Первое интервью

1

Снова и снова набирала она его номер телефона. Может, в сотый, а может, в тысячный раз. И слушала безнадежные длинные гудки, и пыталась представить себе незнакомую пустую квартиру, в которой единственным живым существом был звенящий телефон.

Это продолжалось уже вторую неделю. Она отваживалась звонить даже ночью – никто не брал трубку. Он, что, вообще не бывает дома? А может, что-то случилось? С тихим упорством крутила она диск телефона. Он много значил для нее, этот телефонный звонок.

Она решила набирать номер каждые десять минут. Ровно через десять минут, покрутив диск, она приготовилась выслушивать гудки, удручающие своей бесконечностью, и замерла, услышав после первого же гудка его голос. Это было так неожиданно, что она тут же забыла все, что собиралась ему сказать, и неуверенно пролепетала:

– Здравствуйте, я журналистка... Я хотела взять у вас интервью...

– Я же сказал, чтобы вы больше не звонили, – и короткие гудки, еще более безнадежные в своем отчаянии.

Действительно, он это говорил. Но ей казалось, если найти нужные, очень убедительные слова и все объяснить...

Ее предупреждали, что задание трудное и практически невыполнимое. Он старательно избегает встреч с журналистами, талантливо уклоняется от интервью, и если она хочет выполнить задание, то ей надо проявить настойчивость, граничащую с нахальством. Она молча выслушала советы, но решила действовать вежливо и цивилизованно: позвонить и договориться о встрече. И нарвалась на вежливый и цивилизованный ответ.

«Ну, что ж, – сказала она себе. – Проявим настойчивость».

Она стала подкарауливать его у театра. Но это оказалось еще более безнадежным занятием, чем сидение около телефона. Ее тут же вычислили. Его многочисленные сослуживцы любезно предупреждали о ее появлении и увозили его после спектакля на машине из-под самого ее носа. Задание по своей сложности стало напоминать третье поручение из сказки, знакомой с детства: «Пойди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что».

Что принести, она знала – интервью, но куда идти – это, действительно, был вопрос.

Место работы – театр, казавшееся ей таким подходящим для доверительной беседы в официальной обстановке, исключалось целиком и полностью. До репетиции ему было некогда, во время репетиции он был занят, до спектакля его нельзя было отвлекать, во время спектакля его можно было видеть только на сцене, а после спектакля друзья-актеры окружали его шумною толпой и увозили на машине.

А она так надеялась на тихую прогулку вдвоем до станции метро. Сказалось незнание жизни «звезд» и чересчур романтическая настроенность.

Околачиваться возле его подъезда – адрес, как и номер телефона она узнала в первый же день в адресном столе – казалось ей неприличным.

Долгие вечера простаивала она у служебного входа театра, ожидая его появления и вызывая насмешки всей труппы. Ее уже знали в лицо, и порой она подумывала, не выкинуть ли ей какой-нибудь трюк с переодеванием. Перекрасить волосы, например, или надеть парик и прикинуться обычной поклонницей. Мысль была интересной, но, к сожалению, немного запоздавшей. Актеры уже настолько привыкли к ее присутствию у дверей театра, что, наверное, узнали бы ее в любом обличии.

Наконец, после очередной безрезультатной попытки поймать его в перерывах между репетицией, спектаклем и посадкой в машину, она решила перешагнуть через природную застенчивость и проявить профессиональное нахальство.

Рассчитав время его возвращения домой, она заступила на вахту у его подъезда, твердо решив дождаться его появления, даже если придется ждать до утра.

Он почему-то пришел один и пешком. Не было машины, битком набитой приятелями, из которой он, по ее предположению, должен был высадиться у подъезда. «Может, они увозили его только до первого перекрестка?»

Занятый своими мыслями, он мельком взглянул на нее и прошел мимо. Сейчас надо было бы броситься к нему, умело используя удобный момент и соответствующую обстановку, но она почему-то застыла, не в силах двинуться с места. Он замедлил шаг и обернулся еще раз, по-видимому, только сейчас узнав ее. Она кинулась к нему, словно верный пес, повинуясь лишь одному полувопросительному взгляду.

– Понимаете... Здравствуйте!.. Извините, пожалуйста, это очень важно для меня, мне обязательно нужно с вами поговорить. Пять минут, – выпалила она, волнуясь и опасаясь, что мимолетное виденье растает сейчас в полумраке подъезда или банальным образом просочится сквозь стену.

Он молча поднимался по лестнице.

– Дело в том, что это – мое первое интервью, мое первое задание, если я его выполню, то меня возьмут на работу, в редакцию. Журналисткой, – объясняла она, решив идти с ним до самой его квартиры и не отставать от него, пока он не захлопнет дверь перед самым ее носом.

Он не стал захлопывать дверь перед ее носом, а, наоборот, открыв замок, пропустил ее вперед. Вежливо и цивилизованно. Он сразу провел ее в гостиную и кивком головы указал на огромное кресло – она поняла, что это означает приглашение садиться, и послушно села. Он уселся на диване и недружелюбно поинтересовался:

– А почему ты хочешь стать журналисткой?

Честно говоря, томясь в ожидании у подъезда, она представляла себе эту встречу несколько иначе – так, как описывают это другие интервьюеры – непринужденный разговор за чашкой чая или кофе. Согласно этому сценарию, он должен был бы, усадив ее в кресло и извинившись, уйти на кухню и поставить чайник, дав ей тем самым возможность освоиться в незнакомой обстановке. По его взгляду она поняла, что кофе ей пить здесь, пожалуй, не придется. Наверное, этой чести удостаиваются лишь маститые журналисты, состоящие в близком знакомстве с интервьюируемыми.

– Это... очень интересная профессия, – сказала она.

– По-моему, все нормальные люди живут, а журналисты занимаются тем, что мешают им жить, – раздраженно высказал он свое оригинальное мнение.

– Ну, почему... – после того, как он причислил ее к разряду ненормальных людей, она совсем растерялась. – Новости, например...

– Новости тоже мешают, и жить, и работать. Особенно, в большом количестве. Я уж не говорю про сплетни. Читала у Пушкина:

«...Гений и злодейство

Две вещи несовместные...»?

– «Моцарт и Сальери», – поспешно кивнула она, радуясь, что есть возможность показать свою начитанность.

Он усмехнулся ее торопливости и желанию понравиться.

– Я твердо уверен в том, что журналист и порядочность – «две вещи несовместные», – заявил он.

– Ну что вы! – запротестовала она, собираясь пламенной речью защитить себя, а заодно и всех остальных представителей этой профессии, от такого незаслуженного оскорбления.

Но он не стал ее слушать.

– Сейчас посмотрим, – сказал он, направляясь к письменному столу в углу комнаты.

«Что значит «посмотрим»?» – насторожилась она, понимая, что получила статус подопытного кролика.

Он бросил ей на колени пакет, из которого выскользнула фотография.

Он был сфотографирован в костюме героя из последнего фильма с его участием, имевшего огромный успех. Он сидел на траве, обхватив голову руками, и невидящими глазами, полными отчаяния, смотрел прямо в объектив. Она долго разглядывала его выразительное лицо, на котором отразились его душевные переживания; губы, сжатые, словно от боли; руки, судорожно стискивающие виски; и поняла, что если бы она принесла в редакцию такую фотографию, то стала бы полноправным членом редакционного коллектива. В голове уже теснились мысли, складываясь в статью, сопровождающую уникальную фотографию. Известнейший актер, муки творчества, путь «звезд» не усыпан розами, минуты отчаяния. Она прерывисто вздохнула, понимая, что фотографию он не отдаст.

Он внимательно наблюдал за ней.

– Неплохо, правда? – спросил он, вдруг оставив свой насмешливо-раздраженный тон. – Это меня сфотографировали на съемках. Был там у нас один любитель. Все свободное время охотился с фотоаппаратом за остальными, ловил интересные моменты. И вот, поймал. Я был в таком состоянии, что даже не заметил его. Сейчас, конечно, трудно в это поверить, особенно после всей этой шумихи с фильмом, но эта роль у меня совершенно не получалась. Я делал все, как надо, но все было не то. Режиссер сказал, что найдет мне замену, и, в отчаянии от собственной бестолковости, я куда-то убежал, уселся на траву и схватился за голову.

– А что было потом? – осторожно поинтересовалась она.

– Потом... Потом режиссер исполнил свою угрозу и нашел мне замену. Этот актер, очень известный и очень талантливый, прилетел, бросив все свои дела, и мне стало смешно, когда я увидел, кого нашел режиссер. Конечно, он совершенно не подходил для этой роли. Вместо молодого, стройного, красивого героя – низенький толстенький человечек с лысиной и физиономией комика. Я не мог понять, что это значит. И думал: «Ну, ну, давайте, посмотрим, что у вас получится!»

Он надел костюм, загримировался. Они начали с той сцены, в которой, по словам режиссера, я был просто невыносим: пышный прием в замке молодого герцога, хозяин замка приветствует гостей. Что самое интересное – он вовсе не казался смешным, хотя, даже в гриме, не стал ни выше, ни моложе. Но я понял самое главное – что именно у меня не получалось. Я ходил по замку, как по музею, как по роскошному дворцу, хотя и пытался изображать, что этот дворец – мой. А он – он был у себя дома. Казалось, он вырос в этой обстановке, еще в детстве сидел на этих шикарных диванах и лазил через окно с позолоченной рамой. Я все понял и так и сказал режиссеру и этому актеру тоже: «Я все понял, большое спасибо, я постараюсь сделать то же самое.» Наконец, стало что-то получаться, мы сдвинулись с мертвой точки. Этот актер уехал. Он приезжал только для того, чтобы показать, как надо играть. Конечно, не из-за меня, просто он давний друг режиссера и помог ему спасти фильм. Но я ему очень благодарен, и режиссеру тоже.

Я могу дать тебе эту фотографию, – вдруг сказал он, резко переходя от воспоминаний к действительности. – Если ты дашь мне честное слово, что она никогда не будет опубликована.

«Змей-искуситель», – подумала она.

– Нет, – сказала она вслух. – Пусть она лучше останется у вас.

Он взял у нее фотографию.

– Теперь ты попытаешься ее выкрасть.

Она возмущенно взглянула на него.

– Ну, не прямо сейчас. Потом, позже. Когда в редакции тебе скажут: «Извини, дорогая, а не пойти ли тебе на фабрику швеей-мотористкой?», а ты захочешь убедить их, что можешь и умеешь, и через недельку-другую, скрипя зубами от безысходности, попытаешься стащить эту фотографию.

Она молчала. Она просто не могла сейчас с уверенностью сказать, что будет через недельку-другую.

Конечно, эта фотография – мечта любого журналиста, не только начинающего. Съемки нашумевшего фильма, да еще минута отчаяния, да еще известнейший актер, играющий главную роль, да еще такой, который вообще не разрешает лишний раз публиковать свои фотографии. А если разрешает, то только сцены из фильмов или спектаклей. И никаких фактов биографии, никакой личной жизни.

Он в упор смотрел на нее, и она поняла, что пять минут, о которых она молила, уже прошли, ей пора уходить, а она так ничего и не узнала, не задала ни одного вопроса. Спрашивал только он.

Она робко поинтересовалась, не надеясь на положительный ответ:

– А можно написать о том, что вы мне рассказали?

К ее удивлению, он кивнул:

– Да, напиши об этом актере, что он очень талантлив и что я ему очень благодарен. Только статью сначала покажешь мне.

– Конечно, – радостно согласилась она, не веря своим ушам.

– Только тебя все равно не возьмут, – спокойно сообщил он.

– Почему? – искренне удивилась она.

– Они что, составили какую-то бумагу, договор, что возьмут тебя на работу, если ты принесешь им это интервью?

– Нет, но они пообещали!

Он только пожал плечами.

– Да ты и не похожа на журналистку.

Это была сущая правда, на которую нечего было возразить. Она действительно не была похожа ни на образ настырных журналистов, старательно создаваемый нашими и зарубежными кинематографистами, ни на реальных представителей этой профессии – бойких, улыбчивых и уверенных в себе мальчиков и девочек, только начинающих жить, но уже знающих о жизни все – по крайней мере, старающихся произвести такое впечатление. Уж тем более она не была похожа на опытных журналистов – хотя бы из-за разницы в возрасте.

Она смотрела на жизнь удивленно-радостными глазами, как щенок, который впервые выбежал на улицу и, обалдев от невероятного количества новых запахов, звуков и предметов, уселся прямо посреди дороги и восхищенно рассматривает незнакомый мир, склонив голову набок и приподняв одно ухо. К неверному восприятию мира примешивались привитая воспитанием скромность и природная застенчивость. Получалась не самая благоприятная смесь для работы в области журналистики. И все же, ей хотелось сказать, что пусть он не судит о ней по первому впечатлению. Все-таки, это ее первое интервью. Она приобретет опыт, какие-то навыки, станет уверенней и раскованней, и во время десятого или сотого интервью она уже не будет так краснеть и заикаться, как сейчас. Ведь она первый раз в жизни разговаривает с такой знаменитостью, как он. Да еще у него в квартире. К тому же, он – не просто знаменитость, а ее любимый актер. И молодой красивый мужчина. Когда он рассказывал о съемках, она, глядя на него, на какие-то мгновения забыла обо всем. И в эти мгновения в ее голове была только одна мысль: «Какой он красивый!» Поэтому нет ничего удивительного в том, что она смущается.

Ничего такого она ему, конечно, не сказала.

– Наверное, мне пора? – спросила она, уточняя его настойчивый взгляд.

Он вдруг улыбнулся:

– Ту фотографию я не могу тебе дать, но, если хочешь, возьми другую.

Это была довольно симпатичная фотография: он в костюме герцога, улыбка, сияющие глаза. Кадр из фильма.

– Спасибо, – искренне поблагодарила она, тронутая его неожиданной щедростью.

Всю ночь просидела она, записывая интервью, пока, наконец, последний из созданных ею вариантов не показался ей шедевром художественного слова. Перепечатав статью на машинке, выпив чашку кофе и обнаружив, что уже наступило утро, она помчалась в театр.

Ей удалось всучить ему статью за несколько минут до начала репетиции. Он бегло прочел ее творение, морщась, как от зубной боли. Его позвали, и он, отдав ей листки, быстро пошел к сцене.

– Ну, как? – отчаянно выкрикнула она, удрученная его реакцией.

Он, не оборачиваясь, махнул рукой, что, вероятно, означало: «Да черт с ним, печатай!»

2

В редакции ее статью приняли намного восторженнее.

– Просто поразительно, какой интересный материал! – твердил один сотрудник.

– Потрясающе! И фотографию дал, – вторил ему другой.

– Да, такое не каждому удается, – подначил один сотрудник другого. – С тобой он, например, и разговаривать не захотел.

– У девушек для этого есть особые средства, – подмигнул третий. – Обычно так откровенничают, расслабившись после тяжелого дня, в постели.

– Как вам не стыдно? – ахнула она, пытаясь скрыть покрасневшие щеки и уши.

– Ну-ну, нечего скромничать, – отмахнулись от нее.

– Да я, да он...

Но ее никто не слушал.

Через несколько дней она почему-то решила позвонить ему. Поздно вечером, рассчитав, что он как раз вернулся домой из театра, она набрала знакомый до боли номер телефона.

– У вас, наверное, приятели в редакции? – прямо спросила она, едва поздоровавшись. – Вы, наверное, подговорили их, чтобы они меня не брали?

– Какие приятели? Почему не брали? – не понял он, а она обрадовалась, не услышав вопроса: «А кто это вообще говорит?». Он узнал ее голос, и ей это очень понравилось, даже если и объяснялось профессиональной памятью.

– Вы были правы, они меня не взяли, – сообщила она. Просто удивительно, что она смогла сказать это спокойно, без рыданий и душераздирающих криков.

– Ничего не понимаю. Я же читал твою статью в газете. Знаешь, тогда, в театре, я не очень-то разобрался, но в газете это неплохо смотрелось.

– Статью они взяли, – объяснила она, расцветая от его скупой похвалы, – а меня – нет. Но я все равно не собираюсь красть вашу фотографию, – поспешно добавила она.

– Я думаю, фотография тоже не поможет, – успокоил он ее и вдруг заинтересованно спросил:

– И что ты теперь будешь делать?

Ей показалось, что ему важно это знать, чтобы найти верное решение какой-нибудь роли. Не может быть, чтобы его и в самом деле волновала судьба какой-то глупой девчонки.

– Я буду много работать, – поделилась она своими планами на будущее. – Брать интервью у всех знаменитостей, приезжающих в наш город, писать статьи о новых выставках, кинофильмах, книгах, о разных людях. Обязательно очень интересное. Захватывающее! Я завалю редакцию своими статьями, – с угрозой закончила она.

– Ну, молодец, – засмеялся он. – А я думал, ты вешаться будешь.

Она знала, почему он так думал. Никто не ожидает, что за внешностью скромной и застенчивой девушки скрывается огромная сила воли и невероятная работоспособность. Плюс ослиное упрямство.

Через полгода она снова набрала его номер телефона. Все это время она последовательно и методично претворяла в жизнь свои планы: встречалась со всеми заезжими знаменитостями, делала интересные сообщения о новых книгах и выставках. Наконец-то осуществилась ее заветная мечта, когда-то казавшаяся совершенно недостижимой, – ее взяли на работу в редакцию. Но чем больше встречалась она с людьми, достигшими высот, с людьми, на которых она раньше смотрела с благоговейным восторгом, тем сильнее охватывало ее разочарование при близком знакомстве с ними. Все они – к ее ужасу – все без исключения были больны тяжелейшей болезнью, которую она прежде никогда не воспринимала всерьез – страшной «звездной» болезнью, разъедающей душу. Она уже научилась определять симптомы этого заболевания: пустой взгляд, словно сквозь человека, равнодушные глаза, в лучшем случае – дежурная улыбка, не предназначенная никому. Порой ей казалось, что очередная «звезда» ее просто не видит, – возможно, журналистка стала прозрачной и неслышимой по какой-то неизвестной науке причине. Но с третьей попытки завязать разговор (первые два «здравствуйте» были произнесены, по-видимому, слишком тихо) «звезда» соблаговоляла, наконец, признать фактом присутствие некоего существа женского пола и даже произносила членораздельные звуки, которые складывались затем в причесанные предложения.

Она никак не могла привыкнуть к пустому «звездному» взгляду и каждый раз надеялась, что очередная знаменитость окажется обычным человеком, а не ходячим манекеном, и каждый раз разочаровывалась еще в одном, знакомом с детства, кумире.

Чем больше вникала она в жизнь «звезд» и их интересы, тем больше ценила встречи и разговоры с простыми людьми. Искренность, откровенность, свежие мысли, оригинальные взгляды, высокую культуру – все то, что напрасно искала она у «звезд», в избытке находила она у людей, далеких от «звездной» жизни и от «звездной» болезни.

После того первого интервью, получив за свою робость и сдержанность интересный рассказ и хорошую фотографию, она пришла к выводу, что не так-то уж и плохо быть «нетипичной» журналисткой и решила избрать для себя имидж «глупого щенка» – эдакая наивная девочка с удивленным доверчивым взглядом. Но ничего не вышло! Наивную девочку не видели в упор, глупого щенка отпихивали ногой, чтобы не совал свой нос куда не следует; и пришлось поднабраться смелости и даже нахальства, и научиться немного врать и немного дерзить, но при всем при этом она старалась не перейти границы, за которой справедливым упреком прозвучало бы: «Журналист и порядочность две вещи несовместные».

«Глупый щенок» и «наивная девочка» годились лишь для бесед с людьми, не избалованными вниманием прессы. В благодарность за свой удивленный доверчивый взгляд она получала исчерпывающую информацию на любую тему и иногда думала, что ей, пожалуй, надо было идти в юридический.

Но почему она все-таки звонила ему?

Потому что он – и она поняла это только теперь, повидав столько «звезд», что из них можно было бы составить небольшое созвездие, – был единственной «звездой», не утратившей чисто человеческие признаки. Пусть устало и раздраженно, но он смотрел на нее, пусть он говорил не совсем приятные вещи, но говорил он это искренне. И ей еще раз захотелось убедиться в том, что он действительно существует: талантливый артист, сумевший остаться человеком.

– А, здравствуй, – буднично сказал он, не удивившись ее звонку.

– Я хотела бы встретиться с вами. Если это возможно.

Похоже, ему понравилось, что, несмотря на то, что чуть ли не в каждом номере газеты были статьи, подписанные ее именем, она разговаривала с ним все так же робко и стеснительно.

– Зачем? Опять интервью?

Она представила его недовольное лицо и поторопилась успокоить:

– Нет, нет, я просто хотела еще раз посмотреть вашу фотографию. Ту самую, помните?

Он помнил. И снова не удивился:

– Хорошо. Приходи завтра.

Она честно поджидала его у подъезда. Все было, как в прошлый раз. Просто на этот раз ей не пришлось объяснять, кто она такая, и он был немного приветливее, но чаем поить все равно не стал.

– Я тоже всегда смотрю на эту фотографию, если что-то не получается или слишком долго не везет, – сказал он. – Тогда мне казалось, что жизнь кончена, а все равно все наладилось. У тебя какие-то неприятности?

Его глаза смотрели на нее устало, но внимательно, и она поняла, что вопрос не был риторическим. Она рассказала ему все о своих журналистских впечатлениях, о потрясении после встреч с жертвами «звездной» болезни, о том, как ей страшно жить в ожидании новых разочарований.

– А тебе не приходило в голову, что ты занимаешься ерундой? Что никому не нужно то, что ты делаешь? – все так же устало и спокойно спросил он.

Она поняла это, как новые нападки на свою – любимую, обожаемую, выстраданную! – профессию и слегка обиделась:

– Вы хотите сказать, что вообще ни о чем не стоит писать?

– То, о чем стоит писать, – не печатают.

– А может, то, что делаете вы, – тоже никому не нужно? – запальчиво спросила она.

– Этот вопрос я задаю себе каждый день, – улыбнулся он.

Все-таки рядом с ним она чувствовала себя самым настоящим глупым щенком. Что она хотела узнать у него? Готовые рецепты успеха и душевного равновесия? У него не было таких рецептов. Да и душевного равновесия не было. Он, несмотря на всю свою знаменитость, так же, как и она – еще совсем неопытная, только-только начинающая – сомневался в полезности своего существования. Похоже, ему не угрожала «звездная» болезнь. Она, как опытный специалист в этой области, не могла обнаружить ни малейших признаков этого опасного заболевания. Умные живые глаза смотрели прямо на нее, он внимательно слушал и мало говорил (излишняя болтливость, основанная на самолюбовании, является первым симптомом «звездности» – смотрите, как я умею говорить – и много, и складно!) Его лицо выражало чисто человеческие эмоции: она видела, что слушает он ее с неподдельным интересом, но вряд ли сильно расстроится, если она уйдет.

Она отдала ему фотографию и, так как он молчал и не предлагал никаких встречных планов, поняла, что пора прощаться. Самое неприятное заключалось в том, что уходить ей не хотелось, а предлога, чтобы остаться – не было. В конце концов, она для него совершенно посторонний человек.

Последним усилием воли изобразив очаровательную улыбку, она сообщила, что ей пора идти. Он согласился с ней, тщательно скрывая свою радость по этому поводу, но подозрительно засиявшие глаза выдали его с головой, и ей стало немного грустно от своей излишней проницательности.

3

Через несколько дней она снова позвонила ему, отдавая себе отчет в том, что это начинает смахивать на преследование. Но она ничего не могла с собой поделать. Его усталый, чуть насмешливый взгляд, легкая улыбка, мудрость, затаившаяся в глазах, – казалось, он знал о жизни что-то такое, чего не знал никто, – нет, она не могла устоять перед его обаянием!

К телефону долго никто не подходил, и она уже подумала было, что никого нет дома, когда услышала его простуженное «Але». Все-таки, дело тут было не только в обаянии красивого мужчины, талантливого актера и сильной, интересной лично­сти. Скорей всего, тут были замешаны какие-то сверхъестест­венные силы – например, магнетизм. Она явно чувствовала, как эта магнетическая сила движется по телефонным прово­дам, может быть, вопреки всем законам физики.

Она поняла, что сейчас во всем мире существует лишь одно-единственное место, где она должна находиться, – рядом с ним. Сидеть где-нибудь поблизости и смотреть на него преданными собачьими глазами.

– Знаешь, мне сейчас не до гостей, – хрипло сказал он. – У меня высокая температура.

«Я – не гость, я – твоя собака», – чуть было не сказала она, но вовремя спохватилась и ляпнула другое:

– Разве я гость? Гостей обычно поят чаем.

– Ну, ладно, – он устал спорить и просто положил трубку.

Она так и не поняла, разрешил он ей прийти или нет, но решила, если он ей не откроет, то она сядет и будет сидеть под его дверью. От этой сумасшедшей мысли ей почему-то стало спокойнее.

Дверь была открыта, и ей в голову тут же полезли разные криминальные предположения. Но она не обнаружила в квартире никаких преступных элементов.

Он лежал на кровати – с красными щеками и распухшим носом, но не утративший ни своего обаяния, ни магнетической силы.

«К сожалению», – подумала она. Иначе она бы спокойно ушла. Но магнетизм работал вовсю, и она села на стул у кровати.

Он приоткрыл глаза и простуженно прохрипел:

– Привет.

Это прозвучало, как «Ага, заявилась все-таки!»

– Дверь была открыта, – виновато сказала она, потому что надо было как-то объяснить свое вторжение прямиком в его спальню.

– Это я открыл, – пояснил он. – Когда я поговорил с тобой, то подумал, что нужно еще добраться до кровати, а если ты придешь, то у меня уже не будет сил опять тащиться в прихожую. И я решил сразу открыть дверь.

– А если пришел бы кто-нибудь другой? – поинтересовалась она.

– Тогда пришел бы этот другой, – спокойно подтвердил он.

– Кто-нибудь совершенно неожидаемый.

– Неожидаемый? Вообще-то, я всегда готов к тому, что в любое время ко мне может ввалиться кто угодно. – (Она поняла намек, но культурно промолчала). – Неожидаемая могла бы приехать моя невеста.

– У вас есть невеста? – это была потрясающая новость.

Ей показалось, что его невеста сейчас войдет в комнату.

– А где она?

– В другом городе. За границей. Ей предложили там интересную работу. Она тоже актриса.

Она почувствовала себя свободнее от того, что его невеста находилась на довольно далеком расстоянии.

Она подумала, что больному нужен покой, и лучше всего было бы или уйти, или, по крайней мере, молчать.

– Вы говорили, что ни о чем не стоит писать, – сказала она.

Все-таки было в нем что-то располагающее к откровенности, хотя он и лежал с закрытыми глазами в немного невменяемом состоянии.

– Но у меня есть одна идея. У меня всегда много идей, – уточнила она, – но эта мне кажется особенно интересной. Я хочу провести небольшое исследование, задавать разным людям один и тот же вопрос: «Вы счастливы? А если нет, то что вам нужно для счастья?»

Он открыл глаза и хотел что-то сказать, но закашлялся. (Временами ей казалось, что она может вызвать на оживленную беседу даже памятник.)

– Я заранее могу сказать, что ты услышишь, – ему трудно было говорить, и она устыдилась, что мучает больного человека. – Тебе не обязательно тратить свое время и морочить людям голову. Никто не скажет, что счастлив. Разве что попадется какой-нибудь влюбленный. И все в один голос будут заявлять, что для счастья им не хватает денег.

– Ты думаешь, все так плохо? – огорчилась она и только потом заметила, что сказала ему «ты».

– Голодный человек думает о еде – это не я придумал. И если ты будешь приставать на улице с такими вопросами, то тебе вообще никто не ответит честно.

– Я не собираюсь с такими вопросами приставать на улице. Я же понимаю! – горячо воскликнула она. – Я пойду туда, где у людей есть время поговорить: например, на скамейках в парке, на остановке, в очереди.

– Вот-вот, именно в очереди ты и найдешь кучу счастливых людей, – саркастически – насколько это позволяло его состояние здоровья – произнес он.

– Я начну со знакомых, – тихо и упрямо сказала она, не желая расставаться со своей идеей.

– Надеюсь, не с меня? – поинтересовался он хриплым голосом.

– Нет, – успокоила она. – Меня интересуют не выдающиеся личности, а простые люди.

– Это правильно, – неожиданно согласился он. – Простые люди не всегда просты. Я, например, никогда не думаю о людях, как о массе, толпе. Каждый человек – индивидуален.

Он говорил, в принципе, банальные вещи, но ей было приятно это слышать. Удивительно, что такой известный актер, как он, не отзывается пренебрежительно о публике.

Он опять закашлялся, и она спохватилась, что находится у постели больного, а не на пресс-конференции:

– Может, вам что-нибудь нужно? Чай или...

Она решила называть его на «вы», хотя он казался ей самым близким человеком. Но, во-первых, он был старше, хоть и не намного, во-вторых – знаменитость, а потом... была ведь еще и невеста!

– Нет, нет, мне ничего не нужно! – поспешно сказал он, и она поняла, что единственное, чего он сейчас хочет, – чтобы его оставили в покое.

Вообще-то, она считалась симпатичной девушкой и не могла пожаловаться на то, что мужчины не обращают на нее внимания. Но она почему-то старалась как можно быстрее избавиться от своего собеседника, как только он начинал проявлять к ней повышенный интерес.

Этот же человек никакого такого интереса не проявлял, а наоборот, более или менее откровенно ждал, когда она, наконец, уйдет. Но, несмотря на это, он ей очень нравился.

А может быть, именно поэтому...

Она всегда была хорошо воспитанной, послушной девочкой, всегда делала то, что «надо», а не то, что «хочу», и теперь удивлялась самой себе, и находила огромное удовольствие в том, что делает только то, что ей хочется.

Сейчас, например, ей хотелось взять его за руку. Это было определенное «нельзя».

Она осторожно погладила его руку, подумав, что уж теперь-то он ее точно выгонит.

Он не стал ее выгонять и даже не убрал руку.

«Какой все-таки интересный народ – мужчины», – подумала она.

Где-то в другом городе его невеста трудится, пытаясь внести свой вклад в развитие искусства, а он позволяет гладить свою руку какой-то совсем чужой девчонке. А может, он и не любит ее, свою невесту? Может, это – «брак по расчету» или спасение от одиночества? Эти мысли породили робкую, тихую надежду, а что, если...

Она прекрасно понимала (не такая уж она была дурочка), что он – человек непростой, а с непростым человеком и жить непросто, но была согласна мужественно переносить все его недостатки (которых, конечно, великое множество), потому что уже не представляла свою жизнь без него.

Спокойно и уверенно крутила она диск телефона – у нее был замечательный повод для звонка: поинтересоваться его состоянием здоровья.

– Спасибо, лучше, – ответил он, и его голос звучал не так хрипло и даже радостно.

– Помните, я говорила вам о своей идее? Знаете, вы были неправы. Я уже нашла счастливого человека – одна женщина сказала, что счастлива, потому что любит своих детей, их у нее двое, ходят в школу и, хотя, бывает, ругает их, все равно – она так и сказала: «Дети – мое счастье». И она ничего не говорила о деньгах! Хотя я знаю, что живут они совсем небогато.

– Да ну? – он изобразил огромное удивление, явно подзадоривая ее. – Тогда запиши в свою коллекцию еще одного счастливого человека.

– Кого? – деловито спросила она.

– Меня. Моя невеста приезжает.

Что-то случилось в мире. Кажется, небо упало на землю. Еще несколько минут назад одним счастливым человеком было больше.

– Хорошо, – упавшим голосом сказала она. – Запишу.

Она положила трубку. Нет, это был не расчет, не бегство от одиночества. У него был такой радостный голос!..

Она поняла, что ей не нужно больше звонить. Не нужно приходить.

Она сидела, уронив голову на руки, чувствуя себя собакой, потерявшей хозяина. С остатками юмора думала она о том, что здесь явно не хватает того фотографа-любителя. Могла бы получиться неплохая фотография! Особенно хорошо вышли бы ее поникшие уши...