Перед первым снегом

1

Они сидели на верхах врытых в землю покрышек и наблюдали за поездом. «Что будет если бросить лом в туалет поезда на полном ходу?» — как-то в шутку спросил отчим Колю. Теперь каждого мальчишку во дворе волновал этот вопрос. Те, кто жил возле железной дороги c ее грохотом, теперь были в самом лучшем положении.

Казалось, что с утра вагоны гремят громче, а потому можно увидеть, как лом подействует: большинство сходилось на том, что вагон подпрыгнет и перевернётся.

— Да нет, гремят из-за смены главного вагона, который спереди, а лом никак не кинешь, там такая скорость, что он обратно выскочит, — рассказывал Колин друг Лешка по секрету, — я часто ведь езжу, ты знаешь. Зачем мне врать?

Коля с Мишкой ждали. Любой вопрос должен быть разгадан и решён, нужно только обратить внимание, когда раньше проходил мимо. Что будет, если поджечь муравейник: муравьи вынесут свою королеву или разбегутся? Что будет, если не спать ночью? Что будет, если...

Последний вагон неотвратимо плавно ушёл за ограду вокзала.

— Проехал. Хоть бы качнулся. Нет, утром они просто так гремят. Вечером, наверное, бросают, чтобы никто не увидел. Слушай, своруем что-нибудь? — вдруг прибавил Мишка.

— Как это? — Коля оглянулся на запачканные длинные пальцы Мишки, и мельком ему в глаза.

— Да вот так, легко: зайдём в магазин, посмотрим что-нибудь, раз в карман, когда никто не видит, и вышли. Очень легко! Понимаешь, а? Как есть хочется. И платить не надо...

— А что, если...— сказал Коля шепотом, но Мишка не заметил:

— ...взял да ушёл. Мы же так, мелочь возьмём. Всего раз. Кто заметит? Я бы пирожное взял. Ух, во рту аж слюни пошли. И все, больше не возьму, — он помолчал. — Я же не какой-нибудь там...

Коле это тоже показалось очень легко и даже не преступно: взять мелочь, подумаешь! И хотя взгляд его был ещё серьёзен, внутренне он уже был готов. Больше всего его подстегивало мальчишеское любопытство: испытать себя, проверить достаточно ли в тебе твёрдости, какой ты вообще.

Они быстро сговорились как лучше зайти – раздельно; где постоять – зайти в глубь магазина; как незаметнее взять – за распахнутую полу куртки, в рукав; и как выйти – как-нибудь рассеяно, будто деньги забыл и встретиться около головы-памятника, чтобы никто не подумал, не заметил их.

— Только тогда как будто незнакомы. Пойдёшь к башке, там тебя ждать буду. Все, фух, я пошёл. Подожди здесь пару минут и тоже иди.

Мишка непривычно развязанно двинулся до угла здания. Коля ждал, что вот-вот он сейчас обернётся, подмигнёт ему и пойдёт на «дело». Но на углу Коля увидел только сосредоточенное и отрешенное лицо своего приятеля: он шел выносить ювелирную лавку, которой у них в городе не было, а не за кражей пирожного.

«Странный вдруг какой-то. Я ведь знаю куда он и зачем, и он знает, а так напыжился. Всего-то пирожок, кто заметит, никто».

Как выждать «пару минут», когда нет часов? Коля попытался вышагнуть свой рост, он запомнил его как метр с чем-то, а шаг, говорят, равен метру. Но это взрослый шаг, рассудил Коля, мой меньше. Он выкидывал ногу и чуточку подпрыгивал. Наконец, ему надоело, или он вспомнил о «деле» , тогда быстро посчитал про себя до ста двадцати и пошёл, повторяя шаг в шаг путь Мишки.

«Странно, я столько раз ходил в этот магазин, но теперь чувствую себя совсем по-другому, даже другим» — думал он, удивляясь легкости своего шага и одновременно почувствовал что-то тягучее, вязкое у горла, будто бы это снова был не он, а кто-то совсем другой. За углом, когда он взглянул на полупрозрачную дверь магазина, грязноватые зеленые буквы вывески, сомнение стало сильнее:

«Что такое? Это правда я? Куда и зачем иду?» — но он себя тут же успокоил — «Да ведь Мишка пошёл, он не боится, а я чего тогда?» И он пошёл, все ещё уверенный, что это такая шутка, что все, конечно, знают, что он хороший мальчик, что кража не кража, а так испытание, проверка себя перед другими. Никто не заметит.

Внутри магазина было тепло, из двух параллельных рядов с продуктами, правый был затемнён (перегорела лампа, соседняя не справлялась, даже напряженно жужжала) и почти никого. Коля не видел Мишки и подумал, что тот уже вышел. А может следит — сможет Коля или нет.

«Не буду тогда ждать. Чего ходить как дурак и глазеть? Возьму и выйду, делов! А что взять-то?» Хотелось взять чипсы, но они большие и сильно шумят; может быть вафли —поменьше, но тоже шуму не оберешься. Коля остановился в темноте у холодильника с пивом и пепси. Дальше прилавок с остывающей выпечкой и мошками.

«Да хоть пирожок пойдёт. Тёплый и вкусный. Только бы с капустой не попался, не люблю, так хоть съел бы».

Лампы холодильника бросали холодный свет на пирожки и сочники. Он не оглянулся, запросто взял жирный, ещё тёплый пирожок, и сунул его в карман куртки с самым естественным видом.

Все волнение вдруг сгустилось внутри Коли. Он пошёл к выходу, но ноги стали напружиниваться, забывая привычный Колин ход. Руки были в полном беспорядке: в карманы, из карманов, прижать к себе, махать в стороны, лучше все же в карманы, слишком подозрительно. Тогда он поднял обе руки и начал чесать волосы. Стараясь покрыть этот недостаток и вести себя как можно непринуждённее, он уже сложил губы трубочкой и чуть было не засвистел. Кассирша скучала с книжкой за прилавком.

— Мальчик? — Коля удержался от молниеносного поворота на пятке вокруг себя, поэтому просто переступал с ноги на ногу в сторону голоса.

—А? — он обернулся и увидел, что кассирша действительно обращалась к нему. Но почему?

«Вот и попался, сейчас что-то будет. Поняла, знает! Слишком быстро пошел обратно? Глупо-глупо! Нет, увидела меня там, как в карман кладу. Да, точно. Как дурак... Сейчас крикнет охраннику... нет, не крикнет, скажет ему так просто, как будто ничего такого, но гадким голосом: а ну-ка посмотри что у этого мальчишки в кармане, а где твои родители, надо бы им рассказать, кто у них растёт, подождём их тут, когда придут за тобой... Мама узнает. Исчезнуть бы мне сейчас куда-нибудь... не я это, не я!», — Коля покосился на пустой табурет охранника. — «Убежать? Не дергаться?»

— А я друга искал. Думал, он здесь, мне его мама сказала, — говорил кто-то за Колю его голосом. Коля только удивлялся этой уверенной интонации ни в чем неповинного, даже готового бороться за своё достоинство мальчика.

Кассирша посмотрела на выныривающего из левого ряда Мишку с ошарашенным взглядом вперёд, который должен был выражать полную отрешенность. Поняв, что Коля искал не этого перепуганного мальчика, она повела плечом под формой в горошек и вернулась к книжке. Коля напоследок ничего не сказал, а только показал от себя жалкую улыбочку и вышел.

«Вышло, получилось! Вот как я! Обманул ее, всех обманул! А, кто ещё так сможет? Слишком даже просто для меня, в следующий раз можно и чипсы с пепси» — ноги сами несли его вперед, чуть не вприпрыжку, но не к голове-памятнику, а по знакомой, исхоженой дороге в сторону школы. Тут его кто-то толкнул сзади.

—Ну ты куда? Мы как договаривались, подставщик? Я чуть не умер там! — шипел красный и запыхавшийся Мишка. Коле было так весело и легко, что он не сразу понял о чем тот говорит, но понял, что Мишка был кое в чем прав.

— Я думал, ты уже вышел, тогда и сам пошёл.

— Думал! Думать не твоя сильная сторона. Так ты ничего не украл?

Это слово немного смутило Колю.

— Да как же – вот! — он оттопырил карман куртки. В темноте кармана нечто тёплое съежилось и забилось в свой уголок.

Мишка оценивающе кивнул, будто почуяв равного себе, и показал из-за пазухи скрипучую пачку мармеладок, размером в два спичечных коробка, а затем засмеялся:

— В пакет завернуть не догадался? Теперь будешь есть его с крошками в кармане, да он ещё такой жирный, брр... — Мишка дернулся, а потом засмеялся — А как она ко мне оборачивается и смотрит, а у меня там все шумит, думаю — доигрался, сейчас бежать. Уже приготовился, а ты столбом стоишь. Да-да, неужели двоих накрыли, думаю, а сам иду, себя не чувствую, а только внутри такое чувство будто все, кранты.

Мальчики так сильно смеялись, что уже не могли ничего добавлять к общему рассказу.

- Ну, ладно, Колян, ты когда есть будешь? Я прям сейчас, а то домой тащить – денег-то у меня нет, спросят ещё откуда, нафиг. А ты потом будешь? Ну ладно, я пошёл.

— Хорошо, только... — Коле хотелось что-то сказать своему другу, но он не знал что.

— Да не, домой надо, батя сказал к понедельнику все уроки сегодня сделать, а то вообще не выйду, — ссутулившись, Мишка пошел прочь с видом, будто никто ему не знаком ни на улице, ни в городе, ни в мире.

Коля остался один около дома с потрескавшейся малиновой штукатуркой возле окон. Сверху качались без шума узловатые голые сучья деревьев. И только, когда Мишка слился с другими, Коля понял, что это была никакая не шутка, не игра, а он стоит посреди разбитого тротуара с остывающим пирожком в кармане.

2

Коля доплёлся до своего дома и сел на скамью напротив своих окон на втором этаже. В его комнате и зале темно, свет только на кухне. Мир как будто не изменился, все было тем же: через синь стекла просвечивал цветок в горшке, чуть искаженные шторы; на кухне горела лампочка в плафоне с синей полосой по ободку. С улицы привычное, домашнее выглядело по-другому.

Отчим встретил Колю в прихожей с ломанным светом и тенями, словно к одной привычной лампочке прибавили прожектор.

«Никогда не думал, что от неё так много света. Так всегда было?»

Коля старался не смотреть на отчима, боясь, что увидит в нем какое-то изменение, но удивился его приветливости и все ещё всматривался в знакомую люстру. У отчима уже были влажные щенячьи глаза.

«Наверно, он уже выпил, — подумал Коля, когда раздевался, хотя несомненно знал это по противному запаху, — тогда он становится добрее и участливее... как он не понимает, что нам с мамой это не нужно когда он такой...»

— Мы сейчас посидим, я потом уйду, в котелок будешь подкидывать. Хорошо, Коль? Есть хочешь? Ну, пока посиди в зале, уроки поделай, не знаю... в телефон поиграй, ага?

«Узнай он, что я сделал – говорил бы так, разрешил бы в телефон поиграть? Или только посмотрел бы как-нибудь... сверху и ничего не сказал?»

На маленьком квадрате экрана Коля играл в гонки: вид сверху, только разноцветные крыши машин, езда по кругу. Параллельно Коля включил телевизор, но не слушал и не смотрел, оставил для фона, чтобы как можно меньше мыслей лезло в голову. Игра не нравилась Коле, но он не хотел ни о чем думать и сосредоточился на ней с упорством. Он приноровился к управлению, начал выигрывать и копить на крыши пошустрее.

Через закрытую дверь на кухню немного тянуло смесью сигаретного дыма и водки, громко играл магнитофон. Телефон быстро разряжался и Коля пересел на пол к розетке рядом с дверью. На голом крашенном полу начали зябнуть ноги, он спустил с дивана одеяло и укутался — стало теплее. В коридоре послышалась возня, выключили магнитофон, в зал вошёл улыбчивый приятель отчима.

— О! Здарова, дядя Коля! Давно пришел? Как живёшь?

— Эй, дядя Вова, собирайся. Колян, играешь? Ну играй, играй. Чо там с ломом, кстати?

— Что за лом?

Отчим рассказал.

— А-а, Коль, он шпалы ворочает на железке, вот и спрашивает. Только байки тебе малому травит. Сам-то он не знает.

— Знаю.

Дядя Вова шепнул Коле:

— Ответа нет, — и громче прибавил. — Ладно, банде привет, ищите дальше. Ну, пока, дядя Коля, — он сграбастал детскую рассеянную ручку в свою необъятную, жестковатую ладонь. — Ну, а ты давай, рассказывай, что с ломом...

Коля смотрел на открытый кусок стены, где отходили обои, возле карниза розовых штор с зелёным рисунком — почему-то его успокаивал вид этой серой шершавой стены.

Мама вернулась с работы только к обеду. Коля пошёл к ней на кухню, посмотреть — знает она что-нибудь? Мама молча открыла форточку, прибрала со стола окурки, пепел, рюмки и грязную посуду. Кухня стала как будто прежней.

«Почему она молчит и не смотрит? Может ей уже рассказали про меня: на работу пришли или по дороге, а сейчас стоят за дверью и ждут. Ей стыдно за меня. Она думала, я другой совсем».

Мама стала перед плитой и обернулась.

— Коленька, ты ел?

Он заглянул в пустую сковороду с бахромой прилипших остатков.

— А я для тебя как раз приготовила твою любимую жаренную картошку с печёнкой, — она слишком устала, чтобы сердиться, — ну... сволочь.

— Да нет, ничего... Он ничего...

«Подумаешь... есть все равно не хочется. Да меня скорее стошнит. Да я вообще есть не буду, никогда».

В коридоре мама остановилась у его куртки и Коля поверил, что пропал.

— Откуда пятно? — она взяла за полу и подняла к свету — лоснящийся кружок.

— Это грязь попала случайно, я пытался отмыть, скоро высохнет, — Коля был уверен, что будет наказан хотя бы за грязь, «только бы за грязь», взмолился он. Мама ещё раз присмотрелась и выпустила край куртки из рук.

— Давай сходим в магазин, раз уж снова готовить. Что там Женя? Как он после аварии? Можем ему апельсинов купить, сходишь проведать.

— Да мам...

— Сходишь. Ему будет приятно. Давай одевайся.

Около недели назад одноклассник Женя со своими родителями попал в аварию и перестал ходить в школу. Коля представлял как его одноклассник влетал в лобовое стекло, весь лоб заливало кровью и его бесчувственного попеременно вынимали из машины, то мать со стеклом и мусором в волосах, то отец с лицом в копоти и диким выражением.

Впечатление от неизвестных деталей аварии так захватывали Колю, что он и не заметил, как ноги донесли его с мамой до того самого магазина и он уже преспокойно помогал таскать корзину, набирал апельсины.

«А разве было это? Было что-нибудь утром? Почему меня ещё никто не схватил, не крикнул, не позвал кого?»

У кассы Коля все же в глубине души взмолился, чтобы его не узнали. Он ждал вопроса: «А что это за пятнышко такое?», но, кажется, кассирша и не взглянула на усердного упаковщика пакета. Табуретка охранника по-прежнему пустовала.

«Неужели ничего не будет? Ведь должно же быть что-то».

Женя жил в соседней пятиэтажке. Их дома разделяла спортивная площадка, которую Коля старался обходить, а сейчас издалека увидел приятеля: Женя висел вниз головой, держась ногами за перекладину турника. Спрыгнув с него он приветственно помахал, в его улыбке не хватало пары передних зубов, но Коля помнил, что это молочные.

Переглянувшись с мамой, Коля почистил Киндер Сюрприз, который полагался приятелю в крайне тяжелом состоянии. Тоже сделали с апельсином.

Около подъезда Коля отпросился у мамы в гости к Лешке и, в каком-то внезапном запале воодушевления, рванул к нему. Путь не близкий — Лешка жил за железной дорогой, там начинались частные дома. Коля пересек крохотную площадь, спустился под горку к рыбному заводу, и замедлился только у железнодорожных путей с беззаботными товарняками, но на всякий случай, осмотрительно крутил головой по сторонам, пока полностью не пересек пути и снова ускорился. Накрапывал косой дождь и осталось забраться по вымощенному подьему перед последним рывком. Вера в собственную безнаказанность и неуловимость, за которые Коле никогда не будет наказания, так захватили его, что он чуть не сшиб с ног мальчишку за углом пустого склада, где он собирался срезать путь от ещё нерешительного дождя.

— Ну, эй, куда прешь? Слепой, а? — возопил мальчишка и Коля узнал его — Белый из параллельного класса.

Из высоких кустов вышмыгнули ещё двое с испугом на лицах: наверное, тайком курили.

— Эй, Синичкин, привет! Че ходишь тут? — вперёд вышел главный, которого Коля тоже хорошо знал. Курносый и смуглый Воронин: у него были девичьи черты глаз и носа, поэтому он нравился девочкам, но мог становиться и выразительно грозным.

— А мы твоего друга ищем. Может домой к нему с нами сходишь?

— Или сам за него ответишь, друг? — тявкнул сзади Белый.

«Беги! Назад!» — пронеслось спасительное в голове к животу и ногами Коли, но он тут же понял, что оно трусливое, как это было во время драки под яблонями в школьном саду: кто-то подсказал ему: «Между ног ему врежь и все». Это было бы сильно, но бесчестно, поэтому, против ожидания других, он так не сделал. Коле в эту минуту помогло и то, что он за последние месяцы стал крупнее, поэтому к нему стали реже приставать. Ещё он доверял Воронину. Почему-то он умел располагать к себе, ему хотелось доверять. Доверять как другу.

— С чего ещё? — прямо выступил Коля на Белого.

— Слыш, Ворон, да он нарывается.

— Да заткнись ты. Покурил и много смелым стал дофига, что ли? — Воронин снова посмотрел на Колю, — ты Мишке скажи, что мы его ищем, если он не боится. Давай, Синичкин.

Белый, с которым Коля когда-то дружил, даже проводили лето на дачах, попытался плюнуть Коле под ноги, пока не видел Воронин.

— Какой же ты идиот, — сказал Коля тихо. Его услышал только Третий мальчик: щуплый, со злостью в уголках губ и совсем незнакомый. Коля внутренне отнес его к обитателям другого ему района, а поэтому безвредного здесь.

«А я где-то видел эти мелкие глаза. Откуда-то они щурились на меня. Где я мог их видеть?»

Коля шёл спокойно и изо всех сил старался не оглядываться.

3

В доме Лешки почему-то не отапливалась веранда. В оглушительном холоде там была свалена в кучу обувь, у стены шубы и куртки, из-под них выглядывали какие-то мутные соленья в банках. Но все это проносилось мимо, пока скидываешь с себя куртку и прыгаешь из теплого кроссовка в тёмный, тёплый коридор. Здесь всегда пахло тушенным мясом с картошкой.

Лешка, русый резвый шалопай, казалось, всегда был в движении, как и его семья. Он был записан, наверное, на все инструменты в музыкальной школе, на выходных ездил на рыбалку (летнюю с удочкой и зимнюю с буром), осенью даже на охоту! И при удаче рассказывал о каком-нибудь убитом капканом бобре.

Коля сидел на табурете рядом с Лешкой и жадно впитывал все, что было на выпуклом незаметно-мерцающем мониторе компьютера (из всех друзей Коли у одного Лешки был компьютер). У ног Коли с пылесосным звуком урчала вертикальная коробка с волшебными изумрудными деталями внутри, поэтому Коля боялся шевелить ногами, чтобы случайно не нажать кнопку выключения. Они играли в стратегию про крестоносцев. А может и про простых рыцарей, Коля не очень понимал. Он всегда смотрел, играл только Лешка. Колю захватывала постройка крепости, склад припасов, настроение граждан, которое выражало лицо – печальное или радостное – в нижнем правом углу. Лешка больше любил изматывающие врага скифские набеги всадниками, а Коля воображал кучу малу тяжелых крестоносцев, но они оба получали удовольствие, когда советовались.

Вдруг у Коли разыгрался насморк, заполнив текучими соплями весь нос, так что он дышал только ртом. Но уходить из-за такой глупости ему не хотелось. Мать Лешки позвала того ужинать и, внимательно глядя на Колю, спросила: «А он не сломает чего-нибудь?». Это была странно сплюснутая женщина с короткими ногами, которую Коля искренне ненавидел. Лешкин отец был куда лучше и веселей: как-то он зашёл к ним после родительского собрания и сказал Лешке на ухо, но чтобы и Коля слышал: «Я думал, что готов к самому худшему. Но ты удивил».

В одиночестве, рассматривая в который раз небольшую комнатку, Коля с трудом мог поверить и принять, что здесь живут и спят эти люди, как живет и спит Коля с мамой у себя. Так же любят друг друга, как мама Колю. Через окно Коля посмотрел на голый и серый огород с баней на другой стороне. Баня безрадостно спала. Кое-как совладав с насморком и дождавшись Лешки, они поиграли еще, пока лешкина мать не сказала, что уже поздно. Они договорились на завтра, Коля впрыгнул обратно в ледяные кроссовки, надел холодную куртку и, быстро переступая с ноги на ногу и работая руками, выбежал в умеренно тёплые синие сумерки.

Что-то гадкое, как утром, зашевелилось в душе Коли.

«Почему она не любит меня? Хотя может сейчас и правильно, я ведь своровал. А раньше почему? Может она всегда знала, что я так могу? А может, я что-то забыл, что-то похожее?»

Стылая погода, пустая тёмная улица с лаем невидимых охрипших собак, сама дорога домой были сейчас невыносимы до Коли: домой всегда было трудно возвращаться оттуда, где есть компьютер и запах тушенной картошки.

«Ну вернусь я, а если маме уже рассказали и она ждёт меня. Злится, наверное. А если нет... вдруг они снова начнут ругаться на кухне, а я буду опять лежать и все слышать. А может и подерутся, как на мой день рождение».

Коля шёл все медленнее, пока чувство бессилия совсем не остановило его. Он чувствовал, но не понимал детской душой до конца, что нужен какой-то противовес, необходимое добро, которое он мог бы сделать. Он оглянулся кругом, к нему осторожно подбиралась худая собака с мокрыми глазами.

— Ну, чего ты, подойди, — потянулся к ней Коля и она потрусила к нему. Он опустил руку на ее короткошерстную голову, провёл за ухом и, не в силах сдержаться, прыснул слезами и подался взаимной бессильной нежности, с которой смотрела снизу собака. Она пахла сыростью, а шерсть казалась как после дождя.

— Жаль, что я не могу взять тебя. Ты бы был хорошим псом, я знаю. Я бы называл тебя... Чернышом? Да, и так бы тебя все называли, — но собака будто и не огорчилась, а только слабо потюкивала чёрным носом в масляное пятно кармана Коли. Он понял и достал пирожок, но собака сбила его слепым носом с ладони и вынюхивала по земле.

Коля был счастлив своей добротой. Он улыбался и гладил собаку возле ушей, пока та ныряла мордой в темноту. Послышалось влажное чавканье.

— Кушай, Черныш. Кушай, хороший, — и, будто услышав голос Коли, что-то переменилось в собаке. Она замерла и Коля почувствовал, что напряглась.

— Ну? Что ты? — он опустил, но не донёс руку до глаз и морды собаки, как та, сначала зарычав, отпугнула его от себя и продолжила есть подачку.

— Зачем ты? — Коля так испугался, что не сразу все понял, но ещё раз взглянул на ее трясущееся тело и тёмные глаза, следящие за ним. Он отвернулся и поскорее ушёл.

Ему не хотелось видеть, как неблагодарное животное, покончив с едой, затрусит куда-нибудь в мрак или к нему за добавкой, которой у него нет. Ему было невыносимо видеть эту собаку, в которой минуту назад он, казалось, видел самого самого себя, а значит свои чувства и мысли.

«Какой глупый! Глупый!»

Сзади послышался какой-то добавочный звук, перерос в нестройный топот, и вдруг навалился быстрыми ударами по спине и возле уха Коли. Раскалённый обидой, он пришёл в бешенство, развернулся — это были Белый и Третий — и, отметая удары Белого, повалил того на землю, толкнув руками грудь.

«Вы драки хотите? Драки?!» — хотел заорать Коля, но задыхался бешенством.

Третьего он хотел поймать и взять душить под мышку, и уже прижал к себе его мелкое, детское тело, осталось только развернуть, как его самого сзади начал душить Белый. Со свирепой ловкостью Коля вырвался из неумелого захвата и кое-как вцепился за ворот его куртки, пока тот забился пойманной птицей. Нащупав горячую вспотевшую шею Белого, с такой же силой стиснул его в захвате так, что тот еще испуганней заелозил ногами по чёрной грязи. Третий ещё был прижат и только жарко тяжело дышал, пытаясь нащупать холодными тонкими пальцами на лице Коли какую-нибудь болевую точку. Наконец, цирковым движением дрессировщика, повернув как следует под захват и его, Коля нагнулся и опустил обоих чуть к земле и хрипел им: «А?». Он чувствовал, но не понимал этой своей внезапной силы. Ещё он чувствовал, что должен им что-то сказать. Что-то очень важное, чтобы они его поняли. Какое-то простое слово, которое он не мог подобрать, выразить.

И, когда ему начало казаться, что они вот-вот высвободятся из его силков, хотя они лишь беспомощно кидали свои кулачки к его лицу и сучили ослабевшими ногами, намного большая сила отделила Колю от них — это был старик.

И мгновенно на сердце стало свежее, как после грозы. Дедушка ругался, хватал их за руки, дёргал шапки на головах.

«Так их, так!»

— А ты, тварь, что творишь? Дерешься? Если такой здоровый лось, то на двоих полез? Ух, тварь!

Коля хотел поддержать его, благодарил его, как неожиданно увидел, что это говорилось ему. Мальчишки, хватая воздух, глядели на него, удивленно перешептывались: «Смотри! Да у него слезы! Он плачет!» И Коля почувствовал, как в слабом свете близкого фонаря у него ещё были влажными глаза.

«Но это до вас! А теперь они думают, что это они меня! Что победили меня».

Старик вопил что-то похожее с мыслями мальчишек и Коля быстрым шагом пошёл от них.

— Гоните его, ребята, труса! — дедушка бросил ему в спину полупустую пластиковую бутылку, и, хотя никто не гнался за ним, Коля сам пробежался до ближайшего угла улицы.

4

Знакомая дорога осталась за спиной. Вернуться Коля никак не мог, поэтому пошёл малознакомой, обходной дорогой. Тупая ярость и обида душили его. Ему было жарко. Он расстегнул куртку под продувной ветер и его начало потряхивать. Мокрая футболка и свитер леденели, прилипали к телу. Горло раздирал холод. Но все это он едва замечал. Его даже успокаивал этот внешний жар и пробирающий холод.

После домов начиналась сбитая просёлочная дорога, она спускалась к шлагбауму перед железной дорогой. Далеко слева сверкал холодными белыми огнями вокзал, женский голос в нос обрывочно предупреждал о чем-то.

Коле было все равно. Он дошёл до путей, повернул направо от мигающего светофора и пошёл в сплошную черноту. У Коли теперь не было ни одной определённой мысли. Кроме одной бессознательной: не хочу.

«Не хочу домой. Не хочу никого видеть. Не хочу больше холода. Не хочу знать себя».

Слабо пахло прелью старой травы, сильно — холодом. В траве стрекотали светлячки и кузнечики. Коля попинывал камушки между досками рельс.

«Все, больше ничего не будет!» — пришло к нему торжественное решение и он впервые за день, за долгое время почувствовал дурманящую легкость. Он остановился и поглядел на ровную перламутровую стрелу рельса.

«Интересно, что думала Анна Каренина, когда ложилась на рельсы?» Он медленно опустил голову к самому рельсу — холодно и гладко.

Об Анне Карениной он откуда-то знал, как все несомненно знают о том, что Пушкин – поэт и погиб зимой на дуэли, что Майк Тайсон – лучший боксёр и отгрыз кому-то ухо, а Михаэль Шумахер – немец и лучший гонщик, у каждого есть мама и папа, наверху и был всегда — Бог.

Коля вспомнил как играл летом дома с двоюродной сестрой в игрушки. Они строили дома, заменяя стены домов узором ковра, составляли семьи, придумывали им занятия.

Коля дошёл по железной дороге до небольшого моста над вялой речкой, облокотился на перила и посмотрел вниз на шуршащее течение.

— А ведь там я был главный. Но это были игрушки, а это я. И значит, Бог сейчас наверху и, как я игрушкой, двигает мной?

Коля впервые задумался о том, что он сам себе не принадлежит и это жутко смутило его, но и позволило взглянуть шире, как бы тоже сверху.

«И все мы живём, и никто не знает. Но что это такое внутри меня, кто вложил и что будет с этим дальше? Что дальше?»

От станции отделился огонёк. Коля развернулся к рельсам и крепко взялся за перила.

«Как она это сделала? Прыгнула к нему? Или положила шею на рельсы? Может легла поперёк?»

Ему снова стало легко и весело, приближалось его «Все, больше ничего не будет!» Но чем ближе оно, это сильное, грохочущее, огромное, приближалось, тем пугающе его «все» ему казалось. Оно ведь было тогда далеко, отсрочено; определено, но отсрочено, а теперь приближалось. И ничто не могло замедлить его, остановить, когда Коле так хотелось думать, думать.

«Что дальше? Неужели я не узнаю?», пальцы ныли от холода перил.

Оно надвинулось, его свет расширился до невозможности и пронеслось, загрохотало. Мимо и мимо.

Коля крепко держался за перила, закрыл глаза и с улыбкой подставил лицо под эту силу и ласкающий свет.