Первая дорога

Глава 1

Билетов в кассе не было, и тогда Серёга отправился на перрон, надеясь договориться с проводниками какого-нибудь вагона, и договорился. Толстый армянин в железнодорожной фуражке и в форменной рубашке с короткими рукавами, волосатый, как обезьяна, взял с Серёги деньги и кивнул на ступеньки тамбура:

— В последний купе иди, да. Там сиди, потом матрас дам.

В вагоне кроме Серёги никого не было и сильно пахло абрикосами и яблоками.

Серёга, не снимая с плеча спортивной сумки, дошёл до последнего купе, откатил дверь и вошёл. Занавески на окне были задёрнуты, окно закрыто. Две нижние полки оказались пустыми, а верхние заставлены деревянными ящиками.

Серёга бросил на полку сумку, сел, откинувшись спиной на стену, примыкавшую к туалету, и в ожидании проводника решил пока ничего не трогать.

«Главное, чтобы поезд тронулся, — подумал Серёга. — Вагон, наверное, полностью завален фруктами, иначе откуда такой одуряющий дух. Витамины к нам везут…»

Серёга почти месяц пробыл на Чёрном море и прошёл пешком по побережью от Туапсе до Сочи, часто ночуя прямо на берегу, завернувшись в армейское одеяло, которое было с собой. Кроме этого одеяла, пары носков и пары трусов больше ничего и не было. Книжка ещё, которую Серёга так пока и не прочитал, только начал. Про путешествия что-то, судя по названию.

«Пять с лишним суток ехать, прочитаю».

Шорты из обрезанных джинсов, футболка-безрукавка и кроссовки на босу ногу — вся одежда. Загорел Серёга до черноты, а длинные волосы, которые он собирал в хвост, выгорели настолько, что казались скорее льняными, чем темно-русыми.

— Паспорт есть? — спросил проводник, когда поезд уже потихоньку набирал ход.

— Есть, — кивнул Серёга, доставая из заднего кармана шортов паспорт, дважды завёрнутый в целлофановый пакет.

Проводник посмотрел паспорт, полистал, нашёл прописку, кивнул и вернул Серёге.

— Мятый весь, — сказал. — Мокрый… Я Сурен.

Паспорт действительно выглядел потрёпанным, и был помятым и влажным.

— Купался всё время прямо с ним в кармане, — сказал Серёга. — Чтоб не украли.

— На любой полке ложись. Никуда не ходи, вагон закрытый будет.

— А пожрать? — спросил Серёга.

— На остановке покупай, я открою. Абрикосы кушай, — кивнул Сурен на верхнюю полку. — Сладкие, вкусные. Вот матрас, вот подушка. Бельё нету, пассажиров нету. Туалет есть, вода есть. На остановках туалет не пользуйся, да? Поможешь потом немного ящики в тамбур унести, хорошо?

— Понял. Хорошо.

Когда Сурен ушёл, Серёга оставил купейную дверь открытой, раздвинул шторки и опустил окно. На облюбованную полку положил матрас, тощую подушку, застелил своим одеялом; достал и бросил на столик книжку; сел и стал смотреть на проплывающий мимо пейзаж. Дело шло к вечеру. Поезд катил по побережью, как раз по тем местам, по которым Серёга и путешествовал. За окном то и дело мелькали знакомые виды.

В Туапсе, куда поезд прибыл уже в темноте, Серёга прямо на перроне купил пиво, лаваш, половинку жареной курицы, огурцов и помидоров. Из ящика на полке достал пару горстей абрикосов, за неимением посуды положил в пакет, в котором раньше был паспорт, сходил в туалет, помыл их и уселся ужинать. Благодать. После путешествия дикарём и почти постоянного пребывания под открытым небом, Серёга ощущал себя почти как в номере пятизвёздного отеля. Только вместо шума моря раздавался мерный стук колёс.

Следующие сутки Серёга много спал, несколько раз ел, для чего на какой-то стоянке снова выходил за покупками; курил в тамбуре за туалетом и, подложив под подушку сумку со своим одеялом, чтобы было повыше, читал книжку. Сурена видел только на остановке, а в остальное время в вагоне никого не было. Книжка оказалась скучной и непонятной. Серёга даже не помнил, откуда она взялась.

«…Так мы и появились друг у друга, — читал Серёга. — Ниоткуда, и неизбежно. И так ли уж важно, что было, пока мы сюда шли? Гораздо важнее понимать, что происходит с нами, когда мы вместе. Если наши жизни расплетутся — снова каждая в свою нитку — значит всё прошло и не о чем беспокоиться, но пока ты вплетена в меня, а я в тебя, происходящее с одной из нас задевает, волнует, тревожит, радует, злит, огорчает обеих. Наверное, только об этом и стоит рассказывать, хотя это трудно. Трудно, ведь мне не хватало любви, и я её искала, и, оставаясь преданной и верной, изменяла тебе с тобой же. Ты можешь сказать, что таково оправдание всех предателей — они винят в своей измене тех, кого предали, они оправдываются любовью и невозможностью без неё жить. Так и есть. А что ещё я могу предъявить, кроме любви и одиночества, так нестерпимо крепко повязавших меня?

Есть сильные люди, умеющие справляться с одиночеством, но я, оказывается, не из их числа! Я расскажу — почему бы и нет! Меня, словно маленькую планетку, неумолимо влекут гиганты. Их притяжение захватывает, давая ощущение причастности, но никогда не знаешь, насколько далеко их сила отбросит потом и какой ветер подхватит тебя, потерянную и никчёмную, чтобы повлечь в предрасположенную неизвестность.

Вот! Я уже начала рассказывать об одиночестве, любви и измене…»

Серёга повернул книжку обложкой к себе, прочитал фамилию автора — Андони — и бросил на полку между собой и стенкой вагона.

— Муть какая-то!

На вторые сутки за окном потянулись бесконечные, выгоревшие за лето, волжские степи и смотреть стало практически не на что.

В вагоне напротив холодного титана в рамочке висело расписание, из которого Серёга узнал, что в Волгоград поезд прибудет во втором часу ночи и простоит там сорок минут.

«Если не буду спать, выйду, прогуляюсь. Сигарет надо купить — мало осталось».

Но в Волгограде Серёга спал. Его разбудил голос Сурена.

— Здесь располагайтесь. Сейчас постель принесу.

Удивительно, но теперь Сурен говорил без акцента. Он внёс и поставил на пол большую сумку и включил в купе свет.

— Это ваш сосед по купе и попутчик Сергей, — кивнул Сурен на щурящегося со сна Серёгу.

За спиной Сурена в дверях стояла женщина. Тень от полей панамы закрывала её лицо, но по фигуре Серёге было понятно, что это немолодая женщина, за пятьдесят.

Сурен, пятясь, вышел из купе в коридор.

— В Саратов приедем утром в восемь часов, — сказал он отступившей за край двери пассажирке. — Я разбужу вас. Пожалуйста, проходите.

Пассажирка вошла в купе и огляделась. На Серёгу она взглянула мельком.

— Сейчас постель принесу, — повторил Сурен и ушёл.

Пассажирка пододвинула ногой свою сумку с середины прохода чуть в сторонку, села и сняла панаму.

— Добрый вечер, — кивнула она Серёге. — Разбудили?

— Здрасьте, — поздоровался Серёга.

— Меня Капиталина Феоктистовна зовут, — со смешком сказала женщина. — Вряд ли запомнил, да?

— Капиталина Феоктистовна, запомнил, — сказал Серёга.

— И утром вспомнишь? — Капиталина Феоктистовна вскинула брови.

— Вспомню, — пробурчал Серёга. — Чё такого…

— Обычно не запоминают, записывают, — пожала она плечами. — Ты первый такой.

Серёга спустил с полки ноги и сел.

— Что вскочил, лежи! — махнула рукой КФ.

— Со стола убрать надо, — сказал Серёга, глянув на купейный столик, на котором в пакетах и на газете с кроссвордами лежали остатки его ужина, абрикосы и стояли несколько пустых пивных бутылок. — Сумку вашу под полку поставить…

— Сумку пока оставь, — сказала КФ. — Я голодная, а там у меня еда.

В дверях показался Сурен, неся свёрнутый рулоном матрас, одеяло, подушку и фирменный пакет с постельным бельём. Он положил всё в ногах на полку Серёги.

— Давайте постелю…

— Спасибо, дорогой, — улыбнулась КФ. — Пока не надо. Мы сами управимся.

Она взглянула на Серёгу. Сурен тоже.

— Ну, тогда приятной поездки, — сказал Сурен. — Двери закрыть?

— Что? — не поняла КФ.

— Двери закрыть?

— Двери? Нет. Пусть пока будет открыто. Душно.

Сурен кивнул и ушёл.

Серёга собрал в пакет остатки вечерней трапезы и туда же сложил бутылки. Вырвав из газеты с кроссвордами пару страниц, скомкал их, тщательно протёр бумажным комком стол и вынес пакет в туалетный тамбур вагона, в мусорный бак.

Когда Серёга вернулся, на столе уже стояли два пакета, вынутых КФ из сумки.

— Вот, теперь сумку можно убрать, — сказала она, встав и посторонившись.

Серёга поднял полку и переставил сумку из прохода в багажный ящик.

— Благодарю.

КФ снова села, передвинулась поближе к столу, один пакет убрала на полку, поставив позади себя, а из другого принялась доставать содержимое.

— Есть хочу, — сказала она, взглянув на Серёгу. — Составишь мне компанию?

— Я вечером ел, — сказал Серёга.

— А мы немножко, — улыбнулась КФ, показав ряд ровных белых зубов.

«Вставные поди», — невольно мелькнуло у Серёги.

Он уже обратил внимание, что КФ молодо выглядит, несмотря на то, что сразу видно — она довольно пожилая женщина. Серёга не знал слова «моложавая». Вернее, он его слышал, конечно, но сам бы никогда не употребил.

«Лет шестьдесят всяко-разно. Хотя, кто её знает. Ногти накрашены...» — заметил Серёга, глянув на руки КФ, вынимающую из пакета очередной свёрток.

Глаза голубые, ресницы подкрашены. И губы подведены. Кожа на щеках и на лбу гладкая, но шея. На шее и вокруг глаз все морщины сразу видно. Волосы светло-русые, вьющиеся и без седины. В голубых свободных бриджах и светло-кремовой широкой рубашке на выпуск. С короткими рукавами. Панама, в которой КФ появилась, теперь лежала на откинутой сетчатой полочке.

КФ достала из пакета двухсотпятидесятиграммовую плоскую бутылку и поставила на стол.

— Коньяк, — сказала она. — Пропустим по рюмочке за знакомство. Бери стаканчики, наливай.

КФ откинула крышку с небольшого пенопластового контейнера.

— Шашлык из свинины. Ещё тёплый. На вокзале взяла. Вот вилки и ножи.

Она развернула салфетку с парой пластмассовых вилок и ножей.

Серёга разделил стоящие один в другом стаканчики, взял бутылку, свернул хрустнувшую пробку и налил в стаканчики коньяк, даже не взглянув на этикетку. Коньяк он почти никогда не пил.

КФ взяла один из стаканчиков, Серёга взял другой, они беззвучно ими чокнулись и Серёга залпом выпил, а КФ отпила маленький глоточек.

Серёга поддел на вилку кусок шашлыка, сунул в рот и принялся жевать. КФ ножом отрезала в подложке маленький кусочек и тоже положила в рот.

— Вроде ничего, да? — спросила она немного погодя.

— Нормально, — кивнул Серёга с шашлыком во рту.

— Ну, рассказывай, чем занимаешься, — сказала КФ, отрезая ещё кусочек.

Серёга пожал плечами.

— Домой еду, — сказал он. — На море отдыхал.

— Вижу, — кивнула КФ. — Отлично загорел. Один отдыхал или с кем-то?

— Сначала с кем-то, потом один.

— И куда она делась? — улыбнулась КФ.

— Домой улетела, у неё уже отпуск кончился, — сказал Серёга и добавил для ясности. — Мы в разных городах живём. Она в школе работает.

— А ты?

— Я пока нигде. Недавно с армии дембельнулся.

— А вы почему не вместе? — спросила КФ. — Почему в разных городах?

Она пластмассовым ножом стала разрезать на салфетке абрикос.

— Так замужняя она, — сказал Серёга. — И старше меня немного. Мы в Северобайкальске познакомились, когда я в армии служил. А так-то она из Иркутска сама. У неё дочка есть.

— Тогда всё понятно, — сказала КФ, вскинув взгляд на Серёгу.

— Чё понятно?

— Понятно, почему не вместе.

— Ну, я ей и не предлагал вместе, — сказал Серёга.

КФ опять улыбнулась.

— Думаю, она об этом и не просила… Или просила?

— Не, не просила, — ухмыльнулся Серёга. — Зачем ей… Так…

Он махнул рукой и замолчал.

— Наливай ещё, — кивнула КФ на коньяк. — А я к дочке еду. Просят за внуками присмотреть, а я это не люблю делать. Внуков люблю, а присматривать нет, — рассмеялась КФ. — Плохая, наверное, из меня бабушка.

— Ну да, — поддержал беседу Серёга. — С маленькими канительно.

— Да не такие уж они и маленькие, — ухмыльнулась КФ. — Один в одиннадцатом классе, другая в восьмой пошла.

— Ну да, большенькие, — тут же согласился Серёга, потянувшись за бутылкой.

В коридоре послышалось далёкое хлопанье двери, потом приближающиеся шаги и позвякивание ключей. В дверях показался Сурен.

— Хорошо устроились, Капиталина Феоктистовна? — спросил он и, увидев стол, тут же добавил. — Приятного аппетита!

— Спасибо, Сурен, — сказала КФ. — Садись с нами, коньячку выпей.

— Нет-нет, спасибо! — вскинул руки Сурен. — Нам нельзя. А что вы пьёте?

Он подошёл к столу и взял бутылку.

— Не пейте это! Я сейчас…

— Вон, он тоже запомнил, как вас звать. Не я один. — Кивнув на дверь, сказал удивлённо Серёга, когда Сурен вышел.

— Он долго запоминал, — рассмеялась КФ. — Наверное, целый год. Он мой бывший ученик, так что, не удивляйся.

— Вы тоже в школе работаете?

— Работала, — сказала КФ. — Только в высшей школе — в университете. Преподавала Сурену филологию. Слышал же, как он говорит. Совсем не похоже на хачика, да?

КФ рассмеялась.

— Ну да, я не знал, — сказал Серёга. — Со мной он нормально разговаривал, как все. А сейчас лучше меня, наверное. При вас.

— А с тобой, значит, как хачик, — снова рассмеялась КФ, запрокинув голову. — Моя твоя не понимаит, да?.. Вот оно что. А я всё думаю, как же он на базаре персики продаёт после своей диссертации по «Слову о полку Игореве»… Ты куришь?

— Курю, — ответил Серёга. — Там, в тамбуре…

— Покурить хочу, — сказала КФ полушёпотом, словно по секрету. — Сейчас спросим у Сурена разрешение, а нет — поведёшь меня в тамбур.

В дверях опять появился Сурен. В одной руке, прижимая к себе, он держал бутылку и два стеклянных стакана, а в другой тарелку, на которой лежал чёрный и белый виноград, персики и ещё какие-то фрукты.

— У меня, к сожалению, ничего больше нет, чтобы угостить, — Сурен виновато глянул на КФ, поставив коньяк и тарелку на стол. — Вот хороший коньяк. Открыть?

— Спасибо, Сурен! Не беспокойся. Всё замечательно. Мы решили лишь чуть перекусить перед сном. Сам отдыхай, не бегай. Спасибо!

— Если что, я у себя в купе, — кивнул Сурен. — Что-то понадобится, Сергей, приди, скажи в любое время.

— Сурен, а можно я прямо здесь покурю? — спросила КФ.

— Ах, да! Вы же курите! Я помню. Сергей, пойдём, я тебе пепельницу дам. Спокойной ночи, Капиталина Феоктистовна.

— Спокойной ночи, Сурен. Спасибо.

Серёга пошёл вместе с Суреном за пепельницей в купе проводника.

— Я в университете учился, а она была моим научным руководителем, — сказал Сурен, подавая Серёге чистую стеклянную пепельницу. — Прекрасная женщина! Стыдно перед ней…

Серёга лишь кивнул.

— Тот коньяк выброси в мусор, — сказал Сурен.

— Это её коньяк, — пробурчал Серёга, уже идя по коридору. — Как я его выброшу…

Когда он вошёл в купе, в стеклянные стаканы уже было налито, а прежнего коньяка и пластиковых стаканчиков на столе не было.

— Вот сейчас и попробуем, — сказала КФ, когда Серёга поставил пепельницу и сел. — Мы же ещё помним прежний вкус и сможем сравнить.

— Я уже ничего не помню, — сказал Серёга, беря стакан.

— Это тебе так кажется, — сказала КФ. — Сейчас выпьешь и почувствуешь разницу. Прошло слишком мало времени, чтобы забыть. Мы же не неделю назад выпивали. Давай, пей!

Теперь стаканы соприкоснулись со звуком.

— Ну как? – спросила КФ, пытливо глядя Серёге в глаза. — Почувствовал?

Серёга кивнул:

— Ага! Этот и правда лучше. Тот злее и спиртом воняет.

КФ с серьёзным видом отпила из стакана маленький глоток и чуточку причмокнула. Серёга в ожидание на неё смотрел. Она молчала.

— Ну? – спросил Серёга.

— Не знаю! — КФ рассмеялась. — Я в них ничего не понимаю! Но этот лучше, это же подарок!

Она, придерживая кисть чёрного винограда одной рукой, другой оторвала две ягодки и положила в рот.

— Ой, какой сладкий! А ты, значит, сибиряк.

— Ну да, — сказал Серёга, тоже отщипнув парочку виноградин. — А вы откуда знаете?

— Сурен сказал, что ты из Красноярска, да и говор… Я специально Сурена попросила кого-нибудь в купе посадить, чтобы не скучать одной. Болтать люблю. Вот, тебе спать не даю, болтаю.

— Болтайте, чё, — усмехнулся Серёга. — Я вчера выспался.

— Покурим? — спросила КФ, доставая из пакета на полке пачку сигарет и зажигалку.

Серёга из сумки достал свои. КФ чиркнула зажигалкой и дала Серёге прикурить, потом прикурила сама, запрокинув голову, затянулась и выпустила дым струёй вверх.

— На вокзал приехала слишком рано — боялась опоздать из-за пробок — и успела и есть захотеть и курить. Ты давно куришь?

— С четырнадцати лет, — ответил Серёга. — Как летом на каникулах стал подрабатывать, так и закурил.

— И что, родители не запрещали?

— У меня только мамка. Отец умер, когда мне было пять лет. А от мамки сначала прятался, а в старших классах уже нет. При ней дома не курил, конечно. Во дворе и на улице только. Но сигареты уже не прятал и чесноком или луком, как в детстве, не заедал, чтоб табаком не воняло. Мы в деревне жили. Мамка и сейчас в деревне.

— Давно её видел? — спросила КФ.

Серёга невольно поджал губы.

«Сейчас начнёт учить… — подумал он. — Будто я сам не знаю…»

— Давно, — буркнул Серёга и тут же, как бы оправдываясь, добавил. — Вот вернусь, съездию попроведую. Дров ей на зиму наколю…

— А я от родителей сразу после школы сбежала, — сказала КФ, как ни в чём не бывало. — Они меня никуда отпускать не хотели, а я сбежала. Учиться хотела не в нашем местном техникуме, а в университете и больше маму так и не видела. Приехала много лет спустя уже на её похороны, и отец меня тоже так и не простил. А ты кем хотел быть в детстве?

— Не знаю, — пожал плечами Серёга, и чтобы что-то всё же ответить, хмыкнул. — Путешественником.

— И как? Много довелось путешествовать? Где бывал? — КФ затушила в пепельнице сигарету.

Серёга опять пожал плечами.

— В армии в Якутии… На море тут…

— Ну, значит всё у тебя хорошо, — сказала КФ, улыбнувшись и снова показав белые зубы, и Серёга опять не понял эту её улыбку — словно всё время как бы слегка надсмехается, а вроде и нет…

— Ну а вы? — в свою очередь спросил он как бы равнодушным тоном.

— Я в Якутии не бывала. По соседству в Китае была. Много где бывала, Серёжа. Почти весь мир объехала. Он такой большой и одновременно такой маленький… Тесный порой… — она как-то едва уловимо махнула вилкой в сторону двери.

— А чё не пускали-то? Родители… — поинтересовался Серёга.

Теперь плечами пожала КФ.

— Не знаю. Наверное, добра мне желали, беспокоились, чтобы со мной без присмотра ничего плохого не случилось. И думали, если дочь рядом, то это помощь на старость лет. Но у родителей и детей взгляды и планы на жизнь не всегда совпадают. Читал же в школе тургеневских «Отцов и детей»? Там, как учат, как раз об этом.

— Название помню, а что там, не помню. Он же там лягушек резал, да, этот, про которого книжка?

— Базаров? Да, и лягушек резал. Кому такое может понравиться, да?

— Не знаю, — сказал Серёга. — Мы их в детстве надували.

— Ты про путешественника серьёзно сказал или так, лишь бы отвязаться? — спросила КФ, улыбнувшись.

Серёга пожал плечами.

— Да я уж и не помню, кем в детстве хотел быть, — ответил он. — Это всё несерьёзно как-то. Вы, небось, тоже про такое не помните.

— Нет, я помню! Художницей одно время хотела. Потом артисткой, — КФ улыбнулась. — Хотя, ты прав. В старших классах уже чего-то конкретного не было. Просто, хотелось выбраться из своего маленького посёлка куда-то в большой мир, чтобы не застрять на всю жизнь. Я и выбралась.

Они замолчали. Серёга посмотрел в окно, где на чёрном фоне было видно лишь отражение купе, фигуру КФ за столом и где-то далеко, в самой тьме, несколько огней. С внезапным шумом всё исчезло и мимо с грохотом замелькали огни встречного поезда. Серёга даже немного вздрогнул от неожиданности.

— А путешествовать интересно, — сказала КФ, когда встречный поезд промчался мимо и шум снова сменился относительной тишиной с размеренным стуком колёс. — Всегда встречаешься с чем-нибудь новым и удивительным.

Серёга, оторвавшись от окна, посмотрел на КФ. Она кончиком ножа задумчиво водила по столу, словно что-то рисовала.

— Не знаю, — возразил Серёга. — Чё тут удивительного… Всё как везде…

КФ легонько постучала по столу пластиковым ножом и ничего не сказала и Серёга продолжил:

— Это только в кино показывают, едет человек куда-нибудь, вот например, в поезде, и обязательно встретится с кем-нибудь интересным. И разговор у них затеется страшно умный про что-нибудь. А я сколько ни ездил, ни разу никогда мне никто такой не попадался. Ну, разве что сегодня вот, — тут же поправился Серёга и пояснил. — Ну, так тут и пассажиров нет, какие обычно. Уже бы храпели все.

КФ рассмеялась.

— Вот сейчас уляжемся и тоже захрапим.

— Я не храплю, — буркнул Серёга.

КФ кивнула и сказала:

— А в целом ты прав. Любят авторы и режиссёры разных персонажей в поездах, в самолётах и в гостиницах вместе сводить. Есть такой грех. А иначе как заставить их в непринуждённой обстановке друг с другом и с читателем или зрителем своими мыслями поделиться? Да ещё и умными мыслями. Ну-ка давай, выпьем ещё и поделимся какими-нибудь умными мыслями.

Они выпили.

— Вот ты сказал, что путешественником хотел быть. Представь, что ты путешественник. Причём, очень привилегированный путешественник и можешь в любую минуту отправиться в путешествие практически куда угодно и на чём угодно. Вот куда бы ты отправился?

— В космос, — не задумываясь сказал Серёга.

— В космос? — удивилась КФ. — А куда в космос? На Луну что ли?

— Ну почему сразу на Луну? — снисходительно хмыкнул Серёга. — Допустим, на какую-нибудь Альфу Центавра.

— Это же смертельно скучно, Серёжа! — воскликнула КФ. — Много-много лет лететь практически в темноте, где за окном (КФ указала рукой на окно), никогда ничего не происходит и даже посмотреть не на что. Ни одной остановки, ни одного попутчика, ни одного встречного звездолёта и даже самому не понять, движешься ты куда-то или просто висишь вот так посреди пустоты и больше ничего. Ты что делать-то там будешь, во время такого путешествия?

КФ уставилась на Серёгу широко раскрытыми глазами. Он пренебрежительно пожал плечами.

— Найду чего делать… Книжки буду читать… — неуверенно добавил он.

— Книжки можно и дома читать, — сказала КФ, достав из пачки новую сигарету и откинувшись. — Не путешествуя.

И добавила:

— А ведь мы на Альфу Центавра и летим.

— В смысле?

— Летим, летим! — утвердительно кивнула КФ, прикуривая. — Представь, что Земля наша — это поезд, который куда-то летит в космосе, а мы все — попутчики в этом поезде, и ты, и я, и Сурен, и подруга твоя, и мама. Все.

— Ну и куда мы прилетим? — спросил Серёга. — И когда?

— А вот этого я не знаю, — развела руками КФ. — Никто, наверное, не знает…

Серёга проснулся очень резко, словно его что-то испугало. Он распахнул глаза и оглядел залитое солнечным светом купе. Поезд стоял и снаружи доносился голос вокзальной дикторши. Серёга сел. Полка напротив была пуста и синяя кожа лежанки будто даже светилась в тех местах, где на неё падали солнечные лучи. И на столе было пусто. Лишь стояла бутылка с оставшимся в ней коньяком.

«Вышла в Саратове, — подумал Серёга. — Я даже не слышал. Она-то почти и не пила...»

Серёга встал и, опёршись на столик, наклонился к окну — посмотреть, что там? Поезд как раз тихо тронулся. Мимо поплыл почти пустой перрон, здание станции с названием Дергачи, у входа в которую курили трое мужиков, потом скверик, скамейка и стайка голубей перед ней на асфальте, потом бетонный забор, там и сям заляпанный некрасивыми буквенными граффити.

Серёга сел на пустую, нагретую солнцем полку. Чувствовалось похмелье и сухость во рту. Тут же вспомнился вчерашний сочный виноград и персики. Серёга, перебирая пальцами по горлышку, повернул коньячную бутылку этикеткой к себе — «Арарат» — и заметил, что из-под донышка бутылки выглядывают уголки какой-то бумажки или карточки. Он отставил бутылку чуть в сторону, на другое место.

Визитка.

Серёга со второй попытки подцепил ногтем карточку и прочитал: АНДОНИ Капиталина Феоктистовна. Доктор филологических наук, профессор, Волгоградский государственный университет, далее номер телефона и адрес электронной почты.

«Андони... Андони... Где я это слышал?»

Серёга резко встал, метнулся к своей полке и отшвырнул одеяло сначала с одной стороны, потом с другой.

«Книжка!.. Где книжка?»

Книжка лежала у стенки, почти провалившись в щель за лежанкой. Серёга схватил книжку и посмотрел на обложку. Андони К.Ф. «Путешествие в тихую обитель».

«Блин! — Серёга снова опустился на горячую синюю полку, держа книжку в руке, и взял со стола другой рукой визитку. — Это же она! К.Ф. Капиталина Феоктистовна».

Серёга положил карточку на полку рядом с собой, открыл книжку на первой странице и начал читать с самого начала:

«Я не помню свою самую первую дорогу — ту, когда я в первый раз почувствовала, что это не просто в школу и обратно, не просто в магазин за хлебом, а это Путь и он куда-то или к чему-то ведёт…»