Переход

Глава 1

Снег только обещают на днях, а уже пахнет морозом. Где-то вдали им покрылась земля, а слабый ветерок преждевременно спешит оповестить о скором приходе зимы. Ночью всего приторней пахнет снегом, а сильнее и особенно в преддверии его за несколько дней.

Когда дверь служебного входа открылась, заканчивая ночную смену двух работников, Петр первый вышел из помещения, с наслаждением вдыхая в легкие прохладный, пропитанный запахом грядущих заморозок воздух. Сойдя со ступенек у входа, он сделал несколько решительных шагов от него, как бы лично приближаясь навстречу слабым порывам свободы. Вдыхая прохладу и смотря на пустую проезжую улицу, глубокой ночью освещенную высокими фонарными столбами, он слышал позади себя как коллега неспешно включает сигнализацию и ключами закрывает дверь на несколько замков.

Ловким, одним движением плеча, Петр отбросил рюкзак со спины на бок и из бокового кармана достал чекушку трехзвездночного. Как в приступе жажды, он отвернул крышку, не глядя выбросив ее в сторону и запрокинув голову стал вливать коньяк в горло, как обычную воду.

– Долго же ты ждал, – подошел уставший видом коллега.

Отпрянув от горлышка, как скинув тяжелый груз, Петр выдохнул, но безрадостно, сухо сказал:

– Наконец!

– Ладно, давай, - протянул руку напарник. – До следующей смены, – и не оглядываясь по сторонам дороги, направился скорым шагом, быстро удаляясь.

– Ну да, – как с обидой сказал Петр вслед уходящему. – До следующей, чтоб.., – и вновь задрав голову, принялся допивать последнее.

Рука отпросила пустую чекушку в сторону, разбудив глухую ночь треском стекла, но лицом Петр продолжал смотреть в ночное небо, на котором не было ни звезды. Он вобрал полные легкие прохладного воздуха и выдохнул наружу горячей струей пара.

– Да провались ты к черту! – выкрикнул Петр в небо и пошел по дороге налево, в своей манере немного приподняв плечи и припустив голову.

Ночью улицы становятся лучше, потому что кажутся свободнее. Они расширяются во все стороны, и угрюмые днем, в свете фонарей радуются каждому нетрезвому прохожему. Он то всегда понимает их, как и они его – смотрящие в конечную даль сладкой иллюзию свободы. Ночами лучше не думать, а идти по улице созерцая сквозь застилающий глаза, быстро впитывающийся в кровь алкоголь; приятно медленно проникать в иллюзию понимания и над мирового чувственного знания, которое безвозвратно отнимается утренним похмельем – платой за искусственную завесу.

Перед подземным переходом недавно поставили автобусную остановку, через которую теперь Петр не может пройти, чтобы не присесть у постоянно разбитого стеклянного рекламного щитка сбоку нее и не выкурить – словно созерцая – сигарету. Это своего рода перевалочный пункт на пол дороги до тесной съемной квартиры, для которого была припасена вторая, завершающая ночь чекушка коньяка, уже медленно выпиваемая, в отличии от быстро сгораемой сигареты.

Ни одной тревожной мысли, скопом и по очередь преследовавших его весь день – для того и коньяк. Остается добраться до жилья, лечь спать с пустой, как смысл жизни, головой. Пусть заботы настанут завтра, проверенным способом вновь разбавленные градусом. Когда же придет очередь следующей смены Петра, останется только терпеливо сжать челюсти от невыносимого отвращения, и с надеждой, что время пролетит скорее обычного; что оно начнет быстро умирать как в алкоголе задыхающаяся клетка мозга. Закончится смена, и иллюзия ненависти накинет на себя придуманную завесу легкости и понимания бытия.

В притупленных глазах замерцали красно-синие цвета, а вскоре почти бесшумно мимо промчалась карета скорой помощи. Провожая ее, Петр сделав еще глоток коньяка и затянувшись сигаретой встал, выбросив в урну окурок, а недопитую чекушку спрятав в карман рюкзака. Осталось миновать подземный переход, свернуть во дворы и через пятьсот метров он откроет дверь уже не первый и далеко не последний год снимаемого тесного жилья.

Еще не подойдя к лестничному спуску перехода, до ушей добралась слабо различаемая, но приятная музыка гитарных струн, почему-то напомнившая Петру звучание кифары, которую в живую он никогда не слышал. Улица могла сделать исключение, как это случилось со скорой помощью, но переход – как представлялось ему – никогда. Даже Петра всякий раз в это позднее время встречал он с неохотой и словно ворчливый старик, ценящий тишину более всего, эхом провожая его – полупьяного – ругался вслед.

Грузно спускаясь вниз, волны ритмичных струн, пронизывающих воздух, оставались почти те же, лишь незначительно поднимаясь выше и тем самым будто бы даже не увеличиваясь в звуке, а только становясь отчетливее. Казалось, плавая в округе, музыка выборочно оживляет пространство около себя, не желая раскрыться всему сразу, но понимая, что секрет, затаившийся в ней самой, отворяется лишь ключом чувств.

В центре перехода, среди ярко-желтого свечения ламп, прикрытых овальными абажурами вдоль стен, сидела на полу, подложив под себя чехол, девушка с гитарой. Она с нежностью своих худых пальцев перебирала струны и что-то напевая тихо шептала, слабо шевеля губами. На ней были в дырках, потертые джинсы; потерявшая всякий вид серая тонкая куртка, размера на два больше ее самой, и совсем невзрачная, вся в катышках и складках шапка на голове. Все волосы девушка спрятала под ней – ни одна прядь не показывается наружу.

Ожидая, что девушка сейчас начнет петь, Петр поодаль от нее, наблюдая, простоял с минуту. Она смотрелась настолько жалко, что он и не ожидал от нее никакой иной, а только трогательной, слезливой песни. Но не дождавшись, Петр сделав шаг, дошел до цетра перехода, где поравнялся с девушкой, снял свой рюкзак, достав от туда чекушку коньяка и положил в карман. Небрежно бросив рюкзак на пол у стены, он сел напротив девушки. Вновь достав коньяк, он отвернул крышку, запрокинул голову, а когда пил, расслышал молчание – тишину струн. Быстро опустив голову, он увидел голубовато-серые глаза девушки, с кромкой, как темным колечком обведенные в зрачке. Она смотрела сурово, строго, как с осуждением, но последнее – это только первое впечатление.

Девушка тут же опустила глаза к тощей руке, которой нежно продолжила перебирать струны гитары. За те несколько секунд, Петр успел рассмотреть, насколько девушка отталкивающе некрасива, особенно худобой своего пожелтевшего, болезненного лица. Сверху впалых щек словно торчали две скулы, выпячивающиеся над провалившимися глазами, а нос будто остро вытянулся и приподнялся над тонкими, почти незаметными губами; и голова ее казалось невероятно большой относительно худой шеи, а шапка чуть ли не огромным черным колпаком.

Дыхание само замерло от нахлынувших противоречивых чувств. Его взгляд не отрывался от шапки девушки, складками напяленной на ее голову. А она все продолжала перебирать струны, играя чуть слышно, но очень красиво, и нашептывая немые, будто таинственные слова своими тонкими губами.

Как раздвоено-единая мысль пронеслась перед глазами. Внешне девушка казалась даже не некрасивой, а отталкивающе страшной, что смотреть на нее невозможно было иначе, как с жалостью и отвращением, будто она – это уродливая пятно на столе, которое лучше поскорее вытереть, потому как портит весь вид поверхности. Но она и красивая, и красота ее – заметил Петр – лежит за этими серо-голубыми просторными строгими глазами, словно темным колечком обхваченные кромкой вокруг. И нельзя назвать девушку страшной, несмотря на ее желтое исхудалое лицо и слишком тонкую шею, потому как глаза ее повествуют о более существенном, важном, красивом и интересном, нечто спрятанном за ними – мыслю не улавливаемом. Взгляд незнакомки оставляет где-то позади все эти неважные черты ее лица.

Девушка вновь приподняла голову и посмотрела на Петра исподлобья, не мало удивившись – но не выказав то глазами, – что он так и не сдвинулся с места, не встал, не ушел, оставив ее одной в пустующем, сварливом в эхе переходе. А Петр все продолжал смотреть и слушать, в памяти держа идеальный круг темной кромки глаз.

Вскоре рука ее тяжело опустилась вниз, как сорвав жизнь мелодии струн, и девушка, не поднимая своего лица, встала с гитарой в руке и подняла чехол, на котором сидела. Поместив в него инструмент, она закинула лямку на свою худую спину и пошла к лестнице перехода. Когда девушка уже завернула на ступеньки, Петр, все это время пристально наблюдавший за ней, как очнувшись, подскочил с места и подобрав рюкзак побежал за ней. Он остановился на второй ступеньке, потому как увидел, что девушка, услышав его, обернулась назад, почти не поднимая головы. Она уже была наверху. Ничего не сказав, незнакомка пошла дальше. За ней пошел и Петр. Он догнал ее, но никак не решался поравняться с ней, и на два шага шел позади. Девушка же делала вид, что ничего не замечает, или не хотела замечать, либо вовсе ей было все равно.

Так шли они долгие минуты без слов, а только ногами стуча по асфальту. Около поворота во двор девушка быстро обернулась к следующему за ней Петру – уже с поднятой к нему головой – и решительно, словно облекая взгляд в слова, строго сказала:

– Не надо за мной идти.

Петр встал на месте, не двигаясь и ничего не ответив. Он только смотрел как девушка уходит в неосвещаемую фонарями темень двора. «Красивая», - произнес он про себя, и это слово, пробудив его, дало сил выкрикнуть ей вслед:

– Я завтра буду там!

Незнакомка обернулась, и с секунду молча смотрела на него.

– Но меня там не будет, – сказала она и пошла дальше.

На следующую ночь, точно в это же позднее время, только теперь следуя от съемной квартиры, Петр, подойдя к лестнице перехода, первым делом прислушался. Как и вчера – снизу доносилась притягательная и жалостливая мелодия поддрагиваемых рукой струн. Девушка сидела также и на том же месте, сделав вид, что даже не заметила, как напротив нее, прислонившись к стене сел на пол Петр.

Она конечно видела – краем глаза распознав его силуэт, и почти незаметно, но своими худыми пальцами тощей руки стала более звонко и одновременно более нежно перебирать тугие струны гитары. Как и прошлой ночью, девушка своими тонкими губами сама себе шептала немые, только ей известные слова.

Петр не был пьян, но и вполне трезвым тоже. В выходные дни между сменами не первый год он заполнял дырявый сосуд отсутствия смысла и всякого отчетливого вектора своей жизни крепким алкоголем. Правда, тем уже и довольствуясь, потому как вполне принял градус за достойную подмену. Одно сегодня отличает его от дней прошлых – Петр, ожидая этой ночи, старался употреблять меньше. А девушка все играла и шептала, и так хотелось увидеть ее глаза – с прошлой ночи застывший образ.

– О чем песня? – интонацией стараясь скрыть особый интерес, спросил он.

Девушка подняла голову, посмотрела на него обворожительно-строго, с присушей ей суровостью, но ничего не ответила. За место этого пальцы ее стали ласкать струны немного громче, и с губ ее на выдохе понеслись слова:

На деревьях листва увядает,

В предверии осени осыпаясь;

И солнце теплое убывает.

А я с жизнью прощаюсь!

Люди ночами засыпают,

Каждым утром пробуждаясь;

И месяц блеклый убывает.

А я с жизнью прощаюсь!

За ночью следует заря,

За горем всегда отрада.

Может я закрою глаза,

И открою их когда-то.

Брякнув последней струной, рука ее как упала, свесившись над коленями потертых, порванных в некоторых местах джинсов. Голова застыла лицом вниз – тоже как повиснув. Слабо, но можно было расслышать, как девушка медленно, с тяжестью на сердце выдыхает, но как собравшись, она чуть приподняла голову и продолжила нежно ласкать струны своими пальцами.

– Страшно? – неожиданно сорвался с Петра слог сострадания. Если бы девушка подняла на него лицо, то увидела бы произнесенное и в глазах, но услышанного было достаточно. Снова она замерла, будто что-то обдумывая, потом резко встала и положила гитару в чехол.

– Не смей идти за мной, – потребовала она не глядя на Петра. В ее голосе не было обиды, не было и злобы за вопрос, и сказала девушка так только потому, что действительно не хотела, чтобы он ее проводил до перекрестка как в прошлый раз.

Девушка с гитарой ушла, а Петр как и всю прожитую жизнь остался один в пустом переходе среди ярко-желтых абажуров; и даже эхо решило помолчать.

Следующей ночью, девушка с впалым лицом и красивыми глазами, спустившись по лестнице и только завернув в длинный проход перехода, тот час встала на месте, увидев уже сидящего у стены Петра. Все также, только за место чекушки в его руке была небольшая черная фляга того же объема. Сразу заметив, он посмотрел на нее – стоящую поодаль; она же, будто не решалась, и оставаясь на месте, тоже всматривалась в глаза Петра, будто что-то в нем изучая. Сдвинувшись, девушка пошла дальше, к центру перехода – своему уже постоянному месту, а когда вытаскивала гитару из чехла, бросила на Петра более обыкновенного строгий свой взгляд.

– Хочешь? – протянул он флягу.

– Я не пью, – как обижаясь ответила она.

Ночь за ночью в пустующий переход спускалась девушка с гитарой, иногда первой, а иногда после Петра. Каждой раз приходил он все чаще опережая ее, специально выходя заранее. Раз за разом они сидели молча, а незнакомка все красиво играла на гитаре и шептала неслышные слова. Петр все смотрел на ее шапку, при случае стараясь поймать ее суровый взгляд, чтобы насладиться спрятанной в них красотой незнакомки. Бывало, за все время никто и слова друг другу не скажет, и лишь девушка, поднимаясь, буркнет себе под нос:

– Не смей идти за мной, – и Петр послушно оставался в переходе, провожая взглядом ее – маленькую и тощую с большой гитарой на спине – до самой лестницы.

Были редкие ночи, когда на вопрос Петра девушка отвечала будто случайно.

– Ты болеешь? – столько дней больше всего волнуемый одним лишь этим вопрос, спрашивал он.

– Да, – кратко ответит девушка, будто речь совсем не о ней.

Но чаще всего незнакомка молчала, продолжая перебирать пальцами струны инструмента и неслышно двигая тонкими губами.

– Как тебя зовут? – так и не узнал он ее имя.

Когда в ответ девушка только молчала, она поднимала на него свои нежно-строгие, красиво-суровые глаза, как напоминания, что в музыке часто больше ответов, нежели в словах.

Один раз между ними, среди песни ее пальцев, завязался краткий разговор.

– Откуда эта мелодия?

– Не откуда, – не отрываясь холодно ответила девушка.

– Красивая, – искренне сказал Петр.

– Возможно, – нехотя согласилась она.

– Ты красивая, – наконец осмелился он.

Девушка резко подняла тонкое свое лицо с серо-голубыми с необычайной темной кромкой глаза, но взглядом разбавленные яркой каплей женской обиды. Она быстро, нервно вскочила, но тут же, не удержавшись на слабых своих ногах, повалилась обратно, ударившись спиной о стену. Было видно, что девушке очень больно: она зажмурила глаза и не простонала только лишь совершив усилие над собой.

Петр вскочил с места, желая помочь, хотя бы тем, чтобы подать ей руку.

– Уйди! – сразу крикнула она, кинув в него откровенно-неприкрытый гневный взгляд. Слово это эхом понеслось по всему переходу, выбегая на пустую улицу. – Не смей больше сюда приходить! – сказала она и встала, забрав с собой гитару и чехол.

Следующей ночью девушка только увидев Петра у стены перехода, не раздумывая обернулась назад и ушла поднявшись обратно по ступенькам. Четыре дня, вернее ночи, ее не было в переходе, а Петр – с работы ли возвращаясь, или с квартиры приходя – все ждал ее у стены, надеясь увидеть незнакомку вновь. На пятый день – а это последняя ночь смены – девушка пришла, и молча села напротив Петра, положив на пол чехол от гитары. Словно и не было обиды, она как прежде нежно заиграла худенькими своими пальчиками по струнам габаритной гитары.

– Я уже думал…

– Молчи, – перебила она и он больше не сказал ни слова.

Час девушка выпускала из рук нежную мелодию и шептала неслышные, но явно красивые слова, ведь казалось, тонкие ее губы преображались, становясь столь же прекрасными, как глаза. А Петр только сидел и смотрел на ее шапку и руки, безуспешно стараясь поймать шепот ее губ, будто смешавшийся в серо-голубом оттенке.

– Если хочешь завтра прийти, то без этого, – положив гитару в чехол, махнула она подбородком в сторону фляги. – Иначе лучше вообще не приходи, - добавила она закидывая лямку на плечо.

– Не иди за мной, - поставив точку в этом «вечере» проговорила девушка и пошла на выход.

Уже с вечера на следующий день выпал снег, который так уже давно обещали. Улицы приоделись в чистые белые меха, а переход будто почувствовав внешние перемены, решил последовать им на сколько возможно. С лестницы, с которой спускается вниз Петр после смены – с противоположной стороны, откуда приходит девушка с красивыми глазами – стала мелькать лампа, как в биении сердца сокращаясь тенью и ударяя светом.

На этот раз девушка появилась без гитары. Она, спустившись с лестницы, встала, посмотрела на Петра и не спеша подошла к нему.

– Пил? – спросила она.

– Как ты и сказала, – ответил он, глядя на нее снизу верх. По его взгляду трудно было сказать, какие больше чувства проявлялись у Петра по отношению к незнакомке – сочувствие или симпатия, или их доля ровна. Он и сам разобрать того не мог, вновь и вновь безуспешно обводя вопрос: зачем теперь он каждую ночь спускается сюда.

Как не интересуясь ответом, серо-голубые глаза ее упали на стену, где прошлые ночи она сидела с гитарой в руках. Потом девушка обернулась к Петру, словно пытаясь найти свое новое место. Она поняла, что без чехла сидеть очень холодно и неприятно, особенно сейчас, когда даже один вид из окна нагоняет на тело дрожь. Но незнакомка все же решила сесть на прежнее место – напротив, опустившись на каменный пол и по-турецки сложив свои тонкие ноги.

– Сегодня без гитары? – через минуту спросил Петр.

– Да, – сказала она. – Точно не пил? – Он помахал головой. – Не переношу запах перегара.

– Почему без гитары? – все пытался он преждевременно понять, что приготовила ему или им эта ночь; к чему ведет прекрасная незнакомка, красота которой засела внутри и выглядывает только через причудную кромку зрачков.

– Сегодня она не нужна, – смотря в сторону ответила девушка.

Молчание. Незнакомка опрокинула голову назад, подняв острый из-за впалый щек подбородок вверх и показывая свою тонкую шею. Она смотрела в потолок, а Петр только на нее, почти не сводя глаз, и лишь на краткое время отводя в сторону, чтобы не раздражать собеседницу напористым взглядом. Вдали, у лестницы, лампа все мелькала, как удары взволнованого сердца.

– Тебе доставляет удовольствие смотреть на уродство или тебя интересует сама смерть? – продолжая всматриваться только в ей известную даль за потолком, поинтересовалась незнакомка.

– Ни то и ни другое, – без удивления, но с долей обиды за такую мысль ответил Петр.

– Тогда что же? – немного дернув плечами спросила девушка.

– Я же сказал… в тот раз, – и немного смутился.

Она, опустив лицо впилась строгим взглядом в его глаза, изучая каждое движение их зрачков. Долго она так смотрела, но ничего не сказав, отвела взгляд обратно, опрокинув затылок к стене.

– Сколько времени? – через несколько минут спросила она.

– Почти без десяти три, – посмотрел он на телефон и положил обратно в карман.

– Не убирай, – сказала девушка. – Скажешь, когда будет без десяти?

– Хорошо, скажу, – и достал телефон, оставив в руке.

Она уверенно глядела в потолок, вернее будто за него; он застенчиво на нее, но никуда больше ему смотреть и не хотелось. Взгляд сам находил на задумчивое лицо девушки, которое уже стало привычным, по-своему милым и приятным; как родным.

– Да, страшно, – разрывая очередное молчание сказала она.

– Не понял? – обрадовавшись ее голосу оживился Петр.

– Ты тогда спросил, а я не ответила, – безучастным тоном говорила она. – Да, умирать страшно.

– Прости, – немного помедлив произнес он. Было не по себе от бессилия, но и сделать он ничего не мог. Даже сочувствовать потупленным выражением лица, или напущеной скованостью в движениях, либо интонацией произносимых слов казалось чем-то трагично-смехотворным, еще более отягчающим положение.

– За что? Ты ведь тоже умрешь, только позже меня. Тебе сколько сейчас? – не двигая головой припустила она на него свои поблескеивающие глаза.

– Тридцать пять, – сказал он и стало еще тяжелее.

- А мне вчера двадцать четыре исполнилось, и я уже умираю, – все тем же бесчувственным тоном сказала она.

Девушка не хотела пробудить в собеседнике чувство вины, но именно оно проявилось в Петре. Ему очень захотелось подскочить с места, упасть у ее ног, вырвать из себя непрожитые годы и вложить их в грудь незнакомки, чтобы ее прекрасные глаза еще долго не закрывались, и смотрели на мир, и любовались им, если то возможно. От этой мысли тело как налилось чем-то тяжелым, еще более сковывая движения. Сгораемый от бессилия, Петр уже четвертый раз посмотрел на экран телефона и немного обрадовался, когда настало время.

– Без десяти.

Незнакомка вздрогнула, насупилась и тяжело выдохнула. Тонкие ее губы два раза дрогнули.

– Я очень боюсь, – сказала она подрагивающим голосом.

– Может.., – не зная что сказать, начал Петр, лишь бы не молчать.

– Да, - перебила его девушка. – Сядь около меня, - все смотря в поток сказала она. – Если тебе не противно со мной.., - стыдясь бросила на него нерешительный взгляд.

– Нет конечно, – обрадовавшись любой от себя посильной услуге подскочил он, подбирая рюкзак. – Напротив. Я рад…

Подойдя к ней, он, пригнувшись, уже не небрежно, но будто приготавливая почву для дорогого сердцу увядающего цветка, положил около девушки рюкзак и подняв голову к ее глазам сказал:

– Холодно так. Может лучше сядешь на рюкзак?

Она опустила подбородок, посмотрела него сурово-удивленным взглядом, словно снова силясь что-то прочитать в Петре, а после оперевшись на руку, она переместилась на рюкзак и тихонько поблагодарила:

– Спасибо.

Петр опустился слева от нее, чуть в стороне, не соприкасаясь девушки. Так они сидели еще с минуты две. Лампа в конце перехода все мигала и тишина заволокла обоих. Иногда с правой стороны перехода проносился слабый морозный ветерок.

– Тебе противно меня касаться? – опустив голову посмотрела она на короткое расстояние между ними. Ее глаза, будто бы становились ярче, все сильнее поблескивая; губы подрагивали, предавая слабые движения впалым щекам.

– Нет конечно, просто…

– Тогда сядь ближе! – В ее дрожащем голосе послышалось что-то похожее на требование; какое-то странное, испуганное требование. Только сейчас Петр заметил, что у девушки нет ни бровей, ни даже ресниц. Он сел ближе и теперь их плечи плотно соприкасались. Незнакомка смотрела вдаль, а Петр не знал где остановить свой взгляд; он все время косился на девушку.

– Хочешь, я тебя за руку возьму? – неуверенно спросил он. Незнакомка дернулась в его сторону головой, опять окинула строгими оценивающими глазами, но снова отвернулась переложив левую руку ладонью вверх. Петр положил на нее свою правую и мягко сжал пальцами, будто взяв нечто очень хрупкое. Ее ладонь была холодная; казалось, по ней совсем не циркулирует кровь.

– Твоя рука очень теплая, значит моя для тебя совсем холодная, – чуть слышно сказала девушка. – Сколько времени? – спросила она.

- Без семи минут, - посмотрев, объявил Петр. – Ты что-то ждешь? – наконец спросил он.

– Да, – как удивившись, с некоторой злобой и раздражением сказала она, повернувшись к нему. – Жду, а что?

– Нет, ничего, – промямлил он, но как набравшись смелости спросил: – Что ждешь?

– Ты будто не знаешь! – не отрывала она от него свои строгие блестящие глаза. Незнакомка так сказала, будто отчитывает Петра. Ему это и показалось, а потому всем телом он чувствовал, как стал мельчать, а заглянуть в лицо девушки уже не хватало смелости.

– Не хочешь, не говори, – понурил голову Петр.

Надув щеки, девушка в нетерпенит выдохнула, будто уже устала объяснять очевидное. Было слышно, что она дышит все чаще и глубже.

– Ладно, – будто собираясь с терпением, сказала она. – Нет, лучше так, – передумала. – Что бы ты сделал, если бы прямо сейчас узнал, что я через шесть минут умру?

– Интересно.., – начал размышлять Петр.

– Ничего в этом интересного нет! – обрушилась она с криком, сильно сжав его руку. – Это очень страшно! – на ее нижних веках собрались слезы, готовые скатиться по лицу. Петр, заметив это, совсем растерялся.

– Ну подожди! Пожалуйста, подожди, – волновался он. – Это же так неожиданно…

– Что? Что? Что бы ты сделал? Отвечай! Скорее! – затряслась она.

– Ну я не знаю! – обезнадеживающе вскричал и он.

Незнакомка со злобой посмотрела на Петра, нахмурила лицо и гневно выдохнула через ноздри, а потом откинула голову назад, не сильно стукнувшись о стену. Ее нижняя губа затряслась как в припадке, а острые скулы поднялись к впавшим глазам. Наконец две слезинки сорвались и обогнув все изгибы лица звучно упали на ее серую куртку.

– Я правда, не знаю, – с болью чувствовал он свою вину. – Что можно в таких случаях сделать…

Незнакомка помолчала, немного успокоилась, собралось с чувствами, и снова спросила сколько время.

– Почти без четырех, – объявил он.

– Уже?! – выкрикнула девушка. Петр вздрогнул.

– Ну…

– Пожалуйста, обними меня. – Впервые в ее глазах блеснула мольба. Голос уже не напоминал ту ласковую мелодию, срывавшуюся с ее руки, но он дрожал как разом порватые все струны гитары.

– Да, конечно.

Он плотнее прижался к девушке и высвободил правую руку, чтобы занести ее за спину незнакомки.

– Не отпускай! Не отпускай меня! – стала умолять она. Тогда отбросив телефон Петр схватил ее кисть левой рукой, а правой обняв в талии быстро прижав к себе, испугавшись не менее незнакомки.

– Так лучше? – Теперь и его голос задрожал. Он не понимал, как все это себе объяснить, да это и не нужно было. Петр знал, что с девушкой что-то не так; что ее разум, возможно, немного помутился и теперь главная его задача, это успокоить ту, чьи глаза красивее всего на свете.

– Да… Да-да, лучше. – Она заплакала – тихо и медленно. – Намного лучше. Только не отпускай, я тебя очень прошу. Время! – дрогнула она. – Скажи время! Нет-нет, лучше не надо. Минуты три еще осталось? Не больше, да? Как страшно… Скажи, а ты поцелуешь меня, когда я умру? Поцелуй меня, пожалуйста! Тебе же не очень будет противно?

– Не говори так. – Петр прижал ее сильнее; шапка девушки упала на его щеку; он почувствовал неразборчивый приятный запах. – Я не вижу ничего в тебе противного. Наоборот.., – и его глаза смочились пеленой, а горло больно сжало. – Скажешь как тебя зовут?

– Это уже не важно. Скажи, я действительно красивая? – как торопясь, быстро говорила она. – Ты тогда не врал? – С ее носа скатилась слеза и упала на куртку Петра.

– Нет, я говорил правду. Поверь, это так.

– А ты сможешь смотреть на меня, как на красивую? Как на девушку смотреть на меня сможешь?

– Да, конечно.., – терялся Петр.

– Я тебя очень прошу, смотри на меня, как на красивую. Я хочу запомнить этот взгляд.., каким смотрят на красивую. Я тогда лягу вот так… – Она стала переворачиваться, чтобы лечь на его ноги спиной. Левая рука его отпустила ее кисть.

– Не отпускай! Не отпускай меня! – покатились слезы. Под носом у девушки стало чуть влажно. Она вся затряслась.

– Все-все-все, – шептал Петр. – Вот так. Держу, держу тебя.

Ему уже было не страшно за девушку – было жутко. С каждым выкриком незнакомки его обдавало сильной волной холода.

Девушка лежала на ногах, смотря в потолок и стыдясь своего лица. Она хотела запомнить его взгляд – как смотрят на красивую, но сама не решалась посмотреть в глаза Петра. За место этого слезы копились у ее век и стекали по вискам. Незнакомка всхлипывала – редко, но когда образовалось молчание, она очень заволновалась и задышала как в болезненной судороге.

– Не молчи… не молчи.., – затревожилась она, забегав глазами.

– Красивая, – постарался он улыбнуться, всматриваясь в серо-голубые тона. – Хочешь, я поглажу тебя по волосам?

– У меня уже давно нет волос. – Лицо замерло – стало неподвижным.

– Тогда по голове, – ее взгляд скользнул – потом обратно к потолку. Он аккуратно снял ее шапку, и бережно положил около себя. Девушка была абсолютно лысая как и места над глазами, где когда-то были брови. Медленно рукой он водил по ее голове начиная от лба до самого затылка. Девушке было приятно. Ему тоже.

– Очень страшно.., – шептала она смотря в потолок мокрыми глазами. – Очень страшно… Очень страшно… Очень страшно...

– Сейчас пройдет, вот увидишь, – постарался утешить ее Петр, все поглаживая ее гладкую голову. Девушка опять бросила в него пристальный взгляд, но тут же смягчила и что-то прошептала.

– Что? – припустил он голову, робко улыбнувшись.

– Ты меня любишь? – с отчаянием простонала она. От напряжения голова девушки затряслась.

– Хочешь, завтра куда-нибудь сходим? Ты была на Захолмном озере?

– Да, хочу. Ты возьмешь меня с собой? – словно мечтая спросила она, но не дождавшись ответа, заторопилась. – Ты будешь обо мне думать? Ты будешь вспоминать о мне? Какой ты меня запомнишь? Обещай, что иногда будешь… хотя-бы первое время… пожал…

Слово перешло в слабый стон; лицо девушки замерло с открытым ртом. Только взгляд стремительно менялся, и в нем читалась сильная боль. Неожиданно она крикнула, коротко, но громко. Сначала ее ноги выпрямились, а потом подскочили и забились пятками о холодный каменный пол. Пальцы вцепились в правую руку Петра, сильно сжав ее от нестерпимой боли. Челюсть сомкнулась, а глаза зажмурились, и только мучительный стон ее был слышен наравне с бьющимися ногами о пол, в эхе разносящиеся по переходу.

Петра затрясло, правой рукой он сильнее прижал к себе девушку, не обращая внимания как больно сжались на запястии ее слабые пальцы. Он склонился к ней пониже и лишь успокаивающе шептал, увереный, что это припадок.

– Сейчас-сейчас, – быстро и нежно гладил он ее по голове. – Потерпи. Скоро пройдет, – а сам уже не мог сдержать слез. Не выносимо смотреть на такую боль!

Девушка уже не била ногами о пол; она вытянула их и изогнулась телом, будто всю ее разом охватила судорога. Стон ее нарастал, а веки еще сильнее сжимались, сморщив нос. Было видно, как шея напряглась – стало твердым как дерево. Но незнакомка нашла в себе силы и открыла глаза, посмотрев в лицо Петра. В ее взгляде был умоляющий вопрос, на который она не услышала ответа. Страшно умирать, а еще страшнее умирать без ответа на этот вопрос.

– Люблю, - сказал Петр. – Я люблю тебя, – дрожал его голос.

Незнакомка закрыла глаза, и боль ушла, а с ней и стон. Тело расслабилось и она выдохнула, медленно, будто успокоившись. Так красота улетела вместе с ее навсегда закрывшимися глазами. Девушка умерла.

До самого рассвета сидел Петр с мертвой девушкой на руках, обняв ее и гладя по холодной голове. Иногда приопускался он к ее лицу и целовал в лоб, чтобы она больше никогда не тревожилась; в губы, которые шептали загадочные слова, и в мокрые соленые веки прекрасных серо-голубых с причудной темной кромкой вокруг зрачков глаз, которые правдиво рассказывали о красоте девушки – о глубине ее сердца.

На рассвете незнакомку увезли в морг, но ее шапка, впитавшая неопределенно приятный запах и по сей день находится у Петра.