Пережала

Глава 1

Пережала

Будильник прозвенел в обычное время - 5:30 утра. Ее подружки считали сумасшествием подъем в такой час. Но Элис привыкла. Ее график выработался годами и настраивался индивидуально. Сначала она не могла себе позволить долго спать - образование, карьера, дети, второе образование, внуки, правнуки, снова образование, другая карьера. Сорок лет назад она все-таки втянулась и привыкла. Теперь она уже просто не могла спать дольше - мозг, словно дрессированный, просыпался сам.

“Хоть бы собаку тогда завела, - яхидничала ее внутренняя капризная Я. - Смогла бы объяснить нормальным людям, с какого перепугу вскакиваешь в такую рань”.

“Иди ты к черту! - выругивалась Элис, - поднимай свой 120-летний зад и вперед, работать!”

Элис была из того старого поколения, про которое современные дети читали в статьях по истории. Ее отцу было 20 лет, когда она появилась на свет. Все последующие поколения откладывали этот процесс в арифметической прогрессии. Она родила детей после тридцати лет, родителям ее внуков было около сорока. Ее правнуки росли под опекой пятидесятилетних “молодых” родителей. Как раз этих малолетних отпрысков своего фамильного рода Элис обещала отвезти сегодня в театр - слава вселенной, театр еще был жив.

Но это было вечером. А сейчас 5:30. Ее “умная кухня” уже сварила кофе и испекла свежие булочки к завтраку. Ее продуманный холодильник накануне заказал во всемирной сети питания немецкое сливочное масло и чешское черничное варенье. Ее запрограммированная спальня начала плавно добавлять освещение в комнате. Все для того, чтобы избежать стресса ее организма.

“Магия утра… Мягкое пробуждение… - бурчала внутренняя Я. - Это не сказки динозавров. Это психология. И некоторые к этому прислушиваются”.

“Ныряй!” - скомандовала Элис, и прыгнула “рыбкой” в умный бассейн. Он считывал данные о температуре ее тела и подкрашивал воду в соответствующий цвет. Голубой - недостаточная нагрузка, зеленоватый - тело достаточно разогрелось и проснулось, желтый - нагрузка соответствует среднему уровню тренировки для ее возраста и состояния здоровья. Оранжевый и красный словно подталкивали Элис прекратить заплыв. В красной воде Элис еще ни разу не плавала, до сегодняшнего.

6:00. Элис пьет в одиночестве свой утренний кофе, просматривает последние новости. Законопроект об эвтаназии не прошел второе слушание в Парламенте. Ее команда работала над ним уже несколько лет, его рассматривают каждые полгода, и каждый раз по разными причинам этот проект разворачивают на доработку. Что их не устроило последний раз? “Степени доказательства объективности мышления заявителя на момент подписания заявления об эвтаназии”.

- Твою мать, если человек просто хочет умереть, ему нужно это еще доказать?! - выругалась Элис вслух и закрыла голографические мониторы с лентой новостей над кофейным столиком.

Через два часа ей начнут звонить по этому поводу из офиса. У нее оставалось немного времени, чтобы подготовиться к разговору.

“Говорила же, собаку.... - скрипела внутренняя Я. - Хреново справляются с антистрессовой задачей эти ваши умные примочки”.

Элис набрала номер телефона пансионата. Трубку взяла медсестра.

- Доброе утро, Хелен. Как он сегодня? - спросила Элис.

- Так же, как и последние 20 лет, - вздохнула женщина в ответ. - Хотите навестить его сегодня? Подготовить вам встречу?

- Да, пожалуй, будьте добры. Я заеду после театра, с внуками. Примерно в восемь вечера.

- Будете ужинать здесь?

- Нет, спасибо. Я только хочу посоветоваться с ним, на профессиональные темы. Мне бы хотелось, чтобы он был в состоянии отвечать на мои вопросы.

- Не беспокойтесь, Элис, я все устрою.

Она не стала ждать, пока юристы и консультанты начнут вызванивать ее. Она сама вызвала их всех к себе в кабинет. Дискуссии, споры и обсуждения причин очередного провала законопроекта продолжались почти до полудня. Пришлось отправить отчет и свой экспертный комментарий в несколько новостных компаний, оставить замечания команде, над чем работать дальше. Поручить помощникам заказать новое исследование психологического состояния родственников стариков “не здесь” - так они называли тех, чья жизнь годами искусственно поддерживалась, несмотря на то что никаких признаков сознания эти люди уже не проявляли.

- Этим политическим червям никогда не будет достаточно доказательств! - злилась Элис, делясь с коллегой во время обеденного перерыва. - Почему мы не можем просто отпустить этих людей?

- Но дорогая, подобный законопроект откроет ларчик Пандоры, ты же понимаешь, - говорила ее приятельница Эстер.

Она была почти вдвое моложе Элис. И за свою непродолжительную жизнь всего в шесть десятков лет не похоронила ни одного близкого человека, чем неимоверно гордилась.

- Да-да, мы опять возвращаемся к спору о праве хомо-сапиенс распоряжаться своей жизнью в личных интересах, - не унималась Элис. - Да, мне больно смотреть на моего отца. И я хочу попрощаться с ним! Я уверена, что и он этого хочет. Весь уход за ним упал на меня, я не хочу утруждать этим грузом своих детей, которым достанется не только он в качестве “наследства”, но и я. А мои правнуки вообще его не знают. Для них прапрадед - как картина на стене, к которой их периодически подводят и просят “кланятся”. Кому все это нужно, кроме государственных и частных программ, строящих на нас капиталы?

- А теперь представь, какие капиталы будут строиться, разреши законодательно подписывать договоры об убийстве? Ты думаешь, не найдется тех, кто научится продавать эту услугу?

Этот разговор повторялся раз от разу, и Элис устала доказывать свою точку зрения. Ей было тяжело объяснить, почему она считает смерть естественным природным процессом, тем, кто стал бесконечно далек от природы. Она еще помнила отца молодым и активным, помнила совместные игры, походы, их совместные ужины и поздравления с Новым годом, работу в страховой компании, их маленький семейный бизнес. Затем она ушла в область законотворчества, отец успешно справлялся с фирмой сам. Он оформлял страховые полисы до своих 110 лет, а затем резко сдал. Инсульт, рак, слабость сосудов головного мозга - медицина сделала все, что могла, и привела его к состоянию “заморозки”. Два десятка последних лет Элис по-настоящему не разговаривала с отцом. Она не была уверена, что он узнает ее, что он осознает, где он находится. Приборы, мониторы и необходимые для поддержания жизни в теле препараты не давали ему умереть. Но и шанса на жизнь не оставляли.

Их называли стариками “не здесь”, и вокруг них образовалось целое движение, защищающее право людей самим решать, когда уходить из жизни. Редким везунчикам все-таки удавалось умереть, остальные же были обречены на бесконечное пребывание в капсуле своего тела и в плену того медицинского учреждения, которое ежемесячно выписывало счета родственникам сотен своих “постояльцев”.

- Дорогие мои, - обратилась Элис к двум своим пяти- и восьмилетнему внукам в дорожной капсуле, которую она заказала к театру по окончании спектакля. - Я бы хотела навестить моего папу. Вы не против заехать к нему со мной? А потом я отвезу вас домой.

- Пра-пра Генри покажет нам какую-нибудь историю? - спросил младший.

- Надеюсь, что да, - кивнула Элис мальчику. И набрала на панели капсулы адрес пансионата.

Она давно собиралась сделать это. Но откладывала до предпоследнего заседания парламента. Потом стало казаться, что есть шанс продвинуть законопроект, и она надеялась попрощаться с отцом по-хорошему. Ей было уже 120, половина ее органов была пересажена и заменена на искусственные, ее тело не способно было функционировать без специального био-питания, она сама полностью зависела от своего медицинского “пакета” и программы “здоровья”. Но пока она еще была в сознании, как ей казалось, она хотела сказать “Спасибо, папа”, и отпустить его навсегда.

К ее приезду, как она и просила, Генри переодели, его кровать привели в полусидячее состояние, в комнате поставили букет цветов, чайный набор и вазочку с печеньем, чему невероятно обрадовались правнуки. Перед встречей с родственниками все многочисленные трубки от стариков временно отключали, оставляя только одну, выведенную куда-то в область солнечного сплетения. Ее аккуратно прикрывали одеялом, и в течение некоторого времени было достаточно только ее.

Генри сделали аккуратный грим, добавив розовых оттенков к тону его мраморного лица. Глаза он уже не открывал, его губы иногда непроизвольно шевелились, но разобрать ничего было нельзя.

Элис подошла к кровати, нагнулась, чтобы поцеловать отца. Как только она коснулась его руки, жетон на его шее активировался, и на лицо наплыла голографическая маска.

- Привет, милая, - сказала маска отца. - Я рад тебя видеть.

- Привет, пап, - Элис присела на стул возле его ног, именно так рекомендовалось общаться с программой воссоздания речи и мимики пациентов, это был наилучший угол обзора.

- Кто к нам пришел сегодня? О! мои дорогие пра-правнуки. Давид и Марик, какие большие, давно не виделись.

Мальчики подошли поближе, чтобы поздороваться, и тут же удалились к чайному столику, обсуждая что-то свое.

- Папа, мой законопроект снова не приняли, - вздохнула Элис.

- Это ничего, милая. Не отчаивайся, у тебя все получится. Рано или поздно - получится, - ответила маска отца.

- В нашем мире больше нет “поздно”. Это будет продолжаться бесконечно.

- Разве я учил тебя быть пессимисткой? - программа воссоздания голоса невероятно точно копировала реальную интонацию отца, или Элис казалось, что она походила на реальную, ведь его настоящий голос она не слышала уже очень давно.

- Я хочу кое-что сделать, папа, - прошептала Элис, поближе придвинувшись к его лицу. Сквозь маску просвечивало настоящее неподвижное лицо Генри. - Скажи мне, ты готов?

Элис прекрасно осознавала, что разговаривает не с отцом, а с программой, которая выдает ответы, основываясь на данных отца - его привычках, любимых фразах, характере - и тех, кто задавал настроение разговорам. Пансионат не преследовал цели расстраивать родственников пациентов, поэтому беседы всегда были нейтральными или заканчивались на позитивной ноте.

- Мы никогда не готовы к тому, что готовит нам будущее, - произнесла маска.

Мальчики за ее спиной разливали чай.

- Папа, я делаю это для себя, - Элис едва выдавливала из себя слова. - Если бы я знала твое настоящее желание, мне было бы легче. Но двадцать лет сомнений - это слишком долго и слишком тяжело.

Ее рука аккуратно нырнула под одеяло и нащупала пластиковую пуповину. Лицо отца не реагировало, маска продолжала вещать на абстрактные темы.

- Я хочу верить, что я права. И я хочу, чтобы ты знал - то, что я есть, это только благодаря тебе. Это то, что ты посадил и вырастил во мне. Иногда я вспоминаю моменты, когда ты был несправедлив ко мне, когда мне было больно и я плакала. Я бы хотела ненавидеть тебя за это. Но я понимаю, что именно в борьбе за отстаивание своей правоты перед тобой я училась бороться и добиваться.

Элис пережала трубку и зажала ее в кулаке.

- Я добилась многого, чтобы доказать тебе, что я могу. Потому что однажды ты усомнился во мне. Тебе удалось это ровно настолько, чтобы не сломать мою веру в себя, но заставить все время добиваться большего.

Тихие мониторы у изголовья кровати нервно запищали, сообщая о проблеме. Дети были увлечены чаем с печеньем, и не обращали внимание на эти звуки. Элис знала, что скоро прибежит дежурная бригада, но она предусмотрительно закрыла дверь на ключ.

- Папа, я люблю тебя, - слезы покатились на щеки ручьем, она не могла их больше сдерживать. - Помоги мне, если ты слышишь. Уходи быстро, не сопротивляйся. У нас мало времени...

В дверь стали стучать, голоса снаружи тревожно кричали и требовали немедленно открыть. Мальчики испугались, подскочили к замку и начали крутить ключ, пытаясь открыть дверь. Элис знала, что дети сработают на ее стороне, запутавшись с незнакомой системой.

- Прощай, - Элис зажимала трубку до последней секунды, пока была уверена, что ее действие не заметно.

Наконец, дети справились с замком. В комнату ворвались два врача и медсестра. Пока тело Генри пытались вернуть к жизни, Элис и мальчиков вывели в коридор. Ее рука все еще судорогой была сжата в кулаке, ее трясло мелкой дрожью. Она опустилась на пол и плакала. Правнуки в растерянности упали на колени рядом с ней, обняли и тоже заплакали.

“Спасибо, папа, - прошептала Элис, - снова спасибо тебе.”