Перезвони...

Перезвони...

Летнее, душное солнце клонилось к закату. Назойливых и вездесущих мошек сменили не менее назойливые комары, которые к тому же противно пищали, летая где-то совсем рядом, но в полумраке комнаты они были невидимы, от чего становились еще более невыносимы.

– Поганое отродье, надо же было уродится такими тварями, – проворчал старик, сидевший в старом продавленном кресле, и вяло отмахивался от них свернутой в трубку газетой.

– В западной части области, антициклон уступит свое место надвигающемуся с севера циклону, что вероятно принесёт с собой похолодание и дожди, – вещал из старенького телевизора голос ведущего прогноза погоды.

– Что б этих тварей стало ещё больше, – покачал головой старик и поморщился, так как изображение на экране пошло рябью, а пустая треснутая вазочка на полке угрожающе закачалась.

– Энти есчо ездют бесконца, – буркнул он и с улицы раздался гудок локомотива, после чего в ту же минуту на комнату обрушился оглушительный шум пролетающего совсем рядом поезда. От грохота и стука колёс и вагонов, губы старика как будто бы беззвучно шевелились, извергая немые проклятия в адрес адской машины.

Потом шум стих, изображение на телевизоре вернулось в норму и веселый голос с экрана произнёс: – устали жить в развалинах? Тогда вам к нам, наше агентство подберёт для вас лучшие варианты и исполнит все ваши самые утонченные пожелания в области жилья.

– А взамен вам душу продать? – махнул в сторону экрана газетой старик.

– А теперь к главным новостям города, на этой неделе, городской суд признал ветхим три дома по улице… – неожиданные детские крики и смех заглушил последнюю фразу диктора, от чего на лбу старика вздулась венка, и он тут же соскочил со своего кресла, так словно ему было лет тридцать, не больше.

Высунувшись в окно второго этажа старенького многоквартирного дома, он стал рыскать глазами в поисках нарушителей, там такие новости, а он из-за этих маленьких мерзавцев все прослушал, быть может наконец-то этот дом признают ветхим и его переселят подальше от этой проклятой железной дороги, что б у нее рельсы винтом пошли. Он временами даже подумывал скрутить пару болтов с полотна, но понимал, ни к чему это все равно не приведет.

А дом и правда уже просился под снос. Почти вся штукатурка облупилась, открывая всем на обзор осыпающиеся кирпичи, фундамент местами просел, образуя трещины в стенах, а крыша давным-давно уже текла во всех местах, у старика уже кастрюль и вёдер не хватало, чтобы перехватить все новые потоки воды в квартире. Власти каждый год обещали, что дом в этом году точно пойдёт под снос и расселение, но, как и всегда, все заканчивалось обещаниями и извинениями. Видимо никому здесь земля не нужна, оно и понятно, это в центре, чуть ли не новые дома готовы расселять, лишь бы ещё больше построить. Многие жильцы уже плюнули на все, и съехали сами, от чего бесхозный дом стал разрушаться ещё быстрее. Из двенадцати квартир, жилых остались только пять, в его первом подъезде две. Это его двухкомнатная на втором этаже, да однушка сумасшедшей бабки на первом, а со второго подъезда, там многодетная семья ютившаяся ввосьмером в двухкомнатной на первом, да две однушки на втором, там жили два алкаша люто ненавидящие друг друга, но исправно пьющие вместе, и каждая их попойка заканчивалась дракой.

Вот и сейчас, беспризорные отпрыски этой свиноматки, с утра до поздней ночи занимающихся непонятно чем, решили устроить балаган под его окнами и пинали старую консервную банку пытаясь попасть ей в разбитое окно на первом этаже.

– А ну кыш отседова! – закричал старик и помахал зажатой в кулаке газетой с размазанными пятнами крови и комаров, – мелюзга проклятая, всех бы в трудовые лагеря да на каторгу, а самых буйных и расстрелять не жалко.

– Ой, ой, напугал, тебя самого нужно в тюрьму посадить, Грызля, – крикнул невысокий конопатый мальчишка и ловко пнул банку, от чего та взлетела до самого второго этажа и со звоном отскочила от подоконника его окна обратно.

– Ух я вам покажу, негодники, – старик отпрянул от окна и скрючившись, полез под диван шаря сухонькой рукой по пыльному полу, а снаружи раздавались весёлые детские крики: «Грымзя! Грымзя!».

Старик трясущимися руками вытащил из-под дивана пневматическое ружье, с кряхтением разогнулся, так же трясясь от злобы засыпал в ствол соли, большую часть просыпая мимо, потом хорошенько утрамбовал её самодельным шомполом и держа ружье на изготовку высунулся с ним в окно.

– А ну ка чертята, сейчас я вас угощу, по-нашенски, – прокаркал дед и стал выцеливать разбегающихся в разные стороны детишек.

– Мама! – закричала маленькая девочка, – Грымзя нас убить хочет!

– А ну стой смирно, гаденыш! – рявкнул старикашка, раздался хлопок, деда повело, и он так и не увидел, попал он или нет, но визг на улице усилился.

– Григорий Петрович! Прекратите, – раздался снизу голос их толстой мамаши, – вы же взрослый человек!

– Усмири свой выводок, не можешь держать их в узде, нечего было столько рожать! – рявкнул он, снова набивая в ствол соль.

– Побойтесь Бога, Григорий Петрович! – ахнула женщина, бежавшая на крики детей, готовая встать грудью на пути злобного, вышедшего из себя старика.

– Чего же его бояться? Его тутась нету, – он вновь высунулся из окна и направил ствол ружья на полную женщину в застиранном цветастом халате, стоптанных домашних тапках и полотенцем в руках, – а коли есть, так пусть вас и спасает.

– Гореть же тебе заживо за такие слова, Ирод, – с болью и тоской покачала головой женщина, – как у тебя, прожившего столько лет, да на такое язык поворачивается?

– А так и поворачивается, что я уже столько пожил и видел, что точно знаю, что никакого Бога нет, а если я ошибаюсь, пусть он мне позвонит, – хрипящим смехом безумца рассмеялся дед и выстрелил, но ружье лишь тихо шикнуло и замолчало, то ли сломалось чего в нем, то-ли забил плохо, но выстрела не последовало, – вот зараза!

– Ей Богу, вселился в тебя Сатана под старость, – почти плача сказала женщина, обернулась на стоящих поодаль детей и поплелась обратно к себе.

– Передай своему Богу, как увидишься с ним, что бы перезвонил мне, – смеясь крикнул ей в след старик, – только пусть сначала телефон починит, линия у нас уже третий год не работает.

– Позвонит, не обрадуешься, – тихо, себе под нос ответила женщина, а старик тем временем плюнул с окна в сторону проезжающего, с грохотом, поезда и шлепнулся в кресло устав от приключений. Вазочка на полке опасливо задрожала, подъезжая к краю полки, накренилась, но все же вновь выровнялась, вставая на свое место.

Старик хмыкнул, семьдесят три года, как он здесь живет, а это вся его жизнь на минуточку, эта вазочка стояла на этой полке, и все эти годы, она дребезжала, подпрыгивала и ездила туда-сюда, но так ни разу и не упала. Он даже не знал, откуда она взялась, так как видимо она появилась, ещё до его рождения, быть может мать знала, но он никогда её об этом не спрашивал. Как будто бы её никогда не существовало, и в тоже время она всегда была здесь, но так же никогда в ней не стояли цветы, хотя в свое время их было очень много в этом доме. Его мать была учителем, и всю их жизнь, на первое сентября, их квартира превращалась в клумбу, источая зловония и рассыпая сухие листья по всему полу.

Он хотел её снять с этой полки и наконец-то рассмотреть как следует и выкинуть, так как её бесконечный стук уже прилично надоел, но ему вдруг стало так лень, ноги загудели от усталости, колени заныли от надвигающейся смены погоды и он махнул на неё рукой, – в другой раз.

– Покайся, сын мой, – раздалось из, снова поймавшего сигнал, телевизора, так как поезд уже проехал, – только истинное раскаяние очищает душу перед смертью.

Старик вздрогнул и сощурившись уставился в телевизор пытаясь вникнуть в то, что там показывают. Там шёл какой-то фильм о средневековой Европе, где священник в длинной хламиде увещевал связанного человека, стоящего на эшафоте с наложенной петлей на шее.

– Опять какую-то дурь кажут, – буркнул он, нащупал под собой пульт, лежащий в замызганном целлофановом пакете, и ткнул в кнопку следующего канала.

Телевизор крякнул, пошёл рябью и спустя мгновение картинка снова появилась, только теперь на экране был митрополит, проводящий какую-то церемонию в честь очередного церковного праздника.

– Ещё один вор, честным трудом столько золота не заработать, по их же книжкам Иисус босым на смерть шел, а этих чуть ли не на руках носят, – сморщился Григорий Петрович и снова ткнул на кнопку следующего канала.

Наконец найдя какой-то незамысловатый сериал о бандитах и ментах, он задремал прямо в кресле уронив тяжелую, лысоватую, седую голову на грудь.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом и с окна потянуло ночной прохладой, стрекот цикада, жужжание комаров и шелест листьев на ветру периодически смешивались с грохотом поездов, проходящих мимо, но старик настолько уже привык к этому шуму, что давным-давно не замечал его. Ему даже иногда казалось, что не будь в его жизни этого грохота железной дороги, то он и заснуть нормально не сможет, конечно же признавать он этого не собирался, ведь когда он бодрствовал и смотрел телевизор, этот шум заглушал даже максимальную его громкость, и можно было пропустить что-то очень важное. Например вчера, из-за грохота проходившего товарняка, он не услышал, судили ли французского мэра за коррупции и сколько лет ему дали, а на той неделе, рассказывали о бунте мексиканцев на границе США, он и это пропустил, как ту не озвереть?

Ближе к полуночи, цикады смолкли, назойливые комары прекратили свой полет, а где-то вдали, в полной, глубокой и вязкой тишине, завыла одинокая собака. В темноте вдруг что-то грохнуло, и старик резко открыл глаза проснувшись.

Он так и не понял, что его разбудило, но почему-то стало не по себе от наступившей тишины, даже ветер на улице стих перестав играть листвой.

Через мгновение, темноту разогнал луч света, мягким потоком лившийся из открытого окна, от низко висящего огромного блина желтоватой луны. Он выхватывал из темноты комнаты потухший телевизор на покосившейся тумбе и стену с полкой, на которой некогда стояла ваза.

Стоп! А где собственно ваза? Григорий Петрович нахмурился и кряхтя поднялся с кресла, нащупал провод от ночника на стене и щелкнул выключателем. Комната осветилась мягким, тёплым светом разгоняя остатки ночного полумрака комнаты.

Он огляделся и увидел лежащую на полу вазочку, она была совершенно целой хоть и упала с высоты выше полутора метров на голый дощатый пол. Странно. Может она сначала упала на телевизор, от чего тот выключился, и только потом на пол, что и смягчило её падение? Но так ли это важно, ведь важнее было, что с телевизором? Он еще раз оглядел место происшествия и задумался, – что же её сбросило? Поезда он не слышал, да и с чего вдруг она решила упасть спустя семь десятилетий?

– Может птица залетела? – прошамкал он и почесал щетинистый подбородок.

– Никогда не залетала, а тут на тебе, совсем из ума выжил, старый, – ответил он сам себе, он вообще часто разговаривал с собой, так было проще мыслить и трезво оценивать ситуацию.

– Тогда найди причину, от чего это проклятая ваза упала, – проворчал он и нагнувшись поднял её с пола, впервые держа её в руках. Он уже хотел надеть висящие на шее очки для чтения, чтобы как следует рассмотреть её, но из коридора вдруг раздался одиночный пронзительный звонок.

Старик вздрогнул, вазочка выскользнула из некрепких пальцев и снова грохнулась на пол, разлетаясь на сотни крошечных осколков, а телефон, молчавший последние три года, вдруг разразился непрерываемым трезвоном.

Старик, схватившись за сердце осел обратно в кресло, другой рукой схватил стоящее рядом ружье и замерев уставился в коридор, словно ожидая, что оттуда кто-то может выйти.

Телефон продолжал трезвонить, и его звонок с каждым разом становился все громче и настойчивее, и когда у Григория Петровича окончательно лопнуло терпение, он решил сходить и проверить в чем там дело. Все же он хозяин квартиры и ему решать, когда и как должен звонить его телефон.

Он шаркающей походкой, ступая по мелким осколкам вазы, двинулся в коридор, где на тумбочке с незапамятных времен стоял старинный телефонный аппарат с блестящей позолоченной трубкой, такими же рожками и огромным серебряным диском с золотыми цифрами внутри специальных дырочек для пальца. Он был уверен в своём праве и шёл как можно увереннее, но ружье на всякий случай держал на перевес. Войдя в коридор и совсем уже оглохнув от бесконечного трезвона, он щелкнул выключателем и на стене тут же зажегся светильник освещая коридор желтоватым светом. В коридоре никого не было, телефон, как и должен был, стоял на своём обычном месте, единственное, что сейчас отличались от обычного, это его бесконечный звон. Вот же, наверное, та старая карга с первого этажа мучается, злорадно подумал он, да и весь дом наверняка слышит это, может и не стоит его отключать, пусть им так? Нет, тогда он сам с ума сойдёт, как та старая клюшка снизу, он уверенно шагнул к телефону, протянул руку к трубке, но в последний момент отдёрнул её, схватился за шнур шедший из стены к аппарату и вырвал его с корнем. Телефон замолчал, старик с облегчением выдохнул.

– Вряд ли линию починили, просто что-то замкнуло, и он зазвонил, – объяснил он себе случившееся. Бросив провод на пол, он развернулся и направился обратно в комнату, как телефон вдруг снова разразился пронизывающим звоном.

– Да что с тобой не так, проклятая штуковина?! – закричал он, размахнулся ружьем, держа его за дуло и как заправский бейсболист отправил аппарат в стену. Квартира вновь погрузилась в тишину.

– Так-то лучше, – прохрипел он и вздохнул, жалко было аппарат, все же старинный, наверное, сейчас, за него в музее дорого бы дали.

Осторожно приблизившись, он тихонько потрогал лежащий на полу телефон прикладом ружья. Тот не издал ни звука, как и положено отключенному от линии аппарату.

– Уф, – выдохнул старик, – так и преставится можно, – посчитав, что в телефоне просто сломалось что-то внутри, он, пятясь вышел назад в комнату. Убедившись ещё раз, что телефон молчит, развернулся и хотел было вернутся в кресло, как за спиной вновь раздался пронзительный звонок.

– Да что б тебя, – разозлился он, быстрым шагом подошёл к телефону, поднял его и приложив его холодную трубку к уху рявкнул, – алло!

Трезвон тут же прекратился, а из трубки послышался мягкий, приятный мужской голос, такой тёплый, такой родной и манящий, словно только его и хотелось услышать всю свою жизнь.

– Наконец-то я смог до тебя дозвониться, ты просил перезвонить, а сам трубку не берёшь.

– Час ночи, – каркнул Григорий Петрович, – нормальные, воспитанные люди, в такое время не трезвонят!

– Ох, и правда, прошу прощения, я просто забыл какой сейчас час, столько работы, да и мне показалось, что ты сам хотел со мной поскорее связаться, разве нет?

– Ни с кем я ни хотел связываться, я одинокий, больной человек живущий в разваливающемся доме, на кой черт, мне ещё с кем-то связываться, тем более по неработающему телефону? – он оглядел аппарат в своих руках, дырку, куда раньше входил провод и поежился от пробежавшего по телу холодку.

– Но как же? Ещё четыре часа назад, ты просил одну любезнейшую женщину, что бы она передала мне просьбу перезвонить тебе, – голос стал задумчивый, словно терзаемый сомнением, туда ли он вообще попал, – тогда я отложил все свои дела и тут же набрал твой номер.

– Да, но… – старик потерял дар речи вспомнив сегодняшний инцидент с той жирной клушей, поглядел на себя в зеркало, висящее на стене в коридоре, седой, сморщенный, в старомодном вытертом халате, драных тапках и разговаривает по неработающему телефону с Ним? Это точно сумасшествие, вот и дожил до того, чего всегда боялся, повредиться умом в старости.

– Но, я не хотел так скоро, я… – он снова запнулся, в его мыслях появилось, что может быть это просто глупый розыгрыш? – хватит шутки шутить, это не смешно!

Он повесил трубку на рожки и со стуком поставил аппарат на свое место, – издеваться ещё удумали, хулиганье.

Нахмурившись, он проследовал на кухню, налил себе стакан воды, залпом осушил его и улыбнулся. Нелепое наваждение враз спало, как будто ничего и не было, ему просто приснилось, вот потом с спросонья и мерещится всякое. Набрав второй стакан и поднеся его к губам, он снова вздрогнул от очередного звонка, стакан вылетел из рук и ударившись об пол, разлетелся в мелкую крошку.

– Опять? – прохрипел он, только непонятно к чему обращаясь, то ли к стакану, то ли к телефону.

Он вновь подскочил к стоящему на тумбе телефону и схватил трубку, – алло!

– Куда же вы пропали? Вы знаете, как тяжело наладить тут связь? – раздался все тот же мягкий, бархатистый, приятный голос.

– Да кто вы такой и что вам от меня нужно? – уже почти плача простонал старик.

– Я? – удивился голос, – я думаю ты знаешь, а причину я сам хотел узнать у тебя?

– Ничего я не знаю, – сквозь зубы прохрипел Григорий Петрович, – и вообще, не я же вам позвонил?

– В этом есть какой-то смысл, – согласился голос, – тогда представлюсь:

Я есть любовь, и я есть смерть,

Как я есть день, и я же тьма,

Я золото, и я есть медь,

Я космос, и я мать земля,

Я бесконечные ветра,

Я солнца луч, и я луна,

Я есть рождение души,

Я есть в тебе, и я есть ты.

Голос в трубке закончил и повисло тягостное молчание, Григорий Петрович конечно же понял, кто ему звонит, но поверить в это? Уж извините, это не нормально и выходит за все возможные рамки здравого смысла.

– Допустим, – прохрипел он стараясь взять себя в руки, – а причины? Мне откровенно не о чем с вами разговаривать.

– Почему же? – удивился голос, – ты всю свою жизнь выставлял мне столько претензий, а сейчас, когда наконец-то ты можешь мне напрямую их высказать, нам и поговорить не о чем?

– Да какие это претензии? – смутился старик и присел на пуфик возле тумбочки с телефоном, – я ж это так, от несправедливости.

– И в чем же не справедливость, как ты считаешь? – голос был таким проникновенным и заинтересованным, что так и хотелось ему все рассказать.

– А в чем же справедливость? Всю жизнь одни сплошные неудачи, кому-то все, а мне кукиш с маслом, разве это справедливость? – в голове у старика промелькнули воспоминания детства, когда у сверстников было хоть что-то новое, он всегда ходил в обносках, а собственная мать, которая корпела и хлопотала над чужими детьми, про него как будто бы забывала, и только при каждом удобном случае делала ему выговор.

– Я понимаю твои чувства, и понимаю, что ты считаешь это крайне несправедливым, но позволь мне объяснить. Каждый человек, приходит в эту жизнь с определёнными задачами и уроками, которые он обязан выучить. Такие качества как: гордыня, алчность, жадность, зависть, лицемерие, ложь составляют единую модель поведения человека, которое называется эгоизм. И только избавившись от этих качеств, человек очищается и на него спускается благость, но чем больше он погружается в них, тем тяжелее и мучительнее становиться его пребывание здесь, это закон мироздания и не нам его нарушать.

– И какое же зло я сделал, будучи ребенком, что мать меня так не любила? – рявкнул Григорий Петрович, – Может я слишком гордился ей или завидовал ей? А может просто я был жадным до её внимания?

– Вот видишь, ты и сам все понимаешь, – мягко ответил голос, – вместо того, чтобы учится вместе с ней, ты просто ошибочно считал, что твоя мама любит других больше, чем тебя. Ты завидовал этому, ты был жаден до её внимания, в тебе просыпалась ревность, ты не хотел её делить ни с кем больше, но любил ли ты в ответ? Что сделал ты, чтобы усмирить в себе жадность, ревность, зависть и увидеть в ней любовь?

– Я был ребенком! – громко крикнул он в трубку, его впалая грудь тяжело вздымалась, а сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из грудной клетки.

– Да, но ты вырос, и что изменилось? Вместо любви, ты изливал на неё свою ненависть, вместо благодарности за то, что она вырастила тебя, передала тебе всё, что она имела, все чувства, все знания, всю любовь. Да, она любила тебя, хоть ты и считаешь иначе, и пусть не так, как ты бы хотел, но любила. Она молилась за тебя длинными, холодными ночами, когда ты стремился устроить свою жизнь беспробудно пьянствуя с однодневными друзьями. И даже когда ты кричал на неё и даже избивал, за то, что у неё уже не осталось денег с пенсии и теперь тебе не на что будет сходить в рюмочную. Когда в голодные годы, она отдавала тебе последние съедобные крохи, а сама довольствовалась жженой коркой, найденной в печи.

– Хватит! – перебил он говорившего, – это все ложь! Это была ей плата за её отношение ко мне, все честно, зуб за зуб, око за око. Да и вообще, почему же ей так плохо жилось, если она такая хорошая?

– Это её путь и её уроки, и о них я буду говорить только с ней, – лаконично ответил голос, – скажу одно, она стойко несла свое бремя, она безропотно приняла свою судьбу и много осознала за свою жизнь. Единственное, за что она всегда просила прощения, что так и не смогла привить своему сыну такие качества как исполнение долга, честность, смирение, терпение и любовь к окружающему миру. Ты знаешь, о чем она всегда мечтала?

– Моей смерти? – с наглой иронией, скорее утвердил, чем спросил старик.

– Увидеть море, такое бескрайнее, безмятежное, что бы волны мягко накатывали на берег и омывали ноги, а красные отблески заходящего солнца играли на этих волнах и тебе казалось бы, что море утопает в огне, – ему почудилось, что он слышит голос матери, ее манеру, такую тягучую, как могут только учителя литературы, и тембр, такой мягкий, что погружает тебя в неведомый мир.

– Но она не увидела, а это значит, что мир несправедлив и точка! – продолжал стоять на своём старик, – если бы это было не так, то не было бы войн, бедности, болезней, смерти детей! – старик уже кричал в трубку, – Разве можно, что бы вот так просто умирали совсем маленькие дети? За что ты забираешь их? За что ты забрал у меня сына? Он даже папа сказать не успел, ходить не начал, а кроме врачей-коновалов и больницы никого и не видел больше?

– И на это есть свои причины, – спокойно ответил голос, – в мире не было бы столько войн, бедности, болезней, если бы человек на творила их своими руками. Знаешь почему человек создан по образу и подобию моему? Для того, что бы наделить его даром творца, что бы он мог создавать свой мир таким, каким хочет его видеть, и если вы живёте в бедности, в разрухе и болезнях, то это лишь ваше желание и ваших же рук дело. Я не посягаю на свободу выборы, я показываю путь к спасению, а идти им или нет, выбирает каждый для себя сам.

– А по поводу сына… – голос на секунду задумался, – так было нужно, не для него, он ещё был безгрешен, а для вас. Даже в те моменты, ты думал не о нем, как о живом человеке, а о себе, какие страдания ты вынесешь, какое горе тебе придётся пережить. Ты даже о жене не думал, а каково ей, потерять своего ребёнка, которого она носила под сердцем девять долгих месяцев.

– Чего о ней думать? Даже родить нормально не смогла, дура. Говорил я ей не носи большими вёдрами воду, а она что? Тьфу, баба-дура.

– А ты где был? Почему воду должна была носить она?

– Работал, что бы было чего пожрать, – прокряхтел Григорий Петрович, – а хозяйство, это была её вотчина.

– Вот она и делала, раз на мужа надежды не было, он ведь был занят, то у него баня с друзьями, то фуршет с коллегами, то рыбалка, а то и вообще другие женщины, неправда ли?

– Ну да, по всем фронтам я виноват выходит, это я уже понял, – проворчал старик, – дальше и говорить не имеет смысла. На каждый мой поступок найдётся свой довод уличить меня.

– Ну так и где же тогда несправедливость?

– А хотя бы в том, что мой начальник жрёт от пузы и похохатывает, а я мелочь с пенсии считаю и думаю, с хлебом сегодня пустые щи хлебать, али нет! – вспомнил очередную проблему старик.

– С хлебом ешь, сытнее будет, – серьёзно ответил голос, – каждому воздастся по его потребности, захочешь есть без хлеба, будешь есть без хлеба, захочешь кашу с маслом, будешь есть кашу с маслом, но дело же не в том, кто сколько имеет, а кто сколько отдаёт.

– Ой, много этот толстый упырь отдаёт, – рассмеялся он, – жадная хапуга, наворовал на мильёны, и ничего с ним не делается.

– Не делается, – согласился голос, – так как в делах его не было жадности, подчинённых защищал и добивался для них лучшего, активно помогал нуждающимся и до сих пор жертвует домам престарелых, сиротским приютам и другим организациям, ты и сам это прекрасно знаешь. Но вопрос же не что он, а что ты?

– А что я? – не понял старик.

– Выносил втихаря на личное благо, успешно пропивая награбленное, завидовал всем и при каждом удобном случае старался унизить человека. Даже вчера вместо того, чтобы помочь детям, ты решил в них пострелять из ружья, а их мать называл нелицеприятными словами.

– Чего им помогать то? Сами нарожали, пусть сами и разделываются. Я в отличие от них не побираюсь, у меня гордость есть.

– Ты прав, конечно, но лишь от части, – опять, слишком легко, согласился голос, – во-первых, на все воля Господа, слышал такую поговорку? Если так случается, значит так и должно быть. Во-вторых, есть такое чувство, называется оно сострадание, именно оно не даёт нам превратится в законченных эгоистов и обратить внимание не только на свои проблемы, но и на проблемы других. Если у тебя не получилось с сыном, то может обратить внимание на других детей? Их так много, и они все так много требуют внимания, заботы и любви, или ты считаешь, что они не твои и можно втаптывать их в грязь?

– Дети, это маленькие, невоспитанные демоны, разрушающие порядок и покой, – рявкнул в трубку старик и добавил, ткнув пальцем по направлению квартиры многодетной семьи, – особенно эти.

– И что бы ты дал сыну, если ты такого о нем мнения?

– Причём здесь мой сын? – удивился Григорий Петрович, – я говорил о других детях.

– Дети, они везде дети, и нет своих и чужих, неспособные любить одного ребёнка, не смогут любить и другого, так может справедливо, что у тебя его нет?

– Может и так, только как научится любить в мире, где любви нет, и само это понятие означает лишь плотское удовлетворение и её можно купить за деньги? Дружба — пока это выгодно, любовь — только в постели, а честность лишь в книжках для черни, что бы шли за написанными идеалами и не мешали умным и жадным дядям на этом зарабатывать! Я не верю в Бога, его нет, а если он и есть, то он явно не мой, он создал этот мир, он создал нас такими, так и судить теперь не нас. Мы не судим телевизор за то, что он не работает, мы судим того, кто его сделал, мы всегда предъявляем за воспитание детей их родителям, так если мы его дети и созданы по образу и подобию его, так пусть он за нас и отвечает.

– Я отвечаю за всех и каждого, я люблю каждую частичку всего сущего, – произнёс голос в трубке, он был наполнен болью и состраданием, такими глубокими, что хотелось завыть волком, бить кулаками в стену, лишь бы вновь этого не чувствовать. Но в тоже время, все с тем же теплом и лаской, с каким мать отчитывает своё, ещё неразумное дитя за провинность, но все равно безгранично любит его и желает только самого лучшего.

– У каждого есть шанс на спасение, каждый, рано или поздно, вернётся домой, но каков будет этот путь, зависит лишь от самого человека. Я действительно люблю тебя и понимаю всю твою боль, но так было нужно. Я благодарен тебе за этот разговор, у тебя действительно крепкий и пытливый ум, жаль, что все твои силы ушли не туда и ты так и не смог увидеть.

– Что увидеть? – прохрипел старик в трубку, но та вдруг стала какой-то холодной и пустой.

– Эй, что я должен был увидеть? – закричал он снова, но ответа так и не пришло.

Минут пять он кричал в трубку и колотил по телефону, желая добиться ответа, и наверное, кричал бы дольше, но в дверь квартиры громко постучали.

– Ты чего дурак старый орёшь? Белены объелся? – прокаркал старушечий голос из-за двери, – или окончательно головой повредился? Так я быстро санитаров вызову, все равно там тебе самое место.

– Иди ты в пень, старая калоша, тебя мне ещё не хватало, – закричал ей сквозь дверь старик и с силой хлопнул трубку на рожки, телефон натужно звякнул, но стоически выдержал очередной удар, – всю жизнь меня мучаешь, когда ты помрешь уже?

– Только после тебя, собаки облезлой, я ещё на твоих похоронах не сплясала и в могилку не плюнула!

– Заткнись ты, дура, – он открыл дверь и взглянул на не высокую старушку в старой, растянутой ночной строчке, растрепанными волосами и огромных очках с толстенными линзами, от чего старушка напоминала сонную лягушку.

– Эх, Гриша, – уже тихо сказала она, разглядывая старика, – дожил до глубокой седины, а ума так и не прибавилось.

– Да уж поумнее тебя буду, – буркнул он и отошёл в сторону, – чай будешь? Не стой на пороге, заходи, коли приперлась.

– Ух ты, прям как в молодости, – улыбнулась она и подмигнула, – помнишь, как ты мне в термосе на работу чай носил с пряниками?

– Ну так, ты ж тогда первая красавица была, – отмахнулся он, – а если бы ты на кого другого глаз положила?

– Не положила ведь, хотя, наверное, надо было, – старушка прошаркала на кухню и включила свет, – батюшки, чего это у тебя тут бардак такой? Совсем руки отсохли, уже стаканы роняешь?

– Не твоё дело, Валя, – он трясущимися руками взял веник и стал сметать осколки стакана в совок, – ставь чайник и эти, конфеты в тумбочке достань, чего мы все в холостую.

– Почаще к тебе ночью заходить надо, щедрый такой, – старушка улыбнулась и поставила старенький эмалированный чайник на плиту, – может и осталось в тебе ещё чего человеческого.

– Прости меня Валя, – вдруг сказал Григорий Петрович, смотря на застывшую у плиты жену, чью сгорбленную спину осветил первый рассветный луч, – я всю жизнь тебя винил за сына, дурак я был, таким и помру, конечно, но знай, я все равно тебя люблю, хоть ты ещё и та изжога.

Плечи старушки вздрогнул, она замерла с горящей спичкой в руках, а потом вдруг всхлипнула, повернулась и приникла головой к груди старика, а он, отбросив веник с совком крепко и ласково обнял её. Может и правда любовь существует?