Перестрелка за гладиолусами

Глава 1

Мне было тогда десять лет, и жил я точно там же, где и теперь — на пересечении Московского проспекта с одной из побочных улиц, сжатой изгородью девятиэтажек. Не то, чтобы моя улица могла похвастаться особой незначительностью, скорее всем она была побоку. Её не замечали те, чьё внимание сулит угрозу и разочарование. Видать, нечем было поживиться — пивнушки, дискотечные клубы, ломбарды отсутствовали напрочь — и нас оставили в покое.

Пятачок моего детства менялся мало и большей частью по пустякам. Продуктовый магазин на выходе из подъезда пестрел красной вывеской с тремя зазубренными чертами и каким-то неаппетитным названием поверх — то ли Ракурс, то ли Радикал. Сперва здание будущего магазина занимал склад с велосипедными покрышками, затем покрышки распродали, а помещение набили съестным.

Название магазина, рекламный баннер, уверенная физиономия директора на доске слева от кассы обновлялись трижды в год, и мы перестали обращать внимание на смену имён — те же товары лежали на тех же местах, и запах хлорки, который резко попадал в нос при первом шаге в молочный отдел, так и не вывели.

Мы видели из окна, как на огромном грузовике приезжают группки рабочих, утомлённых с самого начала рабочего дня, и как они запираются в обесточенном магазине, пропадают в нём со своими дрелями, перфораторами и гремящими ящиками до позднего, почти малинового вечера. Видели мы и то, как они выпархивают наружу, пересмеиваясь тяжелыми, маслянистыми голосами, и торопятся к остывшему грузовику, в который запрыгивают с такой лёгкостью, словно весь день отдыхали в мягком директорском кресле. Мы были уверены, что ради этого кресла – воздушного, рассчитанного на целую комнату, они и приезжали, потому что ничего иного в магазине измениться не могло. Они прикручивали кресло с помощью металлических стержней, а потом лежали звёздочкой, смотрели в крапчатый потолок и дружно отдыхали от домашних стычек и неприятностей, которые, конечно, были у каждого из них, потому что им не случилось родиться на нашей улице, где жил дядя Женя. У нас было четыре заветных места — магазин, карьер, который мы называли каньоном, школа и салон дяди Жени. Вокруг последнего мы взрослели.

Я пытаюсь и не могу вспомнить время, когда бы я не был с ним знаком. Он, сам того не подозревая, присутствовал в наших разговорах от раза к разу. Бесцветный, с удивительно прямой спиной, в тёмном жилете с отпоротыми карманами дядя Женя ждал гостей, чутко сидя на деревянной скамье, выложенной покрывалами, у дверей массажного салона «Правое крыло». Этот кадр: уроки закончились, а значит полдень, а значит солнце наваливается справа на чугунный, наспех сваренный карниз, укрытый вагонкой; новенькое ведро уютно серебрится на рыжей привязи, из него следует плескать воду на одичавшие гладиолусы, выбившиеся сквозь крапиву, которые молчаливо покачиваются под пальцами невесть откуда взявшегося ветерка, и дядя Женя в глухих чёрных очках черпает воду расписным ковшиком, который мы подарили ему, и разбрызгивает её во все стороны, потому что забывает, где именно растут цветы; — этот кадр я бы назвал «Детство», если бы память нуждалась в именах. Мы приходили к нему, как приморские ребятишки приходят к морю. Но наше море вручало подарки к рождеству, давало советы сухим, вибрирующим голосом и умело разбирать, и собирать обратно кубик рубика, несмотря на врождённую слепоту.

Мне было тогда десять лет, и я услышал знакомое «встречаемся у дядь Жени» по телефону, хмыкнул в ответ и наспех — обед уже дымил на столе — прокрутил щёлкающий диск шесть раз, передал кодовое «встречаемся у дядь Жени» и побежал за стол. Спустя полчаса мы впятером, сонные после еды, но зато в кроссовках и спортивных курточках собрались у Правого крыла. Намечался футбол, а затем игра в догонялки по ржаво-голубом городку: главное правило — не касаться земли! Мы едва повернули из-за лохматого куста сирени, за которым таился вход в салон, как все, разом проиграли. Образно говоря, увиденное опрокинуло нас, повалило навзничь и мы коснулись земли, до которой невозможно дотянуться, пока ты заперт на детском стуле.

На скамейке сидели двое, при этом она была забита до отказа. Рядом с дядей Женей, отодвинув широченной сандалией ведро, щебетала необъятных размеров женщина. Она наплывала на старика. «Словно шар из соплей», — ахнул один и нас. Второй буркнул: «мы, наверное, не туда попали» и завертел головой. «Да похоже, что туда», — сказал я. По лицу дяди Жени, обычно плотному, как лимонная кожура, блуждала незатейливая улыбка, а слепой взгляд чередовал вертикали и горизонтали движения, что придавало его позе оживлённости, и, пожалуй что, азарта, хотя в то время я не мог описать своё ощущение от увиденного. Это был ступор. Как если бы я наткнулся на тайный лаз в собственной комнате, ведущий неизвестно куда.

Как поступить мы не знали, поэтому залезли на ближайшие гаражи и оттуда просвечивали наивными догадками странную пару, возникшую под Правым крылом. Теперь-то я понимаю, чем вызвана та болезненная сосредоточенность, с которой мы взирали на взрослых, на дядю Женю, ничуть не похожего на себя настоящего. Впервые для нас изменилось что-то незыблемое. Детство — это анахронизм, безвременье, судьба москита в капле воска. А взросление — это неразлучная пара из мысли о том, что парить на облаке невозможно, и обиженного восклицания, с которым ты сквозь это облако проваливаешься. Мне кажется, с друзьями мы никогда не говорили о шоке того дня всерьёз и откровенно. Но что-то внутри перещёлкнуло. И мы догадались сразу о двух истинах: никогда и ничего уже не будет так же, как было раньше; и удержать мгновение невозможно, по крайней мере так долго, чтобы оно преобразовалось из мгновения в чёткую величину, подвластную счёту.

Дядя Женя четыре месяца не появлялся в салоне. В его тридцатилетней практике массажиста открылась первая брешь. Салон мрачно нищал, постоянные клиенты отказывались от новых рук. На горизонте обозначилась середина нулевых, клокочущий шквал новинок налетал на скромные девятиэтажки, жители которых впали в необъяснимое отсутствие и консерватизм. Мы запоздало поняли, что не знаем, ни адреса дяди Жени, ни его телефона. Оплывший владелец массажного салона с зализанными назад волосами твердил нам, что Евгений Борисович на звонки не отвечает. Он вечно торчал в дверях и дымил папиросой. В том году он курил запоем, ел кошачьи консервы и умер в сутки перед Рождеством.

Похороны устроили на дремучем кладбище за мостом. Я приехал с дедом. Оказывается, отец этого человека служил под командованием моего дедушки, когда я ещё не родился на своей улице, а моя семья жила за Полярным кругом. Моих друзей родители оставили дома, потому что детям ни к чему сталкиваться с духом смерти так рано. Им было невдомёк, что мы уже повзрослели. Дядя Женя приехал. Ему не требовалось чьё-либо разрешение. За его локоть держалась огромная, пузыреобразная женщина. Я видел, как её узкая, когтистая лапка со сверкающим, как наше ведро, кольцом терзает вельветовые полосы на его костюме.

Дядя Женя рассказал мне, что влюбился. «Как в шестнадцать лет» — едва слышно добавил он, стягивая с глаз тёмную повязку, и возвращая на нос очки. Он никогда не вёл себя, как слепой, и разве что мутные чёрные линзы в громоздкой оправе напоминали о его недуге, но тогда, на утреннем воздухе, вместившем и ванильную приторность её парфюма, и отрезвляющий холодок сырой земли, и аромат сдобы из булочной через три дома, тогда я рассматривал его костюм, причёсанные набок волосы; поджатые, словно по нужде, губы и поражался, с какой силой человек способен не замечать того, что он делает со своей жизнью.

Он исчез. Поговаривали, что женщина отравила его, заменив горох в супе на шарики мышьяка. По тем же слухам, она высушила его тело на газетах в гостиной. Этим объяснялся запах аммиака, наполнивший один из дворов нашей улицы на два летних месяца. Правды ждать не приходилось. Мы заканчивали десятый класс и всеми силами избегали покосившегося промышленного здания, где раньше Евгений Борисович наминал плечи домохозяйкам и, как выяснилось, браткам, а теперь двое грузин выращивают шампиньоны на компостных мешках. Благодаря их импровизированной ферме, мы и отыскали дядю Женю.

Торговля у них пошла — местная гастрономическая элита, насчитывающая, дай бог, дюжину отчаявшихся рестораторов принялась скупать грибы вместе с мешками и вообще вовсю опекать прозорливых бизнесменов. Везти шампиньоны из другой области вставало почти втрое, так что отбоя от клиентов не было. Да и грузины отбиваться явно не рассчитывали. Они скупили оставшиеся четыре комнаты в здании, и один из домой нашей улицы превратился в кирпичную грибницу. Пахнущую горячим компостом. Недвижимость в районе подешевела.

В следующем месяце мы наткнулись на огромную женщину в мясной лавке. Мы загнали её в узкий проём между гаражами, что маскируют рынок, и она тотчас выдала телефон дяди Жени. Ещё мы узнали, что приехала она продавать квартиру. Цены упали и пятеро студентов, которые снимали её, сбежали в общежитие. Про дядю Женю она ничего не знала. «Мы не виделись после развода». И да, квартиру, выставленную на продажу, оставил ей наш друг.

Две удачи стесняются следовать друг за другом. Абонент был отключен от линии за неуплату. Квартиру продали. Туда въехал брат одного из грузин с шестью племянниками. Он вложил деньги в переработку органических отходов и, разбогатев, занял кресло директора в нашем продуктовом магазине. Четыре года владелец не менялся, но потом магазин прикрыли. На его месте — склад автомобильных покрышек.

Один мой друг встретил дядю Женю в Кирове пять месяцев назад. Их поезд, спотыкаясь, полз к военной части, как вдруг плосколобый офицер дал команду покинуть состав. Они долго стояли на перроне, покуривая отсыревшие сигареты и глазея на уходящие поезда. Офицер вернулся и загнал призывников в казарменную парикмахерскую. Слепой Евгений Борисович стриг солдат и прославился самой лёгкой рукой и тем, что в час делал тринадцать голов. «Великое число для российской армии» — говорил офицер с влагой в глазах.

Им не дали говорить долго. Я перескажу этот диалог так же, как его пересказали мне. «Дядя Женя, гладиолусы разрослись. Они окружили всё здание и летом похожи на ров со сливками и клубникой. Там дело в грузинах и удобрении… Куда вы пропали?»

Мне было тогда десять лет. Я жил на улице, где родился, вырос и где живу до сих пор. И пока я слонялся по улицам, пинал надутый слепым массажистом мяч и смахивал бычки с гладиолусов, дядя Женя подписал бумаги, которые перевели его из числа жителей нашей улицы в бесчисленность людей мира. Затем его жена, пахнущая другим мужчиной — высоким цыганом-барахольщиком, повезла его знакомиться с родственниками. Он знал, что в машине прячется ещё кто-то, пахнущий его женой.

Он смотрел вслед звуку уезжающей машины посреди осенней трассы на неизвестное направление. Затем вышвырнул очки, заревел, словно волна, обрушенная на пристань и сошёл с дороги. Военные подобрали его в тайге через трое суток. Он набрёл на площадку для учений местной части. Этим Рождеством он умер, а через три дня нам пришли пять открыток с гладиолусами.