Паузы

Мой друг, художник и поэт

Мой друг художник и поэт

В дождливый вечер на стекле

Мою любовь нарисовал,

Открыв мне чудо на земле.

Сидел я молча у окна

И наслаждался тишиной,

Моя любовь с тех пор

Всегда была со мной.

К. Никольский

Это не слишком-то честно с твой стороны, друг мой! Ты знаешь? Уже два года – это совершенно нечестно! Ты – в чужом городе. И я тебя больше никогда не встречу. Не улыбнусь тебе, не скажу: “Привет”. Это нечестно!

Ты помнишь, мы сидели под самой крышей: выше только голуби и над ними небо? Красный Исаакий на мольберте. Ты хвастался, а я улыбалась. И этот разговор – ни о чем. Я больна не тобой. Ты жил не мной. Но там в паре шагов от неба мы были вдвоем и говорили. Говорили о рисовании. Ты предлагал мне учиться. Ты верил, что у меня получится.

Поздравь меня! Я рисую. Плохо. Криво. Косо. Но я рисую. И иногда мне говорят, что у меня получается. А ты так далеко, что никогда этого не увидишь. И не скажешь мне, могу ли я рисовать.

Кстати, о голубях. Ты в курсе, что голуби моногамны? Одна любовь на всю жизнь. Поздравь меня, я, как выяснилось, голубь. Ты это знал тогда, под крышей? Много лет назад? Знал или просто хотел поговорить о рисовании и показать свои работы?

Тогда, когда на последнем этаже я смотрела на красный и синий Исаакиевский собор, а этажом ниже мой единственный голубь устраивал свою неголубиную пару, знал ли ты, что у меня это не отболит? Не отболело. Все хорошо, но не отболело. Ни на одну минуту.

Если бы ты мог понять, насколько ты неправ, что больше не рисуешь под крышей! Если бы ты только мог это понять! Ты должен сидеть под крышей в измазанных краской джинсах. Смотреть своими ночными глазами в мои глаза и рассказывать о том, как придумалась вот так картина или почему написана вот эта.

И я бы проводила по седой тропинке в бороде от твоих губ до подбородка и улыбалась, слушая эти истории. А голуби над головой продолжали бы создавать свои пары, в которых бы рождались голубята и улетали в небо.

А ты, может быть, еще когда-нибудь взял бы мои пальцы в свою ладонь и прикоснулся к ним губами. Теплыми, словно лето, вечер, июнь.

Что мне осталось от тебя, кроме памяти? То-то и оно! Летние губы на пальцах. Летние губы на губах. Лето в воздухе и голуби над потолком, которые создают пары на всю жизнь.

И еще память о том, как начинается любовь, которая никогда не закончится. И как пытаешься ее исцелить июньскими губами, которым ты не слишком нужна, только нравишься. Потом что молодость нравится всем.

У твоего сына совершенно твои глаза и линия волос. И я бы никогда об этом не узнала, наверное, если бы ты продолжал рисовать под крышей свои картины. Где угодно. Но ты теперь не рисуешь. И я знаю, что у твоего сына твои глаза. И он очень талантливый молодой человек.

А моя дочь ходит в школу. И все говорят, что похожа на меня, а я знаю, что она похожа на своего отца. Но это же у голубей пары на всю жизнь. А с голубиной верностью у меня не вышло. Голубей мне не выпало.

Ты знал тогда, что голуби среди людей – редкость? Или тебе просто было жалко глупую, влюбленную не в того девчонку и поэтому ты так бережно целовал меня, когда закат подкрашивал холсты розовым?

Завтра я улетаю в город, который украл тебя у мольбертов под крышей. Красивый город, куда я всегда хотела прилететь на пару дней. Я буду бродить по площадям, смотреть на храмы, восхищаться новой архитектурой. Снимать фотоальбом путешествия. И не встречусь с тобой. Я не знаю, где тебя искать.

Можно написать твоему талантливом сыну и спросить, но почему-то совершенно не хочется. Если не знать, допустимо представить, что мы случайно столкнемся на чужих улицах. И город будет наполнен и тобой тоже. И внутри меня будет жить июнь твоих теплых губ. И веселый голос, который снова и снова говорит об искусстве.

И я встану в центре самой главной площади подниму голову к небу. Увижу голубей, лениво взлетающих вверх, и проору:

– Сволочь! Ты не имел права умирать! Не. Имел. Права. Умирать!

В далеком городе. На чужой площади. Под небом, по которому летают не те голуби, что ворковали над твоей мастерской, я буду кричать в небо о том, как ты меня подвел, оставив без своих разговоров, губ, вечеров, мольбертов с холстами, где расцветут новые истории. Без возможности рассказать тебе, что я до сих пор люблю совсем не того, кого бы стоило. Без возможности удивиться, насколько похож на тебя твой сын. Без возможности доверить, насколько непохожа на меня моя дочь.

***

– Скажи, ты думаешь, мужчина может передумать и полюбить потом?..

Темные глаза печально смотрят в затылок нескладной девушке лет двадцати с небольшим.

– Мужчина может все, подруга. Только зачем тебе будет нужен тогда этот мужчина?

Она глядит на свеженькую картину, стоящую на просушке, и в профиле, обращенном к холсту, больше боли, чем молодости. Девушки с такими лицами два века назад сплошь и рядом умирали от чахотки, но эта точно выживет, преодолеет, повзрослеет и станет совсем другой. И, если все получится, то забудет свою глупую влюбленность, которую постоянно прячет и никак не может спрятать достаточно глубоко, чтобы та не проступала через приподнятые в вечной улыбке уголки губ.

Художник кладет руку на круглое юное плечо и неловко прижимает к себе страдалицу. Губы прикасаются к нервно приподнятому углу ее губ и неспешно перебираются на центр, чтобы утешать и просить прощения за мужской род, что в любом возрасте так небрежен с молоденькими сердцами.

Поцелуй ее нежен, радостен и ничего не обещает. И ни к чему не зовет. И даже, кажется, не слишком ищет утешения на его губах. Она лишь благодарна ему за утешение и отвечает своим “спасибо” на его “пожалуйста”.

А после мужчина придерживает девушку за талию и продолжает рассказывать о картинах, а она, откинувшись на его плечо, улыбается чему-то внутри себя, не ожидая ни продолжения, ни объяснения.

В переборках под крышей машут неслышимо и невидимо голуби, дающие надежду на счастливую любовь когда-нибудь и кому-нибудь с этой женщиной.

Уходит женщина от счастья

Смотри, Мама, листок старый

Я здесь нарисовал

Трамвай, небо, и ты с папой и кот, который спал

Смотри, Мама, мы все вместе

А я совсем малыш

Смешной старый мой рисунок

А ты его хранишь?

«Волшебники двора»

“Заявление. Настоящим я полностью отказываюсь от родительских прав в отношении моего/моей сына/дочери (нужное подчеркнуть) …”

Пара напротив заполняет отказы в две руки. Это значит, выбор сделан. Заведующая роддомом, женщина под пятьдесят, устало смотрит на молоденькую уже почти не мать тому младенцу, которого они через несколько дней направляют в Дом малютки, а потом, если все сложится неплохо для этого младенца, в новую семью, где его будут любить и называть «мой сынок».

Уже больше двадцати лет она работает акушером-гинекологом. И этот роддом для нее давно родной. Надо благодарить небо, что ей досталась хорошая работа в хорошем месте. В конце концов, сколько таких отказов она может припомнить? Пара в год. То есть не более полусотни за всю ее медицинскую практику. Кое-где она могла бы такие заявления принимать еженедельно.

Иногда женщина еще пытается отговаривать их не формально, как положено по должности, а с сердцем. Даже ругается и отчитывает, но припомнить, когда бы эти уговоры имели смысл и заканчивались добром, если решение уже принято, не может.

Вот и с этой девочкой. Может, оно и к лучшему. Сейчас, когда ребенок здесь, под присмотром врачей, а не через неделю, намыкавшись, получив пару затрещин от мужа, которому совершенно не нужен младенец на шее.

Сегодня утром беседа была проведена и с этой новоиспеченной мамой. И, конечно же, безрезультатно.

– Девочка, но ведь это же твой ребенок. Ты его девять месяцев под сердцем носила!

– Меня муж выгонит прямо от порога! – молодая мать смотрит тяжело исподлобья, – Когда я с двумя младенцами на руках? Под мост ночевать? Ну, так это в июне можно, а не в ноябре!

Заведующая только разводит руками. Она даже не может сказать, что у нее с этой девочкой разные ценности. Какой ребенок дороже? Этот, что едва родился, или тот, что у нее уже бегает по дому и нуждается в тепле и заботе? Предпринимает последнюю попытку.

– Девочка, но есть же у тебя кто-то? Мама-папа, родственники, друзья? Неужели не к кому временно прийти? Да и кто тебе сказал, что муж выгонит? Это же его сын.

Взгляд у ее собеседницы злой. Взгляд человека, которому ковыряют в свежей ране, не принося пользы. Если и есть чистая дистиллированная ненависть, то она выглядит именно так, как сейчас смотрят на нее светлые глаза с темной каймой по радужке.

– Тетя, ты что вообще о жизни-то знаешь? – выплевывает в нее женщина в больничном халате, – Родители? Это папашке-алкашу я что ли нужна больно с парой спиногрызов на горбе? Ему, если кто и нужен, так еще одна рабочая сила, которая деньги на соседскую самогонку будет поставлять в семейный бюджет! Или моей мамашке, что нас четверых от этой пьяни-срани понарожала и выпихала в мир, как только по закону можно было от дома отлучить? Родственники? Бабка в глухой деревне или все мои непутевые братья-сестры. То-то им радость будет принять на постой меня с выводком! У меня квартира! Муж непьющий. Отец у дочери, который на нее не надышится! Вы мне все это променять предлагаете на что? На верещащий кулек, которого я не видела и видеть не хочу?!

– Что ж этот золотой отец у тебя так избирательно любит своих детей? – ядовито интересуется заведующая, – Не боишься, что он и дочь однажды в детдом направит, когда в папу играть надоест?

– Не направит, – коротко отвечает девушка

– Сына же отправляет, – продолжает расковыривать врач.

– Не его это сын! – устало закрывает глаза роженица.

После такого заявления и ответить-то нечего. Вот так годами работаешь, думаешь, что живешь полной и интересной жизнью, а потом – раз, и понимаешь, что некоторые умудряются романы крутить с годовалыми детьми на руках. Беременеют от любовников. Рожают… Отказы пишут. Не жизнь – фейерверк!

Зав. роддома сцепляет руки в замок и отворачивается к окну:

– А у этого ребенка отец тогда что же? Где он вообще?

– Ветры злые унесли! – огрызается ее пациентка

– Весело, – негромко в метельное окно произносит женщина в белом халате.

– Ага, я как полгода назад узнала, так до сих пор и смеюсь, – горько отвечают ей с больничной кровати.

Сосны за окном теряются в белой замети. В палате висит тишина, недобро разделяя двоих. Еще одна попытка найти выход:

– А он знает? – заведующая разворачивается к той, чьего сына помогла привести на свет всего несколько часов назад.

– Знает, – морщится светлоглазая на больничной койке, – Так знает, что лучше б не знал.

В конце концов врач получает резюме, после которого дальнейшие разговоры явно становятся бесполезными:

– Тамара Владимировна, у меня хороший муж. По-настоящему хороший. Он меня простил. Не вышвырнул из дома. Не отсуживает наш дочь и даже готов продолжать жить семьей. Но условие только одно – ублюдка, который родился, в его доме не будет. Не травите вы меня! И так тяжело! Но либо у меня будет семья, муж, у дочери хороший отец, либо я мать-одиночка с двумя на шее и с непонятными перспективами. Я приняла решение. Вечером муж придет, мы напишем отказы, и я выписываюсь к дочери. Здорового младенца почти наверняка усыновят быстро. Он про меня и думать не будет.

– А ты про него? – спрашивает женщина у окна.

– А я забуду! – упрямо откидывает темную прядь полулежащая бледная девочка, измученная этим разговором.

В две руки мужчина и женщина с одинаковыми кольцами на правом безымянном пальце вписывают данные в заявления об отказе от родительских прав. Дорогое мужское пальто, небрежно брошенное на спинку стула, ненавязчиво демонстрирует статус семьи.

****

Двумя этажами выше, над кабинетом заведующей, в предродовой тихо капает в вену очередная порция какой-то целебной жидкости. Женщине под капельницей не спится и даже не дремлется. Красные от недавних слез глаза перебегают со светильника на светильник.

Кругленькая акушерка вбегает в палату, поправляет капельницу и видит заплаканное лицо подопечной:

– Чего ревешь? – бодро интересуется она.

– Не хочу кесарево, – шмыгает носом женщина под капельницей.

– Боишься? Так Анна Андреевна у нас хирург-золотые руки. И белошвейка. Ты и не заметишь разницы между “до” и “после”, – смеется почти девочка в медицинской униформе, суетясь по предродовой.

– Неправильно это, – упрямо мотает головой беременная, – Баба должна сама рожать.

– Неправильно от своих детей бабе отказываться, а рожать правильно здоровых и без смертельного героизма! – фыркает акушерка, – А то вон сидят у нас сегодня двое, отказные пишут.

– Сразу две отказнцы? – удивляется будущая мать, – Дети что ли настолько больные?

– На голову больные, что она, что муж ее, а ребенок у них – отличный здоровый пацан, – заявляет шаровая молния, крутящаяся вокруг койки.

– И чего это они тогда? – удивляется женщина под капельницей.

– Муж считает, что не его ребенок, – морщится акушерка.

– Сильно! – доносится из кровати, – Хорошо, что я не замужем. Выбирать не приходится.

– Веселая ты, – смеется девушка.

– Ага, последние 35 лет, как гляну на себя в зеркало, так веселюсь, – улыбнулась беременная.

– Могу зеркало принести, чтобы веселилась, а не ревела? – предлагает акушерка.

– Добить меня хотите? – хохочет будущая мать, – вот отойду от анестезии завтра после операции и посмотрю на себя.

***

– Эти вопли я теперь буду всю жизнь слушать? – сквозь счастливую улыбку ворчит женщина на операционном столе, пока ей подносят недовольного сморщенного младенца, орущего с силой предельных для здоровых ушей децибел.

– Здоровые легкие у девчонки, – через маску шутит хирург, – Придумали имя-то ей с мужем?

С хирургического стола раздается негромкий смех:

– Да что же вы меня третью неделю пытаетесь свободы-то лишить, Анна Андреевна! А дочку Валей назову. Красивое имя.

За окном яркое солнце приветствует жизнь, что только что начинается для двоих, пока умелые руки хирургов стягивают края разреза над лобком косметическим швом.

Да чтоб покрылись оловом злые языки

Ангел – ничего – всё! – знающий,

Плоть – былинкою довольная,

Ты отца напоминаешь мне –

Тоже Ангела и Воина.

Может – всё мое достоинство –

За руку с тобою странствовать.

– Помолись о нашем Воинстве

Завтра утром, на Казанскую!

Марина Цветаева

Уже не меньше четверти часа Вероника Азарова смотрит на экран смартфона, который то и дело гаснет, но она его вновь “оживляет”. Кричащий заголовок выбивает почву из-под ног. “Королева летнего холода в любовном треугольнике. От кого директор самой большой сети мороженого и молочных десертов родила дочь?”

Именно в этом состоянии ее и застает их технический руководитель и больше десятка лет самый преданный ей и делу человек, вернейший из друзей, Серега Смехов.

– У нас что-то плохое? – задает вопрос старый товарищ.

– Да вроде все как обычно, – возвращается к реальности Азарова.

– А что ты сидишь с таким выражением, будто все морозильники на производстве сломались одновременно? – удивляется Сергей.

В очередной раз разблокировав экран, Вероника показывает ему желтушную статью, которая открыта в браузере.

– Фото хорошее выбрали, – замечает Смехов и тут же возвращает телефон женщине.

– Фото мне тоже понравилось. То, что под фото – нет, – вздыхает шатенка и карие глаза снова устремляются на телефон.

– А вообще, доктор, откуда у вас такие картинки, – Сергей присаживается на стул напротив, – Я к тому, что… Ты зачем эту каку нашла и читаешь?

– Дочке в WhatsApp кто-то скинул. А она мне перебросила, – еще раз вздыхает Вера.

– И что? -коротко вопрошает друг.

– И то! Ребенок думал, что папа в Америке и, конечно, тоже не золотой человек, возможно, но все же не эта гадость. А теперь придется что-то говорить, объяснять. Не знаю, – глаза наполняются слезами.

– Я тебе скажу по секрету, – замечает мужчина, – родителям дано неотъемлемое право врать детям в тех вопросах, которые последних не касаются.

– Получается, касаются, – совсем сникает Азарова.

– Вообще-то, нет. У нее разве есть претензии к тому, как она живет? Может, она нищая, а ты скрываешь от нее отца-миллионера? Или ей срочно нужна почка, а ты злостно утаиваешь кровных родственников? Нет, я понял! Она лишилась всей родни, и только отец спасает ее от неминуемого детдома?

Сережа придумывает какие-то настолько бредовые ситуации, что становится смешно, а это раздражает, так как мешает самобичеваться.

– Да при чем тут это? – злится на его треп Азарова.

– А при том, что вот это все и правда ее могло бы касаться, а с кем ты проводила страстные ночи за год до ее рождения – не ее дело, – слова Смехова логичны и циничны, – Я надеюсь ночи-то были страстными?

На лице мужчины появляется заговорщическая улыбка.

****

Двенадцать лет тому назад

Над горами Пьемонта, зацепившись за вершины, небо разворачивает звезды. Гарессио погружается в мягкую темноту. Двое бредут по узким улочкам в обнимку к небольшой квартирке, сдаваемой внаем.

Мужчина прикрывает девушку своим плащом, а она обвивает его талию тонкой изящной ручкой. Мир свернут до двух стучащих близко-близко сердец. Говорить ни о чем не хочется. Достаточно того, что они вместе, под этим звездным небом, в этой вечно прекрасной стране. И впереди еще неделя ничем ненарушаемого счастья.

Оба знают, что, как только закроется дверь в квартиру, они прижмутся друг к другу и их тела заведут нежный и неспешный диалог, который потечет от губ к губам, от рук по коже тела. Будет признанием в желании чувствовать другого все ближе. Призывом стать одним целым. Продлиться навсегда в вечности вместе. И два тела будут приветствовать возможность совместности в поколениях то сладким бормотанием, то короткими вскриками, то вздохами, призывающими не отступать второго.

И будет тишина сокровенных минут после, дабы не потревожить нежность, укутывающую их в объятиях друг друга.

И потом будет утро, начинающееся еще до пробуждения. Первым прикосновением. Первой молчаливой просьбой о близости и первым ответом на нее в теплом полусне. И день рядом. И вечер под одним плащом.

****

– За эти ночи мне сейчас и отвечать, – огрызается Вероника.

– Как будто бы было б лучше, если бы их не было, – пожимает плечами Сергей.

– Было бы лучше, если б они никого не интересовали!

Женщина снова утыкается в статью на смартфоне. Смехов отбирает у нее трубку и закрывает вкладку с кричащим заголовком.

– А они никого и не интересуют, – замечает мужчина.

– Я вижу, – ехидно кивает его подруга на экран.

– Эта статья интересна очень скучающим людям ровно столько, сколько займет времени на прочтение. Ну, хорошо, потом они еще пять минут потратят на обсуждение. И забудут. Никому не интересно, кто с кем спал. Интересно, что есть ты и что это именно ты с кем-то спала.

– От этого мне резко полегчало! – ядовито отметила Азарова.

– Должно бы. Если б ты поняла, о чем я, то полегчало бы. Людям все равно, что обсуждать. Не будь у тебя ребенка, они бы обсуждали цвет твоих трусов. И также назвали бы тебя шлюхой, если б захотели. Оборотная сторона славы. Ты всегда кому-то не нравишься. Или слишком нравишься.

– Ты мне предлагаешь все это дочери сказать? – замечает Вероника.

– Так, а почему бы и нет? – кивает Сергей, -Про пестики и тычинки она вроде уже должна знать по возрасту. И еще, Вер, ты, конечно, дочери этого не говори, но у каждого второго мужика в этом мире есть, о чем вспомнить, что соразмерно твоим жарким ночам. Мужчины в результате не рожают детей и этим защищены от излишнего любопытства. И это удобно, но есть одна проблема…

– Пока не вижу проблем, – грустно улыбается женщина.

– Мужчины не рожают детей. Им никогда не удастся заглянуть в глаза своему ребенку и вспомнить, какими были те самые ночи. Особенно, если ночи были прекрасны. Для мужчины реальность заканчивается с рассветом и расставанием, – внезапно грустно улыбается Сергей.

– Никогда не думала, что ты настолько романтик, Смехов, – Вероника вглядывается в друга и тут ее осеняет, – или ты о чем-то личном?

Такой откровенный взгляд не нуждается ни в каких комментариях, но Сережа все-таки говорит:

– По крайней мере, дорогая Вероника Михайловна, я ничего не подтверждаю и ничего не опровергаю.

И эта фраза почему-то закрывает все метания Веры. А в их тандеме появляется еще одна общая связь, скрепляющая союз двух хороших людей.

Углы и линии

Не исчезай. Исчезнуть можно вмиг,

но как нам после встретиться в столетьях?

Возможен ли на свете твой двойник

и мой двойник? Лишь только в наших детях.

Не исчезай. Дай мне свою ладонь.

На ней написан я – я в это верю.

Тем и страшна последняя любовь,

что это не любовь, а страх потери.

Е. Евтушенко

Проходит еще один день. От «привет» до «пока». Неспешно, никого не тревожа. Проходит.

Часы, поставленные на пять минут первого ночи, давно прозвонили. Он встал и ушел. Проходит еще одна ночь.

Босые ноги шлепают по холодному линолеуму, кофе сплеснулось на дрожащую руку. Рыжая кошка выгнула спину и потерлась о ноги. Время двигалось мимо. Все было сказано. Даже то, что молчалось уже не один год. Он просто встал и ушел. Закончилась часть жизни. И казалось, что закончилась сама жизнь.

Потек через людей новый день. Проблемы, решения. «Здравствуйте» и «до свидания». Птицы чирикали о своем. Машины гудели о своем. Часы отбивали время. Время лгало, что оно такое же, как в самом начале суток. Такое же, как в две, три, четыре минуты первого ночи. Но время изменилось. Боль от кофейного ожога чувствовалась слабее. Занозы слов были острее и ядовитее. Кошка двигалась быстро. Слишком быстро. Время ползло чересчур медленно.

Травиться – пошло. Вешаться – мерзко. Резать вены – больно. Прыгать с балкона – страшно. Просто сидеть и считать секунды. Выписывать пальцем на полированной столешнице первые буквы его имени и фамилии, округло и остро из черточек и линий, завязывая вензелем.

Телефон. Кому нужна эта пошлая плоская игрушка. Телефон. Звонит, и что-то кому-то от тебя потребовалось. Округло и остро, линии и черточки. И к черту все звуки. Голоса, звонки, мелодии. Округлые линии его имени, острые углы фамилии. То, чего нельзя делать всерьез. То, чего никогда не произойдет. Острые черточки твоего имени, углы его фамилии – на одной строчке, плотно прижатые друг к другу.

«Ничего не было. Не было. Не было!» И только не понятно – это о месяцах «до» или о часах «после». Встать и уйти. Спасибо. До свидания. Прощай. Не нужно слез. Слез не получалось. Получалось взять ручку и начать на полировке стола выскабливать линии и черточки, углы и округлости, твои и его. Получалось поставить руку под кипяток воды из-под крана и смотреть, как начинается ожог. Получалось одеться и пойти на улицу, переходить перекрестки на «красный». Не получалось синхронизовать свое время с тем, которое было у всех. Получалось молчать. Смотреть в стену и молчать. Не получалось отвечать на сочувствие. Получалось идти ночью через пустой город, подходить к его подъезду и стоять, не понимая, зачем пришла.

Проходит еще один день. От «привет» до «пока». Неспешно, никого не тревожа. Проходит.

Часы, поставленные на пять минут первого ночи, давно прозвонили. Больше некому вставать и уходить. Горячий кофе остыл и стал мерзкой жижей. Рыжая кошка больше не ходила по комнате. Кто-то забыл закрыть окно и мело тополиным пухом. Звонил телефон. Время шло своим чередом. Чья-то жизнь продолжалась. Черточки и линии, округлости и углы, его и твои. Как всегда, не рядом.

Потанцуем?

Я ухожу, и нет

Ни меня, ни нас.

И обычный свет успокоил так,

Как ни я, ни ты.

Крик где-то в тишине.

Не зови меня – я не повернусь

И прости меня,

Больше не вернусь

М. Фадеев

Игры разума на лезвии ножа. Потанцуем? Двое идут мимо – через мир, через грани, через двери. Начинается самая сложная игра. Там за сердцем потом будет больно. И что-то оборвется. Нет, она не ищет любви. Ей уже не нужно. Сквозь нее течет время. Нет, он не ищет любви. Ему было уже страшно и больно. И мир рухнул. Они покачиваются на тонких мостках.

–Ну, давай потанцуем! – смеется он.

Мостки качаются. Нет, это не любовь. Ведь у нее все есть, а ему ничего не нужно. Это степной волк играет в бисер.

Сейчас. Сейчас. Сейчас. Она ему все расскажет. Так как удобно ей. И пусть он не поймет. Мостки качаются. У него от футболки пахнет одеколоном. Едва-едва. У нее в волосах остался запах духов. Молчание. Тела движутся сердца ведут диалог. Нет. Сердца просто говорят. О разном.

«Ты хорошо танцуешь».

«Как плохо, что все так безразлично».

«У тебя мягкое тело».

«Почему ты не так, не тут, не в той мере».

«Я тебя поцелую»

«У тебя нежные губы».

Мостки качаются. И больше нет танца. И тела уже все понимают. И сердца молчат.

Ах, она его не любит. Ну, кто он ей? Чужак. Чужак! ЧУЖАК! О, он с ней отдыхает. Ну, кто она ему? Никто. Никто! НИКТО!

Тело в тело. Где-то совсем близко край. Тело в тело. Сейчас он сделает еще шаг, и они рухнут. Вниз! Вниз! Вниз! Она кладет голову ему на плечо и чуть подталкивает назад. Путешествие окончено. Путь пройден. Она его не любит. Он ее не любит. Они это сказали всем. Они это сказали друг другу. Но там в полете, вцепившись в его плечи, она знает только одно, что сквозь нее течет время и она его отдаст этому глупцу, который боится, который уже нашелся, без которого время перестанет течь сквозь и снова побежит мимо.

Игры разума на лезвии ножа. Чтобы даже случайно не обмолвится словом. И только сердца ведут диалог. Нет, каждое говорит о своем.

«Ты меня не любишь».

«Ты меня не любишь».

«Мне с тобою хорошо».

«Мне с тобою лучше всех».

«Пожалей меня».

«Ты сильнее, за тобой будущее».

«Пожалей меня!»

«Ты сможешь все!».

«ПОЖАЛЕЙ МЕНЯ!»

«Сегодня мне жаль, что я так не смогу! Я уже никогда не смогу!»

Это просто игры разума на лезвии ножа. Если кто-то поранится, то с кровью откроется. Она уже не ищет любви. Она любит его. Он уже не ищет любви, потому что она любит его. И они очень аккуратно движутся к краю лезвия, на острие. Там она только раз спросит его:

«Чем я тебе не подошла?»

Там только раз он скажет ей:

«Прости! Ты должна пережить!»

Там она запретит времени струиться сквозь нее. И закончит игру, обрезавшись об острый край. С кровью выйдет боль. С кровью выйдет страх. Только любовь останется и столкнет ее в бездну. Одну.

Мы вернемся туда, где и травы врачуют

И дай нам, Господи, пожить, друзья мои,

Без революции и без войны.

И чтобы в жизни, с горками и с ямами,

Друг другу были мы всегда верны.

Дружба – это круглосуточно,

Хоть пожар, хоть урожай.

Это чувство не рассудочно:

«Одевайся, приезжай!»

О. Митяев

Где-то за Улуганом притулилась сыроварня с парой домиков для гостей. Во дворе журчал торопливый ручеек, по бережкам которого алтайское разнотравье дурманом запахов сводило с ума.

Две женщины средних лет сидели за деревянным столиком в беседке и молча смотрели на горные вершины на горизонте. Говорят, что известному человеку не спрятаться. Ерунда! В России может прятаться кто угодно и на любой срок. А на Алтае и на целую жизнь.

Этим двоим жизнь была не нужна. Им была нужна неделя. Неделя без телекамер, телефонных звонков, разговоров с журналистами и выстрелов фоторепортеров. Маленькая сыроварня полностью удовлетворяла их пожеланиям к игре в прятки с миром уже который год подряд. А когда-то давно, до известности, можно было просто сидеть в ресторане Сочи или Москвы и говорить о том, о чем пожелает душа. Давным-давно. В позапрошлой жизни. Там, где еще не было поспешных браков не с теми мужчинами, судов по опеке за детей, первых мест на международных конкурсах, танцевальных конкурсов, отношений с танцорами, певцами, хореографами (таких "сладких" и всем интересных), прогремевших неожиданно на весь мир громче побед, помоев на голову из СМИ. Не было этой тошнотворной славы, которая неизбежно приходит следом за успехом.

Они познакомились в середине 80-х, в одном из пионерских лагерей, куда обе попали по странному стечению обстоятельств, и где вовсе не должны были находиться, ни коренная москвичка, ни сибирячка. Может быть, так судьба и сводит нас со своими людьми, складывая неожиданно паззл из деталей, которые никогда не должны были попасть в одну коробку.

У москвички были темные глаза, кудрявые черные волосы и тоска по невозможности из-за травмы попасть на летние сборы со своими. Они приехала грустить по пропущенному танцевальному сезону. У сибирячки была русая копна, несносный озорной характер, полное пренебрежение к правилам и отец-военный, который просто хотел месяц покоя от своей шебутной доченьки. Хорошо, пусть 21 день. Хоть что-то, скажу я вам, если у вас растет помело с шилом в заднице. Так они и встретились.

– Александра, – чуть склонив голову к плечу, представилась москвичка.

– Света, – не отводя насмешливых глаз, ответила сибирячка.

Это был самый занятный для обеих сезон в летнем лагере. И каждая получила свою дозу веселого удовольствия от нарушения правил и умения им следовать в своих интересах. Они сошлись: вода и камень, стихи и проза, лед и пламень. Не столь различны меж собой.

Светка презирала любые нормы и законы, если они шли вразрез с ее желаниями. Преград она знать не знала и видеть не желала. Настойчивая, как маленький танк, Света шла к цели и не успокаивалась, пока не доходила. Если в результате ей задуманная авантюра грозила смертью, то смерть должна была подвинуться и не мешать Светлане Александровне.

Тишайшая Саша никогда не спорила с правилами. Она их просто внимательно читала. Вникала. Принимала и обтекала, как вода обтекает слишком твердую горную породу, прокладывая русло в более мягкой и податливой. Терпеливо и упорно, не пререкаясь с писаным и не обращая внимание на неписаное. И если в результате задуманная авантюра грозила смертью, то у Алекандры Георгиевны был список пунктов правил, по которому смерть обязана была в данном случае подставить спину и дать ей взобраться на вершину, не причинив вреда.

С этого начались их отношения, которое потом уже и дружбой-то было бы назвать сложно, так переплелись, сцепились души, почти сплавились в одну общую. Это было родство. Оно не требовало никаких публичных деклараций и избегало пристального внимания посторонних. Пережив 90-ые, пробивая собственными характерами 2000-ые, став теми, кем они обе стали, женщины держали в тайне от любопытных глаз факт своего близкого знакомства. В прошлом году это внезапно оказалось весьма выгодно.

Карантин убивал всю намеченную подготовку к танцевальному сезону. И самое страшное, что при соблюдении тех мер, при которых когда-нибудь (когда?) их запустят в залы, Александра могла проводить классы только при условии, что в сутках будет часов 30. При этом спать в эти 30 часов ей не придется.

– Свет, где взять паркет? – прилетает сообщение в 10 вечера.

– В строительном магазине, – логичный ответ под знакомой ничего не значащей для посторонних аватаркой и надписью “С”, за которой скрывалась знаменитый продюсер.

– Ха-ха… А для тренировок?

– Нигде. Карантин над землей, карантин!

– А потом? У меня их несколько десятков. Я почитала планируемые ограничения. Мне никогда не успеть провести подготовительный сезон.

– Ну, у нас пока олигархи своих мажоров не набежали тренировать. Могу взять часть твоих.

– Бесплатно?

– Ха-ха. Не смешно шутишь, дорогая.

– И что я родителям скажу? Залов нет, но есть вон там – у черта на куличках. Гоняйте за свои деньги. А, да! Тренера там тоже нет.

– Женька готов начать тренерскую деятельность.

Прекрасный бальник, окончив карьеру, женившись на Светочке и помыкавшись в шоу-бизе, наконец решил вернуться к истокам. Жена-продюсер с готовностью поддержала начинание, подарив супругу школу в элитном районе.

– А тренерская деятельность готова к тому, что Женька начнет?

– Не будь сукой, он мой муж все-таки!

– Как муж, я уверена, он неоценим. Но быть тренером ему это вряд ли поможет!

– Ладно… Что тебе надо от этой жизни, Сашк?

– Чтобы на один сезон часть разбежалась, а потом вернулась как ни в чем не бывало.

– Тренера дашь?

– Любого из второго состава. Не жалко.

– Ладно. Тогда сиди тихо и не мешай.

Амбициозный Кочетков из помощников сдался первым под Светкиным напором. Танк он и есть танк. А дальше было делом техники. Пара из младших-перспективных, призерка последних мировых этапов партнером, а потом и влюбленная до самозабвения в себя и жаждущая очаровать красавчика-тренера чемпионка турнира всех континентов, естественно, тоже с парой. А дальше внезапно замерло.

– Сашк, дай номер своего гипнотизера! – прилетело однажды вечером.

– Не поняла!

– Они у тебя заговоренные. Я им и деньги, и славу, и лучшие в стране условия, а там хоровое пение: “Спасибо, мы у Александры Георгиевны остаемся”. Я хочу этот гипноз! Озолочусь на нем с нашими эстрадными проститутками!

– Свет, это любовь!

– Иди в баню! Все любят только одно – деньги! Уж я-то знаю!

– Даже ты?

– Я в первую очередь!

– Даже я?

– Ненормальные не в счет!

– Я тебя тоже люблю, королева! Микитенко с Грибовым и Боброва с Гелурия – уже большая польза. Спс.

– Да, подавись!

****

И вот прошел год. Все карты снова в колоде. Две женщины средних лет сидят в тихом дворе алтайской сыроварни и смотрят на закат.

Александра кладет свою руку на ладонь Светы, которая тут же разворачивается, и их пальцы переплетаются. Тишина над миром плотная, словно одеяло, укрывшее от суеты большой жизни.

– Сын с девочкой своей играют в молодую семью, – негромко рассказывает Саша.

– Да и пусть. Взрослые ж люди, – эмоционально одобряет Света

– Да уж, 18 лет! – фыркает в ответ ее собеседница.

– Мне было 15, когда я эти игры начала, – пожимает продюссерша плечами

– Светочка, о твоей темной и бурной личной жизни знает каждая собака в этой стране, – хохочет Саша.

– Так хорошая ж личная жизнь! Четверо детей! – возмущается Светлана

– Это точно! Только ты можешь измерять перипетии отношений количеством полученных разнообразно детей, Светк! – восхищается Моргунова

– Ну а что? Я их всех люблю. Я даже Женьку люблю, хоть он и балбес, конечно. Зато доверчивый. Искренне верит, что мы переманивали звезд, – доверительно сообщает Светлана

– Я уж думала, он актер хороший, а ты его просто не посвящаешь в планы, – качает головой Саша.

– Меньше знает, крепче спит и искреннее реагирует, – отрубает блондинка.

Цель вижу, препятствий не замечаю. На правила плюю. Танк он и есть танк.

– Любит он тебя, Светка! – мечтательно говорит Моргунова.

– Деньги он любит, Саш, – сурово отзывается ее подруга, – все любят деньги!

– Даже ты?

– Я в первую очередь!

– Даже я?

– Ненормальные не в счет!

По склону алтайской горы в сторону Чуйского тракта летит дружный женский смех. Одну неделю в году можно смеяться вместе и не думать о том, что кто-то уже строчит репортаж, в котором Александра Георгиевна посмеялась над Светланой Сергеевной. Или наоборот.

Но, Счастье мое, будь, просто будь…

За эти слезы, чистые, как снег,

Спасибо

За миллиарды человек,

Спасибо

Земфира

Стайка разношерстных спортсменов вбегает в холл гостиницы олимпийского комплекса. Маленькая темноволосая девочка с личиком куклы-ребенка и взрослыми пухлыми губами что-то рассказывает, блестя темными влажными глазами. Парни-гимнасты смотрят на нее завороженно, тем сильнее наслаждаясь общением, чем очевиднее, что перед ними еще, в сущности, дитя. Более того дитя, активно опекаемое тренерским штабом, чтобы нечаянно никто не обидел и, что уж там, не слишком отвлекал молодую надежду художественной гимнастики.

Девушка внезапно осекается, стоя с товарищами у лифта, куда-то внимательно смотрит, а потом говорит:

– Ребят, поезжайте без меня. У меня дело.

И, отмахнувшись от вопросов сокомандников, углубляется дальше в тишину дневного гостиничного холла.

– Ян, чего это с ней? – удивленно спросил один из парней.

Тохтахунова, одна из подруг и соперниц уходящей от лифтов девушки, проследила направление движения своей подруги-соперницы, увидела сидящую тренера и, успокоившись, сообщила:

– Наверное, что-то Ирине Витальевне хочет сказать.

Свой ответ Яна сопроводила кивком головы в направлении худощавой брюнетки, сидящей в одном из кресел на отшибе.

Гимнастка подошла ближе к креслу, где прикрыв усталые глаза, сидела ее наставница. Лицо было измотанным, а, судя по закушенной губе, женщина боролась со слезами:

– Ирина Витальевна, у вас все нормально?

Легким прикосновением к кисти женщины спортсменка обозначила свое присутствие.

Строгая брюнетка открыла красные глаза и тихо ответила:

– Нет, Гель, не все. Мамины результаты анализов пришли. Плохие, – посмотрела на напряженное лицо ребенка, улыбнулась через силу, – Да, ты не переживай. Я сейчас успокоюсь.

Геля постояла еще немного, а потом решительно села в кресло рядом с тренером.

– Ты чего, Вавилова? Иди отдыхай, – удивилась женщина.

– Нехорошо, Ирина Витальевна, когда человек в плохом состоянии – один. Я немного посижу тут.

Тренер смотрит сквозь холл, не концентрируясь ни на чем, и отвечает:

– А если человек хочет быть один?

– Но вы же не хотите? – слышит из кресла рядом.

И обе замолкают. Время кружится вокруг ламп дневного света, стекла столов, темных кресел.

– Мне надо сыну написать про результаты, а я не могу, – вдруг говорит усталая брюнетка.

– Ирина Витальевна, давайте я вас своим чаем напою? Мне бабушка с собой дала, сказала, что он придает сил и уверенности.

– Допинг, стало быть, – Геля видит веселый взгляд и на мгновение Ирина Витальевна становится собой.

– Психологическая поддержка, – смеется Вавилова.

Женщина тяжело поднимается из кресла и отвечает на предложение:

– Давай, наверное, и правда чая, Гель. Куда-то уже все равно надо двигаться.

В номере на двоих с Тохтахуновой, которая убежала смотреть к парням кино, Геля заваривает травяной чай своей бабушки, а заслуженный тренер тихо сидит на стуле и наблюдает за ловкими руками подопечной, повторяющими привычные действия.

– Хороший ты человек, Вавилова, – негромко говорит тренер.

– Маме будет приятно знать, что вы так думаете, – улыбается девушка, – и папе.

– И бабушке, и дедушке, и всем, – дополняет Ирина.

Геля кивает головой.

– А Тохтахунова где? – интересуется тренер.

– Нас мальчишки кино смотреть позвали, наверное, у них, – первую заварку Геля ловко сливает и снова наполняет миниатюрный заварник кипятком.

– А ты почему кино не смотришь? – улыбается Ирина Витальевна, продолжая наблюдать за шаманством над чаем.

– А я чай завариваю, – негромко отвечает девушка.

В комнате тихо и внутренне очень светло. Хочется окончательно размякнуть от этой бесконечной легкой тишины.

– Янку тоже чаем поишь? – спрашивает женщина, когда перед ней в кружке появляется горячая ароматная жидкость.

– Когда она хочет, пою, – даже голос Гели сейчас умножает тишину мира.

– Не боишься, что этот чай ее сделает чемпионкой? – это провокация, но почему-то женщина уверена, что на Ангелину такие провокации не подействуют.

– Вы же сами учили, что чемпионами нас делают чистые выступления. Чай – это только чай, – и снова вокруг светлая тишина, которую невозможно сморщить никакими сомнениями и обидами.

– Так и что будешь делать, если выиграет “золото” она? – тренера из Ирочки, как последние лет двадцать ее звала только умирающая сейчас мама, не выключить так просто, даже трагическим осознанием, что война с раком родного человека почти проиграна.

– Грустить буду. Злиться на себя, – задумывается Геля, а потом вдруг весело улыбается и продолжает, – но это ж только если она выиграет. А выиграть могу и я.

– А ты можешь? – хитро спрашивает тренер, хотя обе они прекрасно по сезону видят, что не только может, но и выигрывает, – Из благородных побуждений не напачкаешь в программах?

– Из благородных побуждений? Я не понимаю, – Ангел-Геля медленно пьет свой чай.

– Ну, Яна два года подряд перед олимпиадой брала все медали. Разве она не заслужила еще и олимпийское “золото”? – пытается ковырнуть женщина душу ребенка напротив.

– Если заслужила, то и без моего благородства выиграет, – пожимает плечами Вавилова.

– Умница, Ангелок, – весело одобряет Ирина.

Поднимаясь со стула, вздыхает:

– Хорошо с тобой, но надо сыну сказать про анализы, что-то решать с лечением… Да и работа никуда не денется.

Тренер будущей чемпионки расправляет плечи и покидает комнату.

****

Ноябрьский снег пролетает мимо черного окна кабинета. Ирина, медленно подбирая слова, пишет какой-то текст. От руки. На листе бумаги. Она очень надеется, что, дописав его, напечатав, выложив в интернет, наконец-то сможет окончательно забыть все, что происходило с прошлого лета по сегодняшний день. Скандальный “развод” с ведущей спортсменкой, смерть мамы, проблемы с оставшимися гимнастками, давление федерации и подозрения на допинг. Сегодня она смогла сесть и написать это, потому что неделю назад позволила себе на глазах у миллионов людей кусать губы, боясь разрыдаться, и отпускать свое прошлое вместе со своей чемпионкой.

Тихий стук в дверь прерывает окончание письма.

– Кто там? Войдите! – громко отвечает тренер.

В дверном проеме стоит ее юная победительница всего и вся. Совсем девушка. Красивая настолько, что глаз не отвести.

– Гель, что-то случилось? – задает вопрос женщина.

– Все хорошо, Ирина Витальевна, – девушка проходит в кабинет и встает у стола, – Как вы себя чувствуете?

Забавно, у нее уже сто лет никто не спрашивал о самочувствии, тем более так. С таким соучастием во взгляде.

– Держусь потихоньку, – кивает на лист бумаги, – пост вот хочу в инстаграм написать.

И внезапно протягивает Вавиловой листок с текстом.

Ангелина погружается в чтение, одновременно садясь на стул напротив стола тренера. По окончании возвращает со словами:

– Не стоит. Это жестоко.

– За Тохтахунову переживаешь? – криво улыбается Ирина.

– Вы будете читать комментарии, и будет очень больно, – тихо говорит девушка, – Дайте ране хоть чуть-чуть зажить, а потом делайте, как посчитаете нужным.

Тренер смотрит на девушку и произносит:

– Хороший ты человек, Вавилова!

И знакомо слышит в ответ:

– Маме будет приятно знать, что вы так думаете, и папе.

– И бабушке, и дедушке, и всем, – дополняет Ирина Витальевна.

– Точно, – с улыбкой соглашается Геля, стоя у дверей и собираясь продолжить путь по своим делам.

На той стороне стола, где только что сидела спортсменка лежит листок, исписанный почерком ее тренера. В свете лампы легко читается:

“Говорят, что Господь отмеряет свои дары и наказания по заслугам и силам. Боже, я говорю тебе спасибо и преклоняю колени за то, что огромный труд, мой и еще больше моих спортсменов и команды превратился в высший спортивный результат. И дай нам всем силы и смирения, Боже, перелистнуть эту страницу жизни.”

ВдохВыдох

Любовь до боли, смерть моя живая, жду весточки — и дни подобны годам. Забыв себя, стою под небосводом, забыть тебя пугаясь и желая.

Федерико Гарсиа Лорка

Вдох, выдох.

Бред. Показалось. Упорный взгляд, не ученический, не дружеский. Мужской. Так знакомый каждой женщине. Взгляд проверяющий. Взгляд предлагающий. Взгляд намекающий. Присваивающий и ждущий ответа, можно ли присвоить.

Вдох, выдох.

Широкий полукруг летящей ладони. Она ловит его за кончики пальцев, поправляет линию. Показывает как на макете, едва касаясь, обозначая линию. И снова взгляд. И легкое пожатие пальцами пальцев. Почти невзначай. Кружащая эйфория звуков и жестов.

Вдох, выдох.

Ночь нежна. Обнимает ее за плечи его руками. Тянет в себя. Роняет на темные от сумрака простыми. Тревожит губами. Ласкает руками. И ничего кроме темноты. Только не придумывай себе. Ничего не придумывай. Одна ночь. Всего лишь одна ночь.

Вдох, выдох.

Порядок и самоконтроль. Труд. Достижения. Премьеры. Легче. Веселее. Шути. Шути, черт возьми! Улыбайся чужим шуткам. Не жди ничего. Это только раз. Это просто секс. Никому из вас больше ничего не нужно. Ему не нужно! И тебе не нужно!!

Вдох, выдох.

Рука на локте, рука на талии. Плотно и близко, плечом в его грудь. Улыбайся. Ничего не происходит. Он ничего не имеет в виду. Просто камера направлена сюда. Смотри в камеру. Улыбайся публике. Аплодируй о всеми, с залом, артистами. Ничего не происходит.

Вдох, выдох.

“Вот и не знаю, то ли съехаться, то ли бросать ее. Как думаешь, Марин?”. Вокруг ничего настоящего, декорации, вокруг работа, вокруг жизнь. Младший товарищ спрашивает тебя о том, как поступить. Дай разумный совет. “А ты-то чего хочешь?” Хорошо. Пока справляешься. “Ну, она меня любит. Раньше бывало наоборот, и было понятно, что делать. А тут - не знаю”. Только дыши, ради бога, дыши. “Но это не так плохо, когда тебя любят. Попробуй. Не корову же проигрываешь”. Голос. Следи за голосом. Пусть в нем будет материнская улыбка, наставление. Покой и уверенность. “Ну, в принципе, ты права, конечно”. Отходит на середину сцены. Слава богу. Дыши. Напридумывала себе. А жизнь вот такая. Совет дала правильный. Понадеемся, что уживутся.

Вдох, выдох.

Господи, как хорошо, что есть кабинет, закрывающийся на ключ. Глаза не три, дура! У тебя еще репетиция, у тебя еще вечерний спектакль. Хочешь крысой-альбиносом красноглазым мотаться по театру? Поглядите, люди добрые, мужик меня бросил и не заметил! Он для начала и не заметил, что подобрал. Да не завывай ты!! Противно! На работе же! Убиваешься будто молодуха-невеста по погибшему суженому. Десять лет разницы не в твою пользу. На что можно вообще рассчитывать?! Где он, и где ты? У молодых жизнь молодая, свободная. Легкая. Твою станцию он проехал.

Вдох, выдох.

Пять утра. Уже занимается рассвет. Нужно спать. Хоть сколько-то нужно спать. От усталости пошатывает уже. Скоро падать на прогонах начнешь. Ай! Угол стола. Да что ж я никак не привыкну, что он выпирает?! Будет синяк. Сколько их появилось за последние две недели синяков? Не сосчитать. Бессонницы, мать ее. И с чего б? У боли только один пропускной канал. Если посильнее нажать на свежий синяк, то думается лишь о синяке. Не думается о рассвете, в котором двое. Там счастье. Там нет тебя. Потому что ты там, где боль. Ай! Да запомни уже про этот угол стола!

Вдох, выдох.

В Штатах нет столов с неправильными углами. Тут прекрасная погода. Счастье. Лето. Отпуск. В Штатах отличные острые бритвы. Если покрепче прижать у нежного места под локтем и длинно провести поперек руки, то останется только боль и не будет памяти. Длинные рукава розового лонгслива спрячут все, что не нужно показывать. В конце концов, шрамом больше, шрамом меньше. Не так ли? Пусть заживает дольше. И рубец останется навсегда. Как память о боли. Когда-нибудь и эта боль пройдет.

“Можно автограф?”- “Да, конечно”- “И фото?”- “И фото”.

Кто-то из поклонников небрежно сжимает пальцы на предплечии. Под самым локтем. Пластырь вжимается в рану.

Вдох, выдох.

- Are you okay?

- Yes! I’m okay.

Зимние цветы

И я скажу… но нет, не надо, -

Ведь я не знаю тихих слов.

И в этот миг я только рада

Молчанью ласковых цветов.

Черубина де Габриак

Она судорожно пыталась вспомнить. Как же называются эти цветы? Гвоздики, но только крупнее. Хризантемы что ли? Черт его знает! Вообще черт знает, что же происходит в ее жизни?

Ей тридцать. Тридцать это кому как. Оно вроде бы и немного. Ну, что такое тридцать, если жить тебе лет до восьмидесяти? Даже не середина жизни. Что такое – тридцать? Уже что-то сделано, но планов больше, чем свершений. Ей всегда казалось, что правильно в тридцать иметь планы, а не достижения. Может быть, и глупо, но интересно жить. Кто они, те, добившиеся к тридцати успеха в делах? Люди, которые уже от всего устали. Она еще нет. У нее много планов. Больше, чем достижений. Вот к сорока, это, да. К сорока захочется стабильности. Но это еще десять лет.

В сорок хорошо бы оказаться матерью и, возможно, женой. Как оказаться в сорок матерью, если не родить до сорока проще не задумываться. Что-то да получиться. Только вот этот глупый желтый цветок все осложняет.

Этот цветок стал символом отречения от своих идеалов и убеждений. Ну, то есть, не то чтобы она от них отреклась со всей душевной страстью и обратилась к новым высям. А фиг-то вам. Но вот возникла же эта желтая хрупкая напасть. И слова тоже: "Ну как же так… отношения есть, а цветов нет". Кто только дергал этого мальчишку за язык?

Желтый цветок, казалось, сочувственно кивал макушкой из бутылки. Может быть, он понимал ее, а может, этого мальчика. Все должно было быть легко. Его семья – защита от притязаний. Ее планы – защита от желаний. И вот… все как по нотам, кроме этого, покачивающего желтой макушкой над пластиковой бутылкой. Кстати, отсутствие ваз тоже было принципом. Из-за него желтый и кивал над полуторалитровой пластиковой бутылью из-под минералки

К тридцати обрастаешь огромным количеством принципов, привычек, мечт, в которых нет посторонних. А дальше важно не нарушать все эти принципы и привычки, чтобы радоваться сбыванию мечт. Оттого привыкать к внезапным цветам, незапланированным отношениям и слишком привязанным, а значит прочно в жизни, мужчинам становится слишком трудно. Ну вот, а теперь это… Желтое в середине февраля. Из ниоткуда… Точнее из рук того, кому по логике не полагается быть цветодарителем.

А цветы в феврале – это как-то даже слишком здорово. Здорово. Может быть, ну и пусть? Все ведь неплохо. И он пока что влюблен. Авось пройдет… Авось не пройдет… Отказываться от принципов полезно… один раз в тридцать лет. И как, елки зеленые, это желтый называется?

Все будет правильно, на этом построен мир

Займемся обедом, займемся нарядами,

Заполним заботами быт.

Так легче, не так ли? Так проще, не правда ли?

Не правда ли, меньше болит?

Не будем грустить, и судьбу заговаривать,

Ей богу, не стоит труда.

Да-да, господа, не авось, ни когда-нибудь,

А больше уже никогда.

Ах как это мило… Очень хорошо.

Плыло, и уплыло… Было и прошло…

"Обыкновенное чудо"

более всего в мире ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу

М. Булгаков

Десять лет с внезапного побега из чемпионской Дрим Тим тренера Морозовой для бвшей воспитанницы Елены Орловой прошли насыщенно. К моменту молчаливого прощания Лена уже не была вчерашней призеркой олимпиады и в целом мало кого интересовало, почему одна из участниц Морозова Айс Чемпионз покинула проект. Великая и ужасная Ирина Алексеевна Морозова то ли научилась прошлыми скандальными опытами обтекать неудобные вопросы журналистов, то ли и правда отнеслась к уходу любимой ученицы философски, но разжечь из искры пламя скандала не удалось. А за десяток лет все и вовсе забылось.

Год со второго ухода Лена Орлова проработала младшим тренером в одном из американских штабов. Душевная атмосфера и еще более душевный главный тренер, хотя, что скрывать, не в последнюю очередь он взял Лену, потому что хотел посмотреть на методику Морозовой, которая неизбежно проявилась бы в преподавании ее ученицы. Наверное, что-то увидел и позаимствовал. Тут уж Лене сказать трудно. С бывшими работодателями они пересекались временами на местных стартах. Мило беседовали. Обсуждали перспективы. Наставницу же Орлова избегала всеми силами.

После года адаптации началась долгая, самостоятельная работа. Мальчики и девочки, из которых надо выбирать на старте будущих чемпионов. Надеяться, что они и их родители окажутся достаточно мотивированными, чтобы многие годы идти к цели, оплачивая все подряд не только деньгами, но еще и нервами, здоровьем, временем. Фигурное катание - дорогой вид спорта во всех смыслах. Ученики текли сквозь пальцы водой, оставались единицы. Из единиц в итоге выросла вот эта девочка, стоящая сейчас возле мадам Орлоффа и ждущая рейса на Москву.

Второй этап ее первого гран-при. Кубок Ростелекома. Сама выбрала. И неизбежность встречи тоже выбрала сама. Вдруг показалось, что возвращаться под оценивающий взгляд так и незабытых глаз бывшего тренера больше не страшно. Теперь Лене было что предъявить в оправдание своего тихого побега. Точнее кого. Тренеру Орловой в конце концов выдали бриллиант чистой воды, который она гранила 6 лет и наконец получила идеально настроенный на победы организм.

И вот их первый взрослый сезон. И она сразу решила, что второй этап будет для них в Москве. Лизе Вон, ее золотой девочке, нужно пробовать себя среди по-настоящему суровой конкуренции российских “снежинок”. На их льду. Если Лене и Лизе повезет, то через два года, когда эта русская машина, управляемая несравненной Ириной Алексеевной, поедет собирать все золото фигурного катания на Олимпиаде, в их стройных рядах стоит искать место для пробития бреши. И важно, чтобы ее Лизавета могла дать бой. А там – чем черт не шутит. Может, и мы повоюем за свои медали.

Впрочем, ее истинные мотивы лучше всего определил муж: “Элли, – засмеялся он, подхватывая на руки младшую и прижимая к бедру старшую из дочерей, когда они стояли и прощались у дверей, – тебя, как алкоголика, потянуло в винный отдел лишь только появилась возможность зайти в супермаркет!”

Ленка расцеловала дочерей, щелкнула мужа по носу за такие шуточки и сбежала. Да, как алкаш к полкам с крепким алкоголем. Он слишком хорошо ее понимал все-таки. Но именно поэтому она и вышла в конце концов за него замуж и живет уже пятый год душа в душу, и даже совместная работа не утомляла, а объединяла.

Ее тянуло даже не в Россию. Ее тянуло еще раз увидеть ту, от которой она все прошедшие годы бежала, но все время хотела вернуться. Судя по новостям и роликам в интернете, Ирина Алексеевна царила, подобрав под себя российское фигурное катание полностью – от спорта высших достижений до шоу. Окружив себя командой учеников и преданных помощников, Морозова стала ледяным монументом, опорным камнем целой спортивной отрасли.

Весь полет Лена размышляла, где бы тренер нашла ей место, если бы тогда, в 22 году, Орлова осталась со своей “второй мамой”. И по правую, и по левую руку в тот момент уже были очереди желающих приблизиться. Лена не играла в эти игры. Она знала себя, свое место, и ни на что меньшее, даже временно, согласна не была. Спортсменке было нужно только одно место. И не в трудовом коллективе. Ее интересовал лишь уголок в сердце ее тренера. Тот самый, который был ее по праву с четырех лет. Не меньше.

От Канады до России мучительно долго лететь. Лиза вымоталась и единственное, на что была способна сегодня – разместиться в гостинице и отдыхать. Лена вымоталась не меньше, но у нее было более серьезное желание. И для ее желания нужен был автомобиль, навигатор на случай, если она забыла все же дорогу, и пара часов свободного времени.

Кое-что в этой жизни неизменно, наверное, чтоб не расшатывать опоры мироздания. В ее ледовой школе жизни даже парковка не поменялась. Лена выглядывает из шерингового автомобиля и вспоминает: цоколь и первый этаж – лед. Второй – залы. Третий – административные помещения. Там, в самом углу, кабинет Ирины Алексеевны. Маленький, без окон. Едва входит стол и три стула, да стеллаж под награды и фото. Наверное, теперь у Морозовой другой кабинет, а звук неумолкающей вытяжки слушает кто-то еще.

Темнота, тишина. Снег и дождь сыплются вперемешку неотличимые друг от друга. Орлова вздрагивает, когда распахивается в полумрак промозглого ноября дверь и из нее выходит худая женщина, накидывающая на ходу капюшон пальто.

Останавливается и долго всматривается в салон автомобиля, где сидит Лена. Вряд ли что-то можно разглядеть за стеклом темной машины, стоящей в 9 вечера на парковке, но почему-то кажется, что Ирина Алексеевна ее узнала и ждет, когда Орлова сделает первый шаг. Но никаких шагов молодая тренер делать не собирается. Совсем не для этого приезжала Лена сегодня к своей самой главной школе. Брюнетка не сомневается, что она видит недоуменное пожатие плечами своего бывшего тренера перед тем, как та развернулась и пошла к собственному автомобилю. "За погляд денег не берут, Ирина Алексеевна",- устало крутится в голове.

Все-таки они все удивительно хорошо воспитанные люди, размышляет Орлова, глядя, как в противоположном углу зала для разминки обсуждает что-то Команда Морозовой. Именно так, через зал, они поприветствовали друг друга легкими кивками голов и теперь стоят как приклеенные по своим углам, делая вид, что жутко заняты. Хотя, честно говоря, есть чем заняться. Особенно ей. Лиза вместо напрыжки на аксель делает какую-то белиберду. Конечно, этого никто не замечает. Вон морозовских тех.тренер, который саму Ленку научил половине, а то и двум третям того, что она умеет, специально отвернулся спиной, а сама королева Морозова чисто случайно, думая о своем, несколько раз задержала пристальный взгляд на ее девочке.

Теперь уже нет сомнений. Ей в спину действительно смотрят все то время, что она объясняет, где фигуристка допускает ошибки. И, как только оборачивается, натыкается на упорный взгляд Ирины Алексеевны. И не из тех людей ее тренер, которые будут отводить поспешно глаза. Женщина глядит долго и пристально. Через некоторое время уже вполне отчетливо пожимает плечами и переводит внимание на обсуждение собственных задач с коллегами.

И потом неразлучная команда идет на выход. Мужчины впереди, женщина, задержавшаяся возле своих спортсменок, с отставанием. Лена чувствует знакомую волну, которая захватывает полностью, когда ее, пусть бывший, тренер рядом. В этот момент она стоит будто оглушенная давно забытыми эмоциями и полным покоем, что всегда накрывал ее рядом с ее Ирой. Орлова даже не может сказать, слышала ли она на самом деле то, что ей говорила Морозова, проходя мимо, или ей, погруженной в забытые ощущения, телепатически передаются мысли наставницы: “Ты ей правильно объясняешь, но она тебя не понимает. Покажи. Доведи руками”. Когда молодой тренер возвращается в реальность, ее учителя уже нет рядом, а ученица продолжает штамповать брак. И остается только следовать совету. Подходить. Обхватывать руками, сливаться своим телом с телом спортсмена и показывать. Раз, второй, третий, пока Лиза не вспомнит – как.

Всю короткую Орлова шепчет одними губами, вряд ли Лизе, скорее себе: “Только не облажайся! Только не облажайся!” И даже аксель проходит без уценки. Совсем удивительно, что ее девочке дают промежуточное первое место. Такого ожидать в Москве при наличии двух фигуристок Ирины не приходилось даже в безумных мечтах. Счастливая Лена прижимает к себе Лизу и трясет, а та смеется, зажимает рот руками и обнимает Орлову в ответ.

В подтрибунных снова проходят мимо фигуристок Морозовой, в одной из которых узнается малышка, едва начинавшая в момент расцвета самой Орловой, проходят мимо всего штаба. И Ленка уверена, что Ирина Алексеевна улыбается, глядя на нее. Хорошо улыбается. Так, будто рада победе конкурентки.

****

В день произвольной все с самого утра не так. То ли Лиза и правда отравилась, то ли так сильно стрессует, но она безостановочно жалуется на тошноту и головокружение. Что хуже, ее и правда тошнит. Лена видит, что спортсменке ужасно плохо. Они пользуются всем доступными благами современной медицины, чтобы как-то купировать приступы рвоты и головокружение. Лучше становится с переменным успехом. А к выходу, кажется, что тошнит уже больше тренера, чем несчастную бедную Лизу, собравшую все, что в ней было в кулак, чтобы держаться эти четыре минуты на льду.

Эта девочка – чемпионка. Никто, кроме врача, маячащего за спиной Орловой, и самой тренера не видит, каких сил фигуристке стоит этот прокат. Но она держится. Без бонусов, но и без откровенного брака. Сразу за бортиком девочка наклоняется и по спазмам видно, что ее опять тошнит. Просто тошнить уже нечем. Медленно до Кисс-энд-Край, смотреть оценки и вымученно радоваться, потому что на настоящую радость сил – нет. Медленно до раздевалки. Там врач сразу же колет в вену капельницу с физраствором, уложив девушку на скамейку, и предупреждает Лену, что в ближайшие 30 минут той разумнее выпить кофе, чем испуганно кружить возле Лизы.

Ленка мечтает незаметно подохнуть от усталости, спрятавшись в углу, сбоку от кофейного автомата, кофе из которого ей совершенно не нужен. Откинувшись спиной на стену и закрыв глаза, размышляет, стоило ли тащиться бог знает куда ради призрачной возможности откатать этап с девицами снежной королевы. Ну, откатали. Выблевали всю душу и нервы.

Орлова поднимет тяжелые от усталости веки и буквально утыкается взглядом в ворот дорогого кашемирового пальто, а точнее в медно-рыжую прядь, которая лежит на нем. Поднимает взгляд выше. Ее Ира стоит почти вплотную. “Красивая!”,– констатация и всплеск очарованности. Взгляд сам собой ласкает тонкие черты знакомые с детства. Даже думать о возрасте, глядя на эту вечную женственность, кощунство.

– Вы третьи, сразу за нашими, – улыбается Ирина, – Орлова, ты вырастила чемпионку. Я тобой горжусь!

Морозова оттягивает безвольное тело брюнетки от стены и заключает в объятия. Лена тут же прижимается, утыкается лицом в пальто и теряется в давно забытых эмоциях. Ребенок в ней льнет к так надолго потерянному теплу. Пальцы вцепляются в отвороты дорогой одежды, к которой ее прижали знакомые руки. Дыхание становится коротким.

– Валим отсюда, пока не засекли, – шепчет Ира ей в самое ухо.

Ленка мотает головой. У нее Лиза, которую надо доставить в номер и убедиться, что с той все в полном порядке.

– Тогда в 10 в ресторане твоего отеля, – негромко назначает встречу снежная королева.

Объятия размыкаются. Они расходятся по своим делам.

****

А в мире и правда кое-что неизменно. Ира такая же тактильная, как и 10 лет назад. Все то время, что они сидят за столиком пальцы знаменитого тренера расслабляюще очерчивают ладонь брюнетки. Лена всегда любила эти прикосновения, получая от них, больше важного для понимания себя и их отношений, чем от любых слов и любых действий. Они встретились. Они рядом. И ладонь снова очерчивается уверенными и легкими движениями той, которая умеет быть твоим миром.

-----

«– Ну что же, теперь ваш роман вы можете кончить одною фразой!

Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам:

– Свободен! Свободен! Он ждет тебя!

Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил. Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным креслом. Над черной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами над пышно разросшимся за много тысяч этих лун садом. Прямо к этому саду протянулась долгожданная прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пес. Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то прокричал хриплым, сорванным голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он или смеется, и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным стражем по лунной дороге стремительно побежал и он.»

С прилетом!

Любили тебя без особых причин За то, что ты — внук, За то, что ты — сын, За то, что малыш, За то, что растёшь, За то, что на папу и маму похож. И эта любовь до конца твоих дней Останется тайной опорой твоей.

В. Берестов

Он устало потер переносицу и проворчал:

-С прилетом! Как прошло?

Она потопталась с ноги на ногу. Фыркнула саркастически:

-А как у нас всегда это проходит? Твой таможенник из святого душу вынет прежде чем пропустит. А я, между прочим, не святая. И ты, между прочим, отлично это знаешь. Ну, какого черта...

Он хмуро посмотрел на нее:

-Нахваталась там всякой гадости! ты же знаешь, у нас это возбранно вплоть до штрафных санкций. Не маленькая уже, поди. И не первый раз здесь. И не второй. Не буди лихо, пока оно в своем подвале тихо сидит. А то его стоит помянуть и тут же появится что-нибудь клянчить.

Она отмахнулась, дав всем своим видом понять, что кого-кого, а подвальных идиотов, таскающихся к шефу, чтобы лишний раз что-нибудь выпросить из бюджета на свои малоприятные и понятные нужды, она в расчет не принимает и собирается обеспечивать им икоту частую и сильную.

- Слушай, ты тут начальник или где? Скажи уже своему ключнику, что я вилок из вашего заведения не таскаю и с улицы блох не приношу. В прошлый раз столько продержал на выходе, что меня, натурально, там встречали при параде и во всеоружии, а я не люблю протискиваться через узкие помещения в темпе галопа. Это, вообще-то, противно.

Он хмуро посмотрел на нее и сказал:

Вот сейчас все брошу и помчусь разбираться с охраной. Мне, конечно, в жизни дел не хватает. Ну, видела же, что твориться в мире - кризис. Африка опять, кажется, свинью нам подкинет. Откуда у них только все эти болячки берутся, да еще голод, да еще засуха, а они размножаются - не остановишь. А еще Магомет с Христом своих друг с другом стравили. И ведь мирные же руководители. Не поделили что-то.

Она зевнула и протяжно выдохнула:

А Христос тебе говорил, что второй отдел с тем же функционалом, что у него - это не самая удачная идея. Слил бы ты их уже. А?

Теперь пришла его очередь саркастически хмыкать:

- И как ты это себе представляешь. Ну этих двоих я найду чем утихомирить, а менеджерский состав?.. Куда мы половину святых выкинем? А что про нас подумает потребитель? Бунт ведь будет. Ты что не помнишь, как Иисус подбирал за Зевсом, Тором.. и кем там еще. Уж и не упомню все те подразделения. Кстати. Отлично жили, пока не пришлось сливать в одно. Так что легко тебе рассуждать, мотаясь по командировкам.

Она поковыряла облако пальцем ноги:

-Я туда вообще-то не напрашиваюсь. Но ты же знаешь, что лучше меня в своем деле никого не найдешь. О, кстати, у меня там терся один: ты его отправил готовить мне к приезду базу. Он вроде ничего. Придурковат, конечно, слегка, но я тоже была такая сначала.

Он хмыкнул:

-Только сначала?

-Да ладно тебе! - теперь она заглаживала пяткой провинченную в облаке дырку,- Я не об этом. Слушай, давай, ты мне его подаришь в бэээзвааазмэздное пользование. У него правда-правда получится.

-Слушай, ты мне мозги-то не канифоль,- расхохотался он,- Все, что у вас двоих там получилось я отлично знаю. И ты, душа моя, потеряла на выяснения с ним этого "получилось" пять лет. Мне пяти лет-то, конечно, не жалко, но ты же знала, что ему еще рано все это объяснять. Сразу ведь поняла, что он базовый курс только проходит. Он изучает "уважение", а ты его в Любовь взялась посвящать. А это при хороших способностях еще пять-шесть командировок. Рано ему с тобой куда-то вместе отправляться. Стажер он.

Она смешно насупилась и пробурчала:

-Пожалел мне мальчика, да? Зануда ты, а не Руководитель. Мальчик-то способный. Ну что тебе стоит? У тебя же куча народу. Ну, отдай, а?

Он поморщился:

-Вот ведь заноза! А еще говорит, что ее под дверьми долго держат. Да, я тебя вообще сюда пускать не буду! Сошлю на вечное жительство по адресу следующей командировки.

-С мальчиком?- оживилась она

-С девочкой! - рявкнул он,- Держи документы на вылет по следующему адресу. Это твои... Это твоего протеже. Ты ему тоже чем-то понравилась. Двое ненормальных.. теперь хоть в одном месте будете отираться. Авось, услежу за вами. И запомни, он еще про Любовь ничего не знает, так что тебе придется понапрягаться за двоих. Все завтра вылет.

Мальчик стоял неподалеку, пружиня ногами два небольших облачка. Радостно разулыбался, завидев ее:

-С прилетом!

Она шлепнула ему на руку его копию документов и протянула напевно:

-С отлетом. Завтра в полдень по Земле вылет. И учти, ты идешь первым, снося все преграды. Я тебя не для того выцыганила у шефа, чтобы еще и пробивать дорогу к солнцу. Понял?

Он счастливо зеленоглазо заулыбался:

-Понял, понял. И, подпрыгивая, побежал куда-то по облачной дорожке.

****

17.10 Нью-Йорк.

-Поздравляю Вас, Айрин, у Вас прекрасные здоровые близнецы. Мальчик и девочка.

Она пару раз закрыла и открыла глаза. Мир начал обретать четкость. Ткнула мальчика в бок кулачком и, пока память не закрылась, шепнула ему тихонько: "С прилетом!"

Мы не умеем прощаться

В синеватом Париж тумане,

И наверно, опять Модильяни

Незаметно бродит за мной.

У него печальное свойство

Даже в сон мой вносить расстройство

И быть многих бедствий виной.

А. Ахматова

Молодое вино в тонком стекле бокала, в цвет платья певицы на круглой сцене этого слишком дорогого ресторана. Вот она оставила все заботы своей команды на директора и сбежала. Сбежала к собственному прошлому. Это прошлое горчило вяжущим вкусом винограда в молодом красным, веселыми глазами напротив, подвижной южной мимикой, все той же улыбкой, за которую, как за ржавый гвоздь, ей было суждено зацепиться сто лет тому назад.

- Как твои книги, Алекс?- красивая мужская рука, с объемным узором проступающих венок под кожей поднимает бокал. Он не пьет красное. Она не пьет белое, поэтому цвет вина всегда разный, но это всегда вино: вкус их радости, близости, сообщничества.

- Пока пишутся!- коротко улыбается женщина и видит, как отражается на его губах ее улыбка.

- Не радуют, стало быть?- уточняет собеседник, чуть склоняя голову, в волосы уже насыпано соли седины, но грива все такая же, как в молодости, когда им обоим было едва за двадцать.

- Радуют, но все равно теперь это другое,- поясняет прохладная, словно полноводная река, брюнетка.- Как у тебя? Новая выставка удалась? Я видела анонсы.

Она и критические разборы почитала, даже колонку в Нью-Йорк Таймс. Так себе была критика, суть свелась к тому, что автор в самоповторе, гонится за количеством, презрев качество. Они теперь оба живу в этом флере критиканов-всепропальщиков.

- Примерно, как у тебя, “радует, но теперь все другое”. Кажется, я устал. Больше не вижу того, что видел раньше. Помнишь?

Она помнила. И как он соскакивал на рассвете, потому что “там же будет красиво, поехали”, а девушка морщилась, отмахивалась, толком не просыпаясь. “Отстать, я до одиннадцати утра не человек, а овощ”. И ее бесконечно творческий мужчина убегал за двери один, схватив оборудование. А потом, вечерами, показывал ей рассветы. Лучшие рассветы, которые она видела.

“Рассвет или закат?”- уточняет популярный журналист не менее популярной радиостанции.

“Закат”,- однозначно определяет она.

Она сидит на земле и видит догорающий день по обе стороны от его спины, суетящейся вокруг оборудования, чтобы выставить кадр. Непередаваемо прекрасные у них были закаты, незабываемые. Со вкусом молодой любви и молодых поцелуев.

- Алекс, откуда ты до сих пор берешь свое вдохновение?- с любопытством спрашивает мужчина.

- От них, тех, кто в зале на встречах, тех, кто приносит свои произведения,- чуть улыбается дама в дорогом пальто напротив.- Каждый что-то дает свое, это зажигает вольно или невольно. Не было бы вокруг молодых, полных энергии и стремлений людей, наверное, все бы уже кончилось.

Сейчас и не вспомнишь, чего начались взаимные претензии и ссоры на тему “не додаешь”. Она задыхалась от невозможности расправить свои крылья. В Штатах не развернуться в сфере писательского мастерства эмигранту, язык не твой. Исключение - Набоков, но он на то и Набоков. И жизнь, совсем не та жизнь, при которой ей писалось. Ей было некому здесь писать и не для кого читать то, что понимали кожей люди, родившиеся в СССР. Сейчас, когда ее романы переведены на десяток языков, все кажется неочевидным, но тогда было понятно, что реализоваться она сможет только в России. Но в России не было любимого человека.

Ему, конечно, Россия была совершенно не нужна. Чужая огромная страна, где его работы не ждет ничего. А уж шансов, что за них будет достойная оплата - тем более. Конечно, нельзя человеку запрещать мечту, поэтому пусть его прекрасная писательница едет в свою холодную страну. А любовь? Говорят, любовь переживает любые расстояния и расставания, если это любовь. У них же любовь? Будут больше ценить друг друга. И потом, возвращаясь сюда, она будет целиком с ним, а не большей частью в погоне за словом и текстом, даже когда рядом.

Вообще-то, никаких расставаний никто из них не хотел. Каждый ждал, что второй придумает более интересный вариант, где хорошо окажется обоим. Первый год любимой в России казался настолько бесперспективным, что оставалось лишь ждать, когда упрямица одумается и вернется, но она упиралась, сопротивлялась, пробивалась.

Летом они поругались с претензиями в обе стороны. Без битья посуды. Впрочем сицилийские капли крови дали о себе знать и дверью молодой человек шарахнул при уходе в закат без нее так, что съемная квартирка вздрогнула. Утром вернулся, а квартира пуста, это уже взбунтовалась кавказская гордость в ней. Любимая девушка направилась за тысячи километров, в чужую и далекую страну.

Конечно, помирились. В ее жуткую, хоть и прекрасную, Россию, он даже слетал по прошествии еще почти года. Вот только к тому моменту у нее была работа. Не писатель, но журналист, а значит всегда занята. И, показалось, какая-то отдельная от него жизнь. Жизнь не про него.

- Мы еще вместе?- задал опасный вопрос.

В ответ было пожатие плечами и спокойное:

- С такой частотой встреч и общением, наверное, неправильно считать кого-то “своим”, тем более, когда это не муж и не жена.

- Для брака я не создан,- улыбнулся молодой человек.

- Я и не предлагаю,- согласилась девушка.

- Но мой дом и мое сердце всегда открыты для тебя, когда ты в Америке. Или мы просто где-то рядом,- прикоснулся губами к губам.

- Принимается,- и ответ на поцелуй стал горячее, призывнее.

Так они закрыли друг перед другом тему взаимной верности. И поэтому он ничего не спросил и не сказал, когда узнал, что его и уже не его далекая женщина прилетела в США рожать своего первого и единственного ребенка. Помог ей с документами на дочь. Все-таки роды не прогулка по пляжу, нужен хороший человек рядом. Он был так же рядом, когда она приезжала в отпуск. Нечасто, но близко.

Никогда молодая женщина не интересовалась, что происходит в жизни ее доброго “друга с привилегиями” помимо тех дней, в которые они все так же катались смотреть на закаты, она все так же отказывалась просыпаться, чтобы увидеть с ним рассветы. Его сердце и вправду было открыто, если она оказывалась рядом, хотя больше вместе они не засыпали и не просыпались. Ночевать теперь возвращалась к дочери. И никаких предложений хоть раз оставить на ночь ребенка на няню не принимала. Новые обязательства. Он не претендовал.

Его работы отмечали профессионалы в их узком кругу, ее труд - тоже быстро оценили. Встречи стали еще более редкими. Даже самой себе не хотелось признаваться, что оба доказывали второму правильность того выбора, что сделали годы назад.

Сейчас, сидя за столиком и вглядываясь в красивое умное лицо напротив, Александра пыталась сообразить, когда впервые не подумала о нем, на волне успеха. Пожалуй, после первой большой пресс-конференции в Париже, где ее роман неожиданно получил литературную премию как лучшее произведение о Франции на иностранном языке. Было еще слишком многое впереди, было слишком громко вокруг. И даже не промелькнуло: “Посмотри, ведь я была должна тогда вернуться! Ради этого!” Успех стал значим сам по себе, без дополнительных оговорок.

Тогда все как-то внутри нее затихло. Уголья обиды от непонимания, что не только у талантливого мужчин есть миссия, но и талантливой женщины - тоже, превратились в золу. Зола по сию пору была теплой. И губы легко сливались с его губами при встречах. И тело радовалось близости его тела. И закаты вдвоем были все так же прекрасны. Но все-таки теперь это была уже медленно остывающая зола, которая никогда не станет снова огнем.

- Можно, покажу тебе очень красивый вид?- и ее тонкая рука все так же привычно отдыхает в его ладони.

- Твои закаты всегда незабываемы. Поехали!- соглашается женщина.

****

На горизонте вечерний город, почти невидимый. Серый джип съезжает на обочину. Рыжее сентябрьское солнце медленно скользит над вершинами холмов. Завораживающие огромный мир, где человеку отводится лишь мизерная часть пространства, потому что занять большее он просто не сможет.

Темные волосы забрасывает легкий ветерок на лицо. Женщина отводит густую прядь от глаз, любуясь закатом и слышит короткий щелчок затвора фотоаппарата. Удивленно оборачивается:

- Ты что?!

Он никогда не любил снимать людей. И не сделал за многие годы ни одной ее фотографии, хотя теперь это могло бы принести не только удовольствие ей, но и деньги ему. Уникальный кадр: писательница Александра Годжи глазами именитого фотографа вне публичного пространства. Личную жизнь Саша берегла. За все годы ни одного журналиста и фотографа в свой дом не пустила.

Мужчина просматривает сделанные фото и тихо произносит:

- Все-таки, стоило на тебе жениться, хотя, наверное, ты бы все равно меня разлюбила, но в семье все как-то иначе, даже любовь иначе меняется.

Он улыбается солнечно и спокойно, всего лишь констатируя факт и не предлагая что-то с ним делать.

Женщина грустно подхватывает его улыбку, обнимает мужскую талию рукой и кладет голову на плечо:

- Жизнь показала, что я тоже не создана для брака,- молчит, глядя на отгорающий закат.- И я тебя не разлюбила. Это просто время нас несколько остудило.

На своем виске чувствует его поцелуй и привычно разворачивает лицо навстречу губам. Страстей больше нет, боли нет, но все так же при каждом приезде в Штаты она отправляет одну строчку: “Я приезжаю завтра. На какой вечер оставить банду без присмотра?”

Больше нет выяснения отношений, поисков крайнего, претензий. Есть один вечер в каждый приезд. И, когда в году все получается, то совместных вечеров выходит несколько десятков вместе с отпуском. Вполне достаточно, чтобы радоваться жизни.

Рыжий кудлатый пес

Она придет, даю тебе поруку. И без меня, в ее уставясь взгляд, Ты за меня лизни ей нежно руку За все, в чем был и не был виноват.

С. Есенин

Последняя, самая четкая память – теплый материнский язык оглаживающий его бока и спину. Все остальное мутнее и мутнее с каждым часом. Вот еще секунду назад четко помнился самолет (еще помнилось, что это такое и не удивляли образы тесной длинной коробки, где иной раз закладывает болью уши). То, что до самолета было еще мутнее. Тепло белого песка. Беззаботность и мягкость в себе и в природе.

Боль умирания и нового рождения тоже помнилась, но как что-то обычное, физиологически естественное, а значит неважное в частных проявлениях. Частность была простой. Взрыв, страх, вопль, крен… окончание. И следом через секунду или вечность – толчки, боль движения, боль первого вздоха вне тела матери. Ее ласковый язык на его спине.

Помнить что-то казалось совсем ненужным, даже страшным и неприятным. И потому ощущение теплого песка, зелени широких листьев, тентов над столиками уличных кафе уплывали – уплывали. Терялись в прошлом, которого не было.

Рядом завозились и запищали братья и сестры, с похожими на материнский, но неуловимо отличными от нее и друг от друга запахами. Хотелось есть. И в материнском тепле пахло сладостью будущей сытости. Помнить не хотелось.

Особенно не хотелось помнить что-то, что никак не давало унять память окончательно. Тепло, не материнское, но такое нежное тепло. Прикосновение легкое ко лбу, словно кто-то легко разглаживает кожу, снимая тяжесть накопившихся мыслей. Запах домашней выпечки от кожи, которая рядом, от объятий, прижимающих к телу и удерживающих душу. От этих нечетких воспоминаний тревожились и все остальные, задерживаясь внутри, не желая уходить. И вдруг остро, как ножом вернулась последняя мысль до умирания: «Домой, все к дьяволу, домой!»

Он знал, что мысль сбылась. Он дома. Он вернулся в холодную страну слепым щенком, которого нежила языком рыжая дворняга. И сейчас отпускал всякие воспоминания об этом доме из прошлого. Только теплый запах чьей-то кожи держал его привязанным к серым, холодным переулкам. Только чьи-то объятия все еще удерживали рядом душу, которая была способна забыть все, но не умела забыть, что ее держат. И душа рвалась туда, где ее ждут. ****

Рыжий кудлатый пес с зелеными глазами смотрел в витрину мясной лавки. Он был голоден и злобен, а еще испуган. Но лавка манила и длинный хозяин пугал меньше за тянущимися ароматами мяса и курятины. Вообще-то пес не любил курятину, но это если бы приходилось выбирать, а вот когда подводит живот и в нем кишка кишке бьет по башке… В общем лавка ему нравилась, а вот люди в ней нет.

Ему что-то сегодня грезилось, пока он лежал в подворотне внутри какой-то коробки из-под чего-то объемного. Что-то про дальние страны, где он никогда не был и быть не мог. Там было тепло, там даже запахи были теплыми… Там он был сыт и радостен. Но нет. Там тоже чего-то не хватало.

Запах стал сильнее – значит, кто-то открыл дверь в теплую мясную ароматность магазина. В двери вошла женщина. Тряхнула длинными светлыми кудрями и к мясному духу примешался тон шампуня и запах дорогой туалетной воды.

Кудлатый чихнул. Она испортила всю радость мясного духа своей парфюмерией. И что-то дернула внутри этим движением головы, тем как колыхнулись волосы. Что-то такое дернулось из его сна. Неприятно, но знакомо.

Он вспомнил. Там во сне он вспоминал из того тепла такое же движение головы и летящие кудри. И так же что-то дергалось. И тянуло куда-то из этого довольства и сытости. Все больше вечерами. Хотелось услышать голос. Кудлатый почему-то знал, что голос будет ровный и громкий, такой, какой бывает только если говорят из самой диафрагмы. И еще, что губы будут улыбаться ему. Сейчас в полушаге от этого мясного царства ему как-то не по-собачьи хотелось, чтобы рядом оказались эти губы и лизнуть их.

Вдруг кудлатый дернулся, потому что услышал, увидел и почуял сразу, как к нему подходят.. Шарахнулся в сторону совсем как дворняга. Хотя он и был дворняга, а про теплые страны – сон это. Кудрявая тут же остановилась. Хрустнула пакетом и сказала: «Рыжий, давай что ли обедать». Голос был глубокий четкий, каре-зеленые глаза сощурились и розовые губы улыбались. Длинные волосы упали на лицо, и она их снова попыталась откинуть привычным движением головы.

И вдруг он вспомнил. Все вспомнил. И глаза эти, и губы, и голос, и даже запах духов, от которых теперь чихалось. Он посмотрел пристально в глаза, полуподкрался к ней и решил, что больше никогда не упустит шанса. Рыжий кудлатый пес с голодными зелеными глазами прикрыл веки и целовал в лицо, глаза, губы единственную женщину, которую недолюбил, когда был человеком.

Диалог у новогодней елки

Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг.

В. Маяковский

За те три месяца, что они вместе. Нет, не вместе - ему позволено быть рядом, когда ей удобно. Так вот, за прошедшие три месяца он уже даже привык, что выходя из душа, застает ее всегда полностью одетой и готовой покинуть его квартиру. И все же не привык. Это очень непривычно, когда женщина сама, молча после любви собирается и уходит. И никогда не остается. Ни разу. Он предлагал. Заигрывал. Даже один раз, кажется, умолял. Она просто уходит.

Сегодня тоже не останется. Белый свитер, синие джинсы, светлая копна длинных блестящих волос. Лицо в профиль. С интересом разглядывает шарики на его елке. Ничего особенного. Никакого дизайна. Игрушки с памятью многих лет. Некоторые он еще в детстве сам вешал на елку. Теперь вот тоже сам, только детство успело закончиться. Уже давненько.

- Сегодня могла бы и остаться. Тебе вроде не надо торопиться утром в студию звукозаписи?- сам знает, что звучит просяще и раздосадовано.

- Мы же говорили об этом,- лицо чуть поворачивается, темный пронзительный взгляд прорезает воздух и натыкается на мужское тело, стоящее в дверях комнаты,- я не люблю спать не в своей кровати.

Его такой аргумент совершенно не устраивает. Какая разница женщине за пару месяцев пролетевшей с концертами пару континентов и пяток стран, ночевавшей почти все это время по гостиницам, на какой кровати заснуть? Но он не пререкается. Никто не будет слушать его аргументов. Остается торговаться:

- Мы можем не спать,- улыбается, пересекая комнату, и заключает даму в объятия.

- Старовата я уже для длинных ночных марафонов,- небрежно смахивает предложение, которое вообще-то было вполне чистосердечным.- Доживешь до моих лет, поймешь.

- Не доживу, я на вредной работе,- губы находят в распущенных прядях светлых волос ушную раковину и нежно чмокают в край уха.

- Доживешь,- женщина чуть отстраняется.- В конце концов, ты режиссер, а не нейрохирург.

Ее особенная жестокость в этом равнодушии. Ничего такого и не говорит, но обижает пренебрежением честности без прикрас.

- Хороший режиссер,- решает не сердиться, не портить и без того становящийся непростым вечер.- Лучше того, который твое последнее интервью режиссировал.

- Нежели профессионалу в тебе оно настолько не понравилось?- лицо чуть поворачивается в его сторону, теперь губами можно касаться щеки и уголка губ.

- Понравилось,- улыбается, прикасаясь как раз к краешку губ.- Ты в нем больше человек.

- Больше человек?- в голосе удивление.- Чем когда?

- Чем вправду,- эта женщина разочаровывает своей неблизостью, даже когда рядом.

- Вот как?- хотелось бы, чтобы она хоть разозлилась, как самая обычная женщина, обиделась на него, скандал закатила.

Но ничего. Задала вопрос и продолжает любоваться елкой.

- Лина, почему ты никого не пускаешь в свое сердце?- пожалуй впервые хоть какая-то реакция, тело напрягается, готовое вырваться из кольца мужских рук, но, сдерживаемое силой волей, остается на месте.

- У меня нет сердца. Некуда впускать,- пожимает едва заметно плечами.

- Врешь ведь,- но обнимать больше эту прекрасную бесчувственную статую нет ни сил ни желания.

Руки отпускают талию, и мужчина делает шаг назад.

- Никак у меня это в голове не вяжется. Ты даешь интервью, ставишь программы, выходишь с выступлениями на многотысячную аудиторию посторонних людей, даже собаку свою тискаешь как маленького ребенка. И во всем этом море любви. А со мной ведешь себя так, будто мы вчера познакомились и наш максимум - секс и смолл ток. Я какой-то незначительный эпизод, проходящий через твою жизнь и ничего внутри не задевающий!

Чем больше говорит, тем сильнее обижается и сердится.

- У нас сегодня по плану - скандал?- удивленно спрашивает блондинка.

- Может, хоть поскандалить получится. Все-таки настоящие эмоции,- говорит, хоть и правду, а все же от бессилия.

- Не получится,- морщится женщина.- Я сейчас уйду, ты пока подумай, стоит ли так страдать и маяться, если я настолько тебе не подхожу своим бессердечием.

Опять она все переврала. Разве нельзя просто чуть больше эмоций, чуть больше сердца вкладывать в отношения с ним? Чуть меньше молчания, немного однозначнее реакция? Вот чего не понимает молодой любовник. Сколько у него было женщин? Ну, уж по крайней мере, немало. Все умели радоваться до слез и обижаться до истерик. Бесила, конечно, иногда эта эмоциональность. Особенно если градус сильно превышал действие с его стороны. Но, право слово, он знал зато, как к нему относятся, чего хотят и что не нужно повторять, если отношения важны. А тут - тишь да гладь.

Вот например, полтора месяца назад он отменил уже назначенное свидание раз, потом резко перенес еще раз, потом делал вид, что занят. Думал, она будет скучать. Как-то отреагирует. Отреагировала. Не так, правда, как он предполагал. Она перестала соглашаться на заранее запланированные встречи. Теперь у нее всегда дела и планы и “давай созвонимся непосредственно перед”. И сама никогда не звонит. Звонит он.

И вот он то звонит, потому что не может больше, хочется увидеть, прижаться, вдохнуть все ее запахи: духи, шампунь, кремы, даже кондиционер, которым пахнет одежда. То перестает звонить, потому что надоедает быть попрошайкой, а ведь если только ты набираешь номер и ждешь встречи, то это просьба о подаянии. Ему хочется равновесия чувств. А еще лучше - понимания, что в ней этих чувств, пусть на каплю, но больше. Хочется любви. А получается вот так. Переспали и снова - чужие.

Подает в прихожей ее дорогое пальто. Смотрит, как она запахивает крест накрест полы и завязывает узел. Красивая. Холодная. Уже ушедшая из общего пространства. И почему-то вспоминает и не может удержаться, чтобы не процитировать:

- И даже твоя душа, до которой ты

Допустила меня раза три через все препоны,

Осталась тут, воплотясь во все живые цветы

И все неисправные телефоны.

- Красиво,- резюмирует женщина, уже держась за ручку входной двери.

- Любимая, подари мне на новый год хотя бы раз допуск в твою душу,- одна просьба, и если она на нее отзовется, еще что-то можно продолжать, а если - нет, пора заканчивать.

- Зачем?- снова безразличие, но что-то вдруг в ней прорывается и следует продолжение,- За всю мою жизнь мужчины, желающие остаться в сердце и душе, рвались туда только за одним: чтобы выбрать место почище и плюнуть. Лучше всего вы выглядите, пока ждете допуска.

Дверь закрывается и призрак счастья покидает его квартиру. Получается, она его пустила в душу. И получается ничего ему там не светит.

Мужчина возвращается в комнату, смотрит на переливающиеся огоньки гирлянды. Что же, Новый Год придется встречать одному… хотя… Телефонный поиск огромен, давно уже рассортированы по папкам, чтобы не путать Лену, делающую массаж, с Леной, делающей рекламу. Из самого невостребованного списка выбирает номер. К пятому гудку трубку на том конце снимают:

- Привет! Какие у тебя планы на праздник?- весело спрашивает собеседника.- Ну, кто его знает, может, ты уже замуж выскочила и счастлива с другим. А я тут зря страдаю!

Ему не очень-то смешно, но куковать под бой курантов одному - не смешно тем более. Хоть бы уехать на эти праздники была возможность, так нет же - придется встречать в Москве из-за программы первого числа, которая, уж признаем, никому и нужна-то не была.

- Ну, так и давай не дадим умереть друг другу в одиночестве между двумя годами?

И нет, он не думает, что делает что-то неправильно. У него тоже есть право на нормальный новый год. Если бы ей было надо, чтобы он провел эту ночь по-человечески, встречала бы праздник с ним, а не за тридевять земель с давно взрослой дочерью, у которой давно своя жизнь. Так ведь? Так, конечно. И не стоит угрызаться совестью и думать про ее фразу о плевках в душу. Не узнает, не расстроится. Да она не расстроится, даже если узнает. Сама же сказала - нет сердца. Нечем ей печалиться или злиться. А то, что ему хочется закрыть ее от мира, спрятать, держать за руку. Видимо, это неважно для нее и должно стать неважным для него.