня мы стояли на крыльце отеческого дома.

– Ты прости меня. Я родилась такая вот, дура по жизни. Горе от ума, понимаешь? Вижу всякое, мерещится иногда страшное. Слово будущее вижу. А впереди только тьма, луна моя. Словом, нет спасения никакого. Можешь меня бабой назвать, но ты пойми. Ты моя луна. Ты родился таким наблюдательным, заметил солнце внутри меня, но знай, что внутри тебя стена из самого крепкого камня. Твои мысли не убьют тебя. И если бы не ты, я бы давно уже прыгнула в бездну за матерью.

Я всегда ненавидела этот мир. Но сейчас, рядом с тобой, смотря на этот ослепительный закат и чувствуя некую горечь в твоем взгляде, я могу сказать с чистой душой, что счастье уходит. Давай уйдем?

Голос у моего солнца был безжизненным. Но она смотрела мне в глаза. Я даже не мог себе представить, что она там видит. Что живет в этом прекрасном черепе, какие секреты мироздания она видит?

И стало ясно, что мы давно уже изжили отведенное нам время. Нам здесь не место, и то неловкое время, что мы барахтались в этом водовороте жизни, закончилось еще вчера. Расфокус или же обычная потеря актуальности. Я стал своими родителями.

Отражение.

Девушка сосет мое ухо. Её мягкий язык жадно ощупывает мою раковину, забираясь во все уголки. Я чувствую её грудь на моей спине. Её тонкие руки обвили мою шею.

Она умело водит язычком по ушному каналу, проталкивая этот неестественно-неопределенный язык все глубже и глубже. Вспоминаю, что в детстве, чистя свое ухо спичкой, я случайно коснулся мягкой плоти и оглох на пару дней.

Мы, то есть я и особа, питавшая неподдельный интерес к моему уху, сидели внутри ослепительно белого леса. Деревья были похожи на березы с листвой молочного цвета. Они плавно качались, но ветра я не чувствовал. Как и не слышал шелеста листвы.

«Я люблю тебя».

Где я слышу это? Шепот доносился изнутри. Я был слово рыбкой на перепутье и слышал все, что происходит внутри моего организма. У рыб уникальное внутреннее ухо, подключенное к сенсорике организма. Небольшой мешочек с воздухом передает малейшие колебания, предупреждая о надвигающейся опасности.

«Я люблю тебя».

Если бы у меня был рыбий мешочек, то он бы сейчас колебался изо всех сил.

Глаза открываются сами по себе. Глубокий вдох и левая рука машинально хватает телефон.

8:50. Это значит, что я опаздываю. «Ничего страшного», – думается мне.

Остальной утренний ритуал я завершаю в обычном темпе. Иду в душ и, смывая с себя ночную испарину, готовлю яичницу с колбасой и пью дешевый чай. Телевизор не включаю. Потом убираю кошачий лоток, оценивающе смотрю на миску с кормом. Еда вчерашняя, уже успела стухнуть. Тухлятина летит в мусорку, и я открываю свежий пакетик с Фрискис.

Закончив, я выхожу на балкон и курю. Курю долго, смакуя каждую затяжку. Кружится голова, но это даже приятно.

Потом одеваю одежу, которую вчера приготовил, ищу ключи и включаю телевизор. У входа дежурно оглядываюсь. Телевизор шумит, создавая ощущение жизнедеятельности.

Квартира как квартира. Ничего не двигается.

Постояв так секунд пятнадцать, я закрываю дверь.

Пахнет дождем.

24-го апреля в этом небольшом городе внезапно запахло дождем. Удивительный интенсивный запах обогащенного озоном воздуха буквально вышиб мне мозги. Шел на работу, и бах! Нет мозгов. И через зияющее отверстие на лбу сочилась невидимая, но осязаемая субстанция.

Я разучился думать.

Поначалу ты ничего не замечаешь. Кто думает в такую рань? Ночные люди вроде пожарников или полицейских, хотя эта мысль довольно субъективна по своей натуре. Каждый раз, когда я вижу защитников закона и спасателей на дворе, наступают либо сумерки или же глубокая ночь. Уже и не припомню, когда видел кого-то в форме утром или же днем. Ночью – всегда пожалуйста, всегда подойдет грузный мужчина средних лет и потребует документы. И за его спиной пронесутся красные грузовики, набитые людьми в желтых костюмах. Беда не приходит одна.

А сейчас, отмеряя каждый шаг на скользкой поверхности весеннего тротуара, я не мог родить ни одной мысли.

«Впрочем, это не так страшно».

Зазвонил телефон.

– Алло, – я узнал голос своего начальника. – Надеюсь, ты не в офисе?

– Нет, я опаздываю, – я сделал паузу, заметив поющего снегиря на ветке. – Простите.

– Да ничего, – пауза. Я услышал детский смех. – Сегодня не приходи на работу. Я даю тебе отгул.

– Зачем? Я хочу поработать. Плюс сегодня понедельник и…

– Нет. У тебя сегодня отгул. Все.

Он положил трубку.

Я замер. Прошла где-то минута, пока я не понял, что стою посреди улицы с телефоном около уха.

Отгул? Зачем мне отгул? И чем я должен сегодня заниматься?

Я проверил часы. 9:45. Зачем-то снова достал телефон. Открыл свою страницу в социальной сети и бесцельно обновлял фид.

Ну, дела.

Кафе с незатейливым названием «Кофе». Кофе-кафе.

Кафке.

Купив себе большую чашку латте, я с потерянным видом комкал чек. Абсолютно нечего делать.

Куда пойти? К друзьям? Я попытался вспомнить их лица, но почему-то видел только белые пятна.

Одно белое пятно за другим. Как они там поживают? Чем занимаются? Одни белые пятна.

Кофе я прикончил довольно быстро, а заказывать новое не хотелось.

Вот и все. Оглянись вокруг.

А что такого? Что там «вокруг»?

Люди как люди. Я такой же, как они. Сидят, кто занят, кто любовью покрыт. Мне почему-то показалось, что у всех них есть некая цель.

Зазвонил телефон. Неизвестный номер.

– Алло.

Молчание.

– Алло! Кто это? – я отчетливо слышал чье-то дыхание.

– Через полчаса у набережной. На мне будет полосатый шарф, – женский голос показался мне смутно знакомым.

– Что? Кто это?

– Я сосала твое ухо, – она положила трубку.

Ну, дела.

Автобусы. Концентрация плоти или же теснота в квадрате. Вселенная может быть так же бесконечна, как вечная теснота в этих старых телегах. Может быть, стоило пойти пешком, но за полчаса я бы точно не управился, а рисковать опозданием совсем не хотелось.

Народу как всегда было хоть отбавляй. Пробиваясь через злобные взгляды, я протиснулся в центр салона и нажал кнопку shuffle на плеере.

Джаггер улыбчиво запел: Позвольте мне представиться…

К условленному времени я уже трескал банку с искусственным чаем в условленном месте. Атмосфера уже насквозь пропиталась озоном. А не умрем ли мы сегодня от переизбытка озона? Люди мимо чинно шествовали, слово им не было никакого дела до таких мелочей. Но дождь в начале марта? В этом городе? За свои двадцать шесть лет я ни разу такого не видел. Но сегодня было странное чувство, предвещавшее скорую кончину столь необычной девственности.

Найдя скамейку, с которой открывался вид на всю площадь, я сидел и тщательно рассматривал каждого прохожего. Полосатый шарф. Где же, ты мой полосатый шарф?

Сзади меня обвили тонкие руки. Я сразу узнал их.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Простояв так минуту, она разжала объятья и села рядом. Наконец-то я смог её рассмотреть.

Высокая, худощавая азиатка с красивыми глазами и тонкими губами. Её бледноту скрывала широкая шляпа, а одета она была в темное пальто с длинными до локтей перчатками черного цвета. Вся её одежда была черной. Черные брюки, черные туфли. Ну и, конечно же, полосатый шарф.

– Кто ты? – спросил я.

– А ты как думаешь? – спросила она, устроившись поудобней.

– Ведьма?

Она рассмеялась.

– Если тебе так удобней, – она достала из сумки трубку и пакетик с табаком. Её тонкие пальцы быстро и ловко скинули туда табак, продавили и зажгли его. Она затянулась.

– Хочешь? – она протянула трубку мне.

Я взял трубку и закурил. Во рту растекся сладкий вишневый привкус, смешанный с горьким табаком.

Мы сидели и курили одну трубку, делая затяжку за затяжкой.

Когда я смотрел на неё, у меня появлялось странное чувство отчужденности.

Эта девушка не из этих мест. Возможно, даже не из этого мира.

Наконец, она заговорила.

– Ну, как тебе вчерашняя ночь? Понравилось? – она высунула язык. Он был небольшой и розовый, и даже отдаленно не напоминал змеиный язык из вчерашнего сна.

Я промолчал. Не знал, что ответить. Я встряхнул голову, чтобы отогнать чувство отчужденности, но все безуспешно. Сглотнув, я все-таки спросил:

– Зачем ты здесь?

– Я пришла за тобой. Из самой густой тьмы я пришла отправить тебя туда, откуда ты пришел, – её ладони коснулись моих щек, – Посмотри мне в глаза.

Посмотри мне в глаза.

Ты смотришь в её глаза. Тебе кажется, что ты ничего не чувствуешь. Её лицо все ближе и ближе…Что ты видишь? Реально ли то, что ты видишь? Скоро пойдет дождь.

Контуры её лица исчезают из этой реальности. Секунды растягиваются на века, и ты ловишь себя на мысли, что дрожишь.

Ты вспоминаешь своего кота. Как он умер два года назад, а ты все убираешь его лоток и ставишь ему свежую еду. Ты вспоминаешь семью, которой уже нет. Лицо матери тонет во тьме солнечного дня.

Что же происходит? Почему её лицо кажется тебе таким знакомым?

Она целует тебя. Её язык снова в тебе. Ты ей отвечаешь. Ты не закрываешь глаза.

Малиновый аромат одурманивает, и тебе уже все равно. Пахнет табаком и озоном.

«Я люблю тебя».

Она улыбается. Это сказал ты, совершенно естественно, словно ты уже ей когда-то такое говорил.

А время идет. И ты уже не в смятении, как вчера. Ты все понимаешь. Сегодня наступил момент Смещения. Редкий день, таинственный день, когда два дня из будущего и прошлого сливаются воедино.

Смеркается. И через пару мгновений на дворе уже ночь.

Звонит телефон. Это полицейский, сообщающий тебе, что офис твоей компании сегодня сгорел. Ты ничего не чувствуешь и кладешь трубку. Выкидываешь телефон в реку.

Вот вы и на месте.

В обманчиво застывшей глади воды сияет луна. Ты в последний раз смотришь на город. Идет дождь. Круг замкнулся.

И два обнявшихся тела летят на луну. Прощай, одиночество.

Безымянный вечер.

Я только и делаю что глушу водку.

До конца новогодних каникул остается два дня, а моя сонная рожа смотрит на поющих «бывших», мать его, одноклассников с шекспировскими страстями, напевающих вечные «хиты» одной страны или же социальной догмы, вы уж сами разберитесь.

Знаете, я, я, я, блядь, ну никак мог себе представить, что буду участвовать в этом дерьме. Слабоволие и одиночество сыграло свою злую штуку – головная боль и нагнетающая усталость от чужой радости сделали свое дело. Мне просто хотелось побывать там, где все будут несчастливы. Мне хотелось побывать на встрече «объединенных обязательств, которые уже не имеют значения, но почему-то что-то значат».

Так все же почему я здесь?

Я взглянул на свое отражение в бутылке. Со мной все в порядке. Мне всего лишь двадцать пять. Я люблю жить. Некоторые из тех, кто меня знает, ошибочно думают, что я ненавижу жизнь, но они могут засунуть свое мнение себе в жопу. Я люблю свою жизнь. Мне хватает трезвости (оцените иронию, пожалуйста) понимать, что жизнь у меня – единственная. Я прикован к ней как мой дядя прикован к своей тюрьме.

Но сознание…

Вы же понимаете, да?

Взять, к примеру, моих одноклассников. Я вижу сраную горечь в их взглядах. Но вино знатно раздуплило их сжатые личности, и я иногда почти могу увидеть проблески честности. Самое прекрасное, что есть в человеке, – сияние чистой личности. И может быть человек не будет самым классным или же… добрым, как бы было тошно это говорить. Дело тут не в моральных ценностях. Важно то, что создавая современное общество человечество забыло свои же правила. В столе не осталось игроков в покер. Все превратились в карты.

– Привет. Я Аня, помнишь меня?

Высокая, красивая Аня, конечно же, я помню её.

– Да, конечно! Не ожидал тебя здесь увидеть, – сказал я. Вечеринка была в самом разгаре. Официантки спешно выносили пустые бутылки.

– Почему это? – она взяла стул и села напротив. – Ты не против?

– Нет. Ну как почему. Просто ты же понимаешь? – усмехнулся я.

– Понимаю, что?

– Ну… Ну то что нормальные люди не ходят на такие встречи.

– Хочешь сказать, что мы неудачники?

– Ну… Да, – она внимательно смотрела на меня. – Не думала, что я скажу это, но, кажется, ты единственный, с кем мне не противно говорить. Я про людей в зале, если что. И не бери это в голову, ты мне что в школе, что сейчас не очень нравишься.

– Но я ведь подарил тебе шарф на 8 марта. Сам связал, – улыбнулся я.

– Да, и это было очень мило. Я носила его до самого выпуска, а сейчас… Кажется он лежит на даче.

Она налила себе вина.

– Ну, рассказывай! – сказала она, ударив бокалом о стол.

– А что рассказывать-то? Если вкратце – ничего не вышло. Вот и все.

– Совсем ничего?

– Ну как… Ну, только если смотреть на неудачи как на опыт. А сохранить такую точку зрения не всегда получается. А ты?

– В процессе.

– Это как?

– Ну, вот так. Всё в процессе.

– А поконкретней?

– Есть работа, парень, хобби – все это как часы, считает себя само, лишь увеличивая срок самосознания. Признаться, я теперь слабо чувствую, что являюсь хозяйкой своей жизни. Да, все решения приняла я и теперь несу свой крест по этой проторенной дорожке, понимаешь? Иногда просто не хватает самоотдачи, осознания себя вне этой сферы бесконечных обязательств. Да, есть свои моменты, теплые и наполненные светом, но тем не менее, я боюсь, что они слишком быстро тускнеют.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Как зачем? Чтобы ты утешил меня и залез ко мне под юбку этой ночью, не так ли?

– Ну да, да.

– Почему? Ну потому что после этой ночи я знаю, что больше тебя не увижу. Вот как раз поэтому. Я хочу создать воспоминание этой жуткой ночью, когда все кажется таким ненадежным, и нет лучше образа для меня, чем твой нахальный вид.

Я молчал.

– Я не жду понимания. Просто будь собой. Я не очень творческий человек, – она засмеялась. – Ну, так к чему это я… Мне никогда не запомнить, например, красивый закат или же цветочное поле. Но я отлично помню людей. И многие мои воспоминания связаны именно с людьми. Так я и запоминаю свою жизнь.

Я выпил еще водки.

– И я здесь потому, что захотела сделать что-нибудь такое, в чем была бы уверена в контексте этого решения, понимаешь?

– Нихуя.

– Ну, грубо говоря, решение прийти сюда приняла я. Хоть и не хотела. И это дало мне еще больше уверенности.

Закинув ногу на ногу, она налила себе еще вина. Так мы и сидели в молчании в течении всей песни «Прощай, моя любовь».

– Иногда я вижу сон, – начал я. – Такой яркий сон, про школьные времена. Мне нравится этот сон, из-за него я испытываю весь спектр чувств, начиная от стыда заканчивая радостью. Вот я пишу твое имя в анкете, напротив подзаголовка «Любовный интерес». Представь себе, мы раньше так писали. Вот мне стыдно, потому что весь класс знает. А потом мы бегаем на улице, развлекаем себя, как можем. И это все объединяет одно – интенсивность. Все такое яркое, таким я себя чувствую, наглотавшись экстази, к примеру. А потом я просыпаюсь в сраном поту, и мертвым взглядом пилю окно. Пока не включится телевизор и на меня не прольется очередная порция направленного контроля. Контроль, контроль, контроль. Так, невинно, мягко. Марка чая. Одежда. Критика. Интенция. И к концу дня голова как тараканий омут рождения. Ты когда-нибудь видела тараканий омут рождения?

– Нет.

– Я вот тоже нет.

И тут у меня сели батарейки. Я взглянул на её лицо. Она была не то что разочарована, а скорей успела очень сильно устать за наш краткий разговор. Я не виню её. Боже, я не виню всех этих людей. Вы только посмотрите на них. Они все так устали. Их воспоминание умирает. Их детство уходит. Впереди – жизнь, полная обязательств, а вспоминать, как это началось… Это не нужно. Бессмысленно.

Когда умирает воспоминание рождается что-то прекрасное. Что же это?

Цетацея

Машу ладонями.Воздух обжигает, новые мокасины превращают ступни в кровавые ошметки. Я бегу. Бегу по вечнозеленому парку, через мутную струю людей. Не ищу, где остановиться и с кем проститься. Шаг за шагом, размах за размахом, с тяжелым придыхом, пока боль не сотрет все.

Вы спите? Я вот люблю спать. Я уверен, что сейчас сплю.

Земля под ногами растворяется.

Цетацея. Шепот хрусталя под океанский бриз.

Я бегу. Я всегда бегаю во снах. Я большой любитель побегать.

Рядом стая дельфинов резвится в ослепляющих лучах солнца. Капли замирают в воздухе, стирая все границы воображения.

Капли оседают на разгоряченной коже.

Куда мне бежать? Зачем мне бежать?

Цетацея. Может быть, и не ласты, но…

Я забегаю в свой двор. Вот я стою, развешиваю белье. Чуть дальше висит на дереве мой личный центр стратегических операций. К югу отсюда есть хорошая мерзлотка, где люди спасаются от зноя в приятнейшей прохладе неприметной землянки.

Кто же знал, что в 87-м туда падали отсеки от испытательных ракет?

Фактически двенадцать километров в сторону полуденного солнца – и ты прибыл. Тут живут близнецы Архип и Пелагий.

Один старше другого на шесть минут. Архип любит курить китайский табак, а Пелагий много читает. Они мне рассказывают о редчайшем вине из одуванчиков.

– Слаще напитка нет! – восклицал Пелагий, чтобы получить подзатыльник от Архипа.

– Пристраститься можно к этому напитку. Опустошает он тебя. Годы идут, а ты как пень, безучастно спишь вечнозеленым сном про нас с тобой, –затягиваясь, проговорил Архип.

Я все бегу. Уже ночь, а мальчик и девочка на улице сконфуженно расселись на полянке. На дворе 96-й год, и взрослые вытаскивают забуксовавшую машину из лужи размером с небольшой пруд.

– Мы идём провожать маму, – говорит девочка, играя со своей косой.

– Куда? – спрашиваю я.

– Она скоро встретится с богом. Папа говорит, что я с ней когда-нибудь увижусь, там, – она поднимает палец вверх. – Империя, над которой никогда не заходит солнце.

Ноги устали. Я, громко зевнув, сажусь за свою парту.

В класс заходят шестеро и волочат меня через коридор к туалету.

– Зачем я бегу? Куда я бегу?

Мой нож вбегает в бедро обидчика, ошпаривая лицо эритроцитами. Следующим ударом я отрубаю ему палец.

Цетацея.

Войд и его порядок.

Каждый день я думаю, о том, чтобы однажды проснутся в чужом теле. Мне кажется, что именно в чужом теле я бы смог почувствовать долгожданное спокойствие. Часть меня ненавидит свое вынужденное пребывание в замке из плоти и крови. Мне снятся сны о том, как я благодаря достижениям науки исцеляю все возможные болячки и вывожу свою производительность до непостижимого уровня, подступая на шаг ближе к заветной человеческой мечте – трансцендентности.

Мечтаю дальше: пора чертить собственные круги. Создавать свои собственные циклы. Творить в бесконечности, необрамлённый границами скудного сознания и тонущей в грехах плоти.

– Блядь, – я чихнул, и мысли улетели.

В узком пространстве время обретает физическую форму. Через тончайшие щели подступает яркий солнечный свет, и в них танцуют пылинки свой вальс. Струится кристально чистая водичка по ржавой поверхности, едва напоминая о том, что есть такое понятие – вперед.

Так вот, время. Время, выраженное в действиях, складывается в ужасную картину. Я не хочу ползти дальше. Тут узко. Сыро. Холодно. Я предпочел бы умереть, да не могу.

Во всем этом словно нет смысла. В движении. В пребывании. Эмпирика осталась за бортом.

Но я двигаюсь. Через определенное количество времени я добираюсь до конца. Особых эмоций не чувствую. Падаю лицом вниз и застреваю в песке.

Я представил себя бегуном, чья цель была в нарезании кругов на здоровенном, с размером в Сатурн, золотом диске Вояджера-1. Передо мной были монолиты из золота, на стенах которых записаны голоса жителей маленькой голубой планеты. Пока я бежал, все вокруг было наполнено звучанием, переходящим в будоражащее восторг сияние. Циклы были прекрасны. Эта была эссенция жизни, радость и желания человеческих душ.

– Блядь, – я чихнул, и мысли улетели.

Берег. Белоснежный песок посреди пустоты Войда. Поверхность разрезали разноцветные пески. Преимущественно белый и черный, но также и синий, оранжевый, зеленый. Вдалеке виднелся силуэт города, словно выпрыгнувший из иллюстраций к средневековым сказкам. Город сильно выделялся на фоне Войда, словно акриловая картина.

Это был конец моего пути. Не потому, что я устал и не мог двигаться дальше. Как раз наоборот: во мне проснулось долгожданное любопытство, и я хотел узнать поближе тот загадочный город. Но дальше не мог идти мой создатель. Он устало бил по клавишам и не мог подобрать слова, чтобы по достоинству описать всю свою историю. Он смотрел на меня с грустной улыбкой и не мог продолжать дальше. Я родился в миг соприкосновения солнца и луны. Мне суждено было исчезнуть из-за того, что мысли моего создателя стали инертны.

Океан Войда обретал краски. Эти были потаенные мысли моего Создателя. Я любил его всей душой. Он дал мне жизнь, и я хотел бы ему как-нибудь помочь.

Еще несколько минут до конца. Создатель, не волнуйся. Я знаю, ты не самый лучший человек. Просто пойми одну простую вещь. Ты никогда не мог помочь самому себе. Я родился из боли. Грех мне жаловаться, ведь так?

Войд становился все ближе. Отбились клавиши, и я перестал существовать.