Печной ребенок

Глава 1

Когда Нина родилась, все в деревне зашептали: «Печной ребенок. Долго жить будет. Печной ребенок. Счастливой будет». А Нина, завернутая в шаль, грелась на печке, на которой только родилась, и не знала, что уж прозвище ей дали, да такое, что всю жизнь рядом будет. Долгую жизнь. Счастливую. Как примета гласила. И хоть не клали Нину в печь, поди не надо было, крепкая родилась, доношенная, всё равно печной стала. И печь заботилась о своем ребенке. Берегла, кормила, убаюкивала да предсказывала. То мороз, коли трещали дрова. То буран, коли шум гудел, ну а уж если гасла печь, вяло откликалась на мольбы, то оттепель за углом ждала, и пора было печке отдохнуть от жара.

Мама учила Нину печь уважать. И та уважала. Спала на ней, росла, слушала и уважала. Обещала не бросать теплую. А потом Митька появился. Нину с печи согнали, мамка с Митей на лежанку устроились и не спускались. Папка говорил, так и надо — и Нина не спорила, помогала отцу золу выгребать да раствор месить из песка и глины, чтоб подлатать по весне белую.

Когда папка летом ушел, мать с печки спустилась и отдала Нине Митьку, обязала смотреть да присматривать, пока отец не вернется. А он не вернулся. Как и другие отцы. Бывало, Нина видела, как плакали мамки, сжимали в руках треугольник бумажный и выли. А через год и в Нинин дом такой треугольник пришел, и мамка тоже выла. Сказала, Митька теперь — мужик в доме. А какой же из Митьки мужик? Мальчонка. Рыжий, патлатый. По пояс. Но хитрый. Стоило Нине улечься на печке, как Митька тут как тут. Сначала сам сгонял, потом мамкал. Так и препирались брат с сестрой. Гоняли друг дружка с печки. Пока не заболело у Митьки горло и не надулось, будто целую луковицу брат проглотил. Перестал он бегать. Лежал на печи. Мама Нину к нему не пускала, но та всё равно по ночам приходила греться. Говорили потом: не заразилась, ибо печной ребенок была, печь уберегла. А вот Митьку не уберегла, не отогрела. Выла мама: Митя холодный был. Унесла она брата, и осталась Нина на печке одна.

А как луна расти начала, в деревню дядьки пришли, с автоматами. Мама их немцами называла или фрицами. А еще немчурой. Потому что они еду отбирали. Нина плакать хотела, а мать запрещала. Нельзя, говорит, чтоб слезы они видели. Нина держалась, но всё равно плакала. Дважды: когда шкварки своровала и попалась, больно было, и когда уходили эти немцы и дома подожгли. Осталась одна печь на всю деревню. Нина царицей на лежанке жила. А другие дети всё ей подаяния носили, кто картошку, кто яблоки. За место потеплей.

Но весна разрядилась, и Нина со своей печкой не нужна стала. Вернулись отцы да отстроили деревню. А Нина завидовала. Носила воду, чистила сажу, ходила с мамкой на удой и зеленела. Ей гулять хотелось. Жаловалась Нина печке, а та стояла холодная, отдыхала и будто не слышала. А, может, и слышала. «Ух, как угораздило!» — сетовала потом мамка и обтирала Нину горькой водкой. А когда спала лихорадка, отправила дочь гулять. Как та и хотела. Полторы версты в одну сторону, полторы в другую. К фельдшеру в соседнее село. За хиной. Гуляла Нина неделю за неделей, пока не сказал фельдшер: «Всё. Кончилась твоя малярия». И Нина опять перестала гулять.

Так и жили Нина с мамкой вдвоем под тепло печи и свет свечной. А если керосин был, то и лампу зажигали. Слышала Нина, что электричество дать обещали. Вот-вот уже. Но Нине уж и осемнадцать стукнуло, а темнота так и осталась.

– Мам, а можно я в город поеду?

– Куда-сь? Здесь целый дом с хозяйством. На кого?

– Мам…

– Не мамкай. Собирай золу и на грядки.

И Нина собирала. Шкрябал совок — поднимал пыль. Больно, наверное, печке было. Но и Нине досталось. Кашляла она и ругала белую: душила та золой ее, Золушку из нее делала. Печь не отвечала, только забивалась перчинками Нине под ногти глубже, черным полумесяцем смешивалась с землей, что там уже почила.

Но печь от своего ребенка не отказывалась: секреты хранила. Да и не ребенок уж она поди была.

Поднимался от печи жар, как от Нины с Васькой. Промокала под ними лежанка и не заглушал печной хруст любовь молодую. Но коли хруст особо ярким был, Нина шептала: «Мамка идет!» Будто печь предупреждала любимицу свою. И Нина слушала.

Успел Васька выбежать, успела Нина спуститься да поправиться, когда мамка вернулась, краснощекая, то ль от холода, то ль от настойки соседской.

– Пляши, печная, – сказала она и сняла телогрейку. – Вести чудные. Будет те электричество. Будет!

И Нина плясала. Вместе с мамкой плясала. Под пыхтение печи. Радовалась печь за любимицу, радовалась за непраздную. А через месяц щелкнула Нина по клавише у двери, и залила избу светом.

***

– Мам! Мама!

Дети гонялись друг за дружкой по избе и попадались под ноги.

– Эх, я вам! – замахнулась полотенцем Нина. – Пшли!

Полотенце располосовало воздух, но братья увернулись, проскочили под столом, и выбежали на улицу, гогоча под стать гусям. Закудахтал двор, залаял. Раздобревшая Нина закинула полотенце на плечо и выглянула в окно.

– А ну, не пугай животинку!

Близнецы перепрыгнули через индюка и забежали за сарай, подальше от мамкиных глаз.

– Ох, мелюзга неугомонная, – улыбнулась себе под нос Нина, дотерла яблоко на мелкой терке и понесла матери на печку.

Скукоженный комок под серой шалью вытянул слабую руку и, приняв подачку, спрятался обратно. Закряхтел, зачавкал.

– Мамк, воды?

Комок отрицательно помычал и забился дальше в угол, где теплее. А Нина встала обратно к плите. Давно печь для готовки не топили. Уж газ в баллонах теперь был. А печь для тепла только. Да и то малехонько. Чего дрова по весне переводить, топить таку громадину. Но мать с печи слезать отказывалась, как Нина ни просила, ни умоляла. Аж на коленях стояла.

– Ну, поехали с нами в Тулу. Там Ваське комнату дадут, а потом уж и квартиру.

Но мать ни в какую. Помирать на печи она собралась. Вслед за Митькой. Так говорила.

– Я как ее оставлю? – шептала вечером Нина, уткнувшись в теплую Васькину подмышку. – Пропадет же без меня. Пропадет. Езжай один.

– Кудай-то я без жены поеду? Одну тебя с детьми оставлю? Да еще и с грузом печным?

– А как же…

– Как-нибудь.

И Нина улыбалась и щекотала подмышку своей улыбкой. Так и засыпала, спрятавшись лицом в теплую впадину.

А днями хозяйничала да печки сторонилась. Та грела потихоньку и трескалась. Звала любимицу свою, просила не бросать, как обещано было. Нина кормила и отходила. Пока однажды не смогла докричаться до матери. Приблизилась тогда к посеревшей печи и к комку в серой шали. Теплые обе были. Но не откликались. Засунула Нина руку под шаль, приложила два пальца к шее… Отозвалось сердце.

– Васька! – крикнула Нина и стянула комок с печки.

Забрали мать в больницу. Хныкали дети, прощались. А Нина держалась, не плакала — как мамка учила. И только когда из больницы вышла семь дней спустя, завыла. Вернулась домой, забралась на печку и попросила прощения, завернувшись в шаль. Та загрела любимицу.

Не поехала Нина в город. Отпустила детей. Осталась в избе своей с Васькой и печкой. Замазала трещины, как отец учил, побелила, почистила. И оттаяла.

– Мам, ну что вы тут в этой деревне прозябать будете? – спрашивали сыновья и задевали макушкой проем дверной.

– Не зябко нам, милые, не зябко, – отвечала Нина, крепче хваталась за Ваську, что улыбался золотым ртом, и прижималась вторым боком к печке, что грела и пыхтела в ответ.

И уезжали дети обратно. В город, как Нина хотела. Но куда уж за ними теперь по-новому всё строить. Нина и сама чуть перестройкой не занялась, думала печь пересобрать, но опомнилась вовремя. Оставила старую, сохранила древнюю. И молилась на ней, когда сын на баррикады шел. А печь холодная стояла в августе, но слушала.

– Славно всё с ним, – успокаивал Васька, вернувшись с почты. – Созвонились. Он уж дома. Цел.

И Нина крестилась, слезала с печки, поглаживая, а утром шла на удой. И менялись листья на деревьях, и замораживались лужи под ногами, а затем трещал лед и давал солнцу нагреть пробудившуюся землю, пока не застилало ее зеленым покрывалом. Пропадали дома, пропадали коровы, зарастала дорога. Но Нина ходила, пока ходить уже некуда было.

Грелись вечерами на печке старик со старухой под свечные блики. Отключали свет всё чаще. Раскрывали веер в управе, и темнело кругом. Складывали обратно, и опять в новый век возвращались. Перестали Нина с Васькой гнаться за новьем, берегли избу старую. Не меняли ничего, в тишине жили. Только летом громче становилось.

– Дениска, аккуратней, – предупреждал Васька и подставлял руку, чтобы внук не упал. А он всё равно падал, коленки обтирал, но не плакал. Как бабушка учила. Поднимался, смеялся и бежал дальше от дедовских «догоню, догоню».

Но прошло еще два лета, и этих «догоню» не стало. Сначала не смог Васька бегать, потом не смог ходить. Лежал на печи, маялся. Пока и за ним халаты не приехали. Увезли и не вернули. Выла Нина. Забралась на печку да в шаль укуталась.

– Мам, ну как ты там одна? Деревня ж почти пустая. Давай у нас тут комнатка есть. Денис на диване поспит, а ты у него. Мам, – повторял тот, что на минуту раньше родился.

– Не одна я тут, милый, не одна, – отвечала Нина, прятала телефон в шкатулку и забиралась обратно на печку. Не даст она себя с нее увести. Не даст. Обещала же.

Говорят, коли гудит печка, бурану быть. И гудела белая, всё пуще с каждым днем. Но грела любимицу свою. До последнего грела. А та сжималась серым комком на печи, закрывала глаза и вспоминала.

И как любила, как теряла, и как эпохи проживала. Как родилась и как рожала, и как прощала, отпускала. Буран ударил, печка стихла. Печной ребенок на печи. В счастливом коконе лежала, и печка с нею остывала.