Пациенты дома сумасшедших

Глава 1

Кошмар шизофрении заключается в том, что человек не понимает, что реально. Представляете, что вы вдруг узнаете, что люди и места, и самые важные моменты в вашей жизни не ушли в прошлое, не умерли. А, хуже того, их просто никогда не было.

«Игры разума»

Part 1.

"Вообще, я тебя не тому всё время учу. Тебя надо учить жестокости. По–настоящему лютой, через головы шагающей жестокости, ибо ты мягкотелый и очень добрый. А быть добрым в наше время зазорно и даже позорно. Ты очень хороший мальчик, но быть хорошим — не профессия, и никто тебя за это по голове не погладит, никто пряника не даст, а особо наглые даже посчитают доброту за слабость и сядут тебе на плечи. Так и будешь нести груз чужих проблем на плечах, пока не поймёшь — все эти люди лишние в твоей жизни, ничего для тебя они не сделают, а если попросишь — у них внезапно возникнут свои безотлагательные дела. Ты один, мой мальчик, абсолютно один в огромном жестоком мире, где тебя готова расчленить на кусочки любая встречная злобная мразь. Такова жизнь, ничего с этим не поделаешь, и деваться некуда, только умирать. Либо как–то преодолеть себя и обстоятельства, сломать к хренам собачьим долбаные правила окружающей среды и достигнуть наконец своего собственного, личного благополучия. А иначе это не работает, к сожалению. Обозначь для себя, кто главный герой пьесы. Будь жестоким. Будь грубым. Будь наглым. Будь отличным от других. Будь хамом. Умей постоять за себя. Умей смотреть людям в глаза и говорить им о своих претензиях. Тогда у тебя что–то да будет..."

Сергей Владимирович отложил письмо и потёр глаза, слипающиеся от недосыпа. Он писал что–то и уже знал, что никогда этого не отправит адресату. Сложно говорить правду. Правда такая сложная вещь, что жалит в самое сердце и не оставляет путей к отступлению. Поэтому приходится врать либо юлить, а делать так мужчина тоже не привык. Постояв у окна с сигаретой, он выкинул конверт и марки в мусорное ведро, а само письмо подпалил и задумчиво наблюдал, как бумага медленно корчится, чернея, в пепельнице. Туда ему и дорога. К тому же как это глупо — писать бумажные письма в 21–ом веке, когда можно отправить сообщение человеку двумя кликами мыши. Правда, в лечебнице у пациентов нет ни компьютеров, ни смартфонов, поэтому Саша действительно ждёт его писем. Быть может, для него они последний оставшийся мостик между реальностью и безумием.

Выругавшись, Сергей Владимирович полез в мусорку за конвертом. Нет, написать письмо необходимо. Но о чём? В голове блуждали тысячи мыслей о Саше — мыслей странных, противоречивых, вызывающих изумление и суеверный страх. Не о том надо писать. Не о "мягкотелости", а о поражающем воображение Даре, что послан парню свыше. Настраиваясь на предстоящую писанину, Сергей Владимирович закурил ещё одну сигарету, закашлялся от сдавившей горло горечи и потушил в наполненной окурками банке из–под кофе. Пагубная привычка день ото дня убивает здоровье, но бросить курить нет никаких сил.

Улыбающаяся маска на холодильнике наблюдала, как психиатр пишет второе письмо.

"Здравствуй, Саша! Я пишу тебе из своей квартиры. Я сижу на кухне. Справа от меня окно и плохая батарея, которую рвёт горячей водой каждую зиму. Слева – дверь в коридор. Там тесная прихожая и дверь в спальню, где мы с Раей спали вместе 25 лет. Есть ещё одна небольшая комната, которую мы когда–то думали обустроить под детскую, но ребёнка у нас так и не получилась, а помещение теперь служит кладовкой.

Наверное, поэтому я к тебе так и привязался. Сказать честно – ты мне как сын. Если быть ещё чуточку честнее – я переписал на тебя квартиру. Завещание вступит в силу после моей смерти. Я тебе должен за… ты сам знаешь за что. Раи всё равно нет, родственников тоже, не считая сестры, с которой лет десять не общаемся, и старой тётки где–то на Урале. Поэтому забирай, Саш, это твоё. Ближе тебя у меня всё равно никого нет.

Надеюсь, ты скоро выйдешь. Приходи в себя, друг. Слушайся врачей, ходи на процедуры и пей препараты, кроме тех, про которые я тебе говорил в последний раз. Они плохие и сделают тебе только хуже, поверь. А так – будь паинькой. Как только выйдешь, звони и езжай ко мне, освободим для тебя "детскую".

Как ты сам? На последнее письмо ты не ответил, я немного переживаю. Если у тебя ремиссия, то очень плохо. (Врачам, которые это читают – напишите отправителю о рецидиве).

Тебе говорят, что ты сумасшедший, но поверь мне, как бывшему работнику психиатрии – ты абсолютно нормален. Нет ни единого человека на свете, не подверженного когнитивным расстройствам и искажениям в психике. Наше понятие нормы сильно утрировано, и сейчас на свободе ходят толпы намного более "сумасшедших" людей, чем ты. Пример – знаешь, что такое графомания? Медицинский термин, обозначающий неструктуризированный поток мыслей и тягу к бесплодному писательству (это примерно то самое, чем я занимаюсь сейчас). Так вот. Если посадить человека на стул и заставить его безотрывно смотреть в окно в течение 20 минут, а потом дать блокнот и приказать записывать свои мысли в течение ещё 20 минут, то на бумаге мы увидим бред безумца, независимо от того, писал текст Лев Толстой или случайный Вася Пупкин. Такова природа человеческого сознания. Одним из ограничителей, ограждающим человека от выползающего из глубин подсознания ужаса, является самоконтроль. Так что тебе, Саша, я желаю побольше самоконтроля и, конечно же, терпения. Мы всё преодолеем, всё победим и вызволим тебя в мир нормальных людей.

Я писал много прошений о твоём освобождении, ещё в бытность своей работы давал рекомендации, создавал даже петиции в интернете, и вот наконец я своего почти добился. Тебя готовы выпустить. Сейчас всё зависит от тебя. Будь "нормальным", Саша, не давай повода в себе усомниться. Читай мои письма, обязательно".

Part 2.

"Дядя Серёжа, я прочитал Ваше письмо и очень Вам благодарен. Благодарен за всё – за заботу в течение всех этих лет, за Ваши письма, за искреннее участие и сочувствие моей судьбе. Вы заметили, я начал выражаться очень высокопарно и литературно? Начитался русской классики, мне приносят из библиотеки всякое. В последний раз прочёл «Записки из Мёртвого дома» Достоевского и остался под впечатлением. Очень сильная вещь. Не верится, что подобное когда–то было в нашей стране, да и сейчас наверняка есть. Чем–то напоминает мои мытарства. Только кандалы мне заменяет смирительная рубашка.

Кормят не очень хорошо, но я не жалуюсь. На завтрак в последний раз были макароны в какой–то серой мутной воде, перловка и котлета, которую я есть не стал. Это была корова, а ещё в этой котлете я почувствовал бумагу и крысиный кал. На обед санитарочка Катюша принесла мне в палату настоящие щи и два домашних пирожка, приготовленных её мамой, Марьяной Петровной. Когда я ел пирожки, я чувствовал руки Марьяны Петровны, они тёплые и очень мягкие, как рыхлое тесто. На ужин подали кашу с куском хлеба, где копошились маленькие черви, которых больше никто не увидел, но Ваня сказал, что эти черви слишком маленькие, поэтому обычные люди их не видят. Но мне черви показались огромными, они жрали друг друга и вообще вели какой–то бесполезный образ жизни. Вместе с тем, дядя Серёжа, наблюдая за червями, я понял, что они очень рационально мыслят: у каждого из них есть своё предназначение и функция, не то что у нас, у людей.

В общем, происходящее внутри хлеба захватило меня до глубины души, и у меня опять начался, как Вы выражаетесь, "транс". Разглядывая хлеб, я просидел двое суток. Потом меня увезли в отделение интенсивной терапии, где меня снова кололи, кормили внутривенно и делали всякое, от чего было плохо. Поэтому и не ответил Вам на последнее письмо, потому что лежал под капельницей опять. Не понимаю – почему мне нельзя "смотреть"? Вы ведь знаете, я не худею в такие моменты, и вообще ничего плохого со мной не происходит, но все почему–то начинают волноваться и снова везут меня в "интенсив", хотя мне там совсем не нравится, там плохие люди и дурно пахнет.

Вчера выпустили в основной корпус. Ваня в подарок слепил мне мякиш из хлеба – фигурку в форме солдата. Пришлось её выкинуть, чтобы снова не попасть в "интенсив". Ваня обиделся. К нему, кстати, приезжала мама, много плакала и привезла вкусной колбасы. У мамы две головы, одна обычная, а вторая надувная, болтается над первой, как воздушный шарик, и очень красивая. У Ваниной мамы светлая душа, это честная женщина, которая попадёт в Рай. Вы, дядя Серёжа, тоже попадёте в Рай, я Вам обещаю..."

Part 3.

Сергей Владимирович снял очки и грустно вздохнул. Надежды на выздоровление испарились. У Саши снова рецидив. Придётся ему, пожилому человеку, вновь ехать за тридевять земель в больницу, уговаривать, ждать и ещё раз уговаривать – на сей раз Сашу, глядя в его тёмные и бесконечно добрые глаза. Или бесконечно сумасшедшие? Ведь он абсолютный шизоид, что понятно по полученному письму – все эти "черви", "надувные головы", "рыхлые как тесто руки". Типичный представитель F23, даже образцовый. Но нет, он же сам видел тогда, ещё в кузнецкой клинике, как Саша собственноручно творил чудеса. Иначе не бегал бы, наверное, не помогал все эти годы, если б не уверовал тогда...

Но это настоящее сумасшествие! То, что он писал Саше в последний раз про определение "нормальности", на самом деле, естественно, не более чем ободряющий "спич". Парень окончательно рехнулся, и пускай он совершенно безобиден, выпускать его в большой мир опасно, и в первую очередь для него самого. Взять вот предпоследние строки, например:

«Петя и Ваня соорудили мне венец, но я от него отказался, ибо я не Царь, а всего лишь посланник Его в вашем мире, глупом мире, где нельзя "смотреть" на червей. Петя бывший рыбак, он сказал мне, что ловил рыбу, но я знаю – рыбу он ловил не для пропитания, а ради продажи и жажды серебра, о чём сразу сказал ему, а Петя обиделся и сказал, что хотел накормить семью, а я знаю – семьи у него две, и ни одной он не платит алименты...»

Как это понимать? Неужели Саша считает тебя Тем Самым? А Петя – апостол Пётр? Саша наконец прочитал Библию? Голова идёт кругом...

Сергей Владимирович накинул пальто и вышел прогуляться. После смерти Раисы в квартире невыносимо тоскливо и пусто. Будто вырвали частичку души, оставив взамен сосущий холодом мрак в сердцевине естества. И на улице, как назло, не лето, а промозглая осень с её непрерывно мечущейся по тротуарам метелью, белесой мглой, за которой теряются очертания предметов, и серыми силуэтами новостроек перед его совдеповской хрущёвкой. Едва выйдя из подъезда, Сергей Владимирович подкуривает сигарету, загораживая от ветра слабый огонёк зажигалки. В голову приходит смутная мысль – а ведь, наверное, повторно начав курить после смерти жены, он подсознательно сам загоняет себя в могилу, мечтая поскорее отправиться следом за ней. На быстрый суицид не хватает воли и решимости.

– Эх, – шепчет он, вспомнив слова старой песни, и напевает негромко:

«Правда и ложь, вы не так уж несхожи, вчерашняя правда становится ложью, вчерашняя ложь превращается завтра в чистейшую правду, в привычную правду…»

Человек привык лгать самому себе. Самообман — часть вашей природы. Наверное, поэтому и уверовал в способности Саши, ведь вера подразумевает, что там, за гробовой доской, что–то да есть, а это значит...

– Сергей Владимирович, вы чего?

Рядом стояла, подозрительно прищурившись, Настасья Павловна из сороковой квартиры. Никогда не любил эту тётку. Возникало ощущение, что она всегда была такой, с самого рождения – толстой, сварливой, обожающей сплетни и скандалы. Кажется, когда они с Раисой заехали сюда четверть века назад, женщина была точно такой же толстой, с обветренным красным лицом и круглым носом, на котором полопались капилляры.

– Ничего, всё нормально, – фальшиво улыбнулся мужчина.

– Аа, ну ладно. Вы это самое… бычки свои доколе кидать будете на клумбу?

– Я не кидаю.

– А кто кидает? Курите же? Я в ТСЖ пожалуюсь, смотрите!

– Я не кидаю. Молодёжь, наверное...

Он повернулся и ушёл. Услышал краем уха, как противная баба, заходя в подъезд, сказала что–то вроде: "Стоит, поёт... Дебил".

Столкновение с соседкой натолкнуло на мысль о том, что ненормален не человек с психическими отклонениями, а сформировавшая его среда. Хотя и в благополучных странах с высоким уровнем жизни хватает шизофреников, маньяков, людей со множеством нарушений в нейрофизиологии. Ну как остаться нормальным в подобной атмосфере, где тебя готова облаять каждая встречная сука, а серые пейзажи постсоветского пространства так и давят на сознание, вынуждая в один прекрасный момент взять молоток или нож и уехать куда–нибудь в Битцевский парк либо парк Горького. Наверное, тут, как и всегда, недостаёт некой золотой середины – не совсем уж сытого благополучия, но и не либерийского каннибализма, конечно. Вот разве Настасья Павловна не продукт породившей её среды? Увязшая навечно в своём скудном мирке, состоящем из бытовухи, больного полиомиелитом инвалида–сына и редких прогулок до кладбища, где под непритязательным надгробием лежит умерший от инфаркта муж. Эти люди, которые покажутся жуткими дикарями любому представителю цивилизованного мира, в нашей российской обыденности встречаются на каждом шагу. Надо же – разумные узконосые обезьяны развились до того уровня, когда способны спорить друг с другом из–за бычков на клумбе, угрожать походом в ТСЖ и требовать сто рублей на покраску подъезда, который почему–то так и не красят вот уже который год, если не считать мальчишку с пятого этажа и его друзей, разрисовывающих стены красивыми, в общем–то, граффити. Самое смешное, требуя у жильцов ежеквартальную дань на "озеленение" подъезда, Настасья Павловна грозится карами небесными граффитчикам, которые за свои кровные покупают баллоны с краской.

Пробарахтавшись полжизни, как муха, в подобной серости бытия, Сергей Владимирович натренированным взглядом вычленил в клинике Сашу. В общей шеренге прибывших из наркологии алкашей и наркоманов, а также косящих "на больничку" зэков мальчик смотрелся как птица колибри на фоне нахохлившихся у канализационного люка воробьёв. На тот момент ему диагностировали вялотекущую шизофрению, характеризующуюся всплесками бредовых состояний со всем сопутствующим – галлюцинациями, маниакальным расстройством и некоторой замкнутостью, которая чередовалась с порывами бурной активности. Так было написано в диагнозе. И такое первое впечатление производил парень.

Его мама, Мария Викторовна, была женщиной средних лет с некоторым неврозом. Когда она говорила, руки её тряслись в треморе, а в разговорной речи прослеживались повторы и заикания. Плюс признаки алкоголизма. Будь Сергей Владимирович её лечащим врачом, он бы немедля направил её под неусыпное наблюдение в течение минимум пары недель. Выглядела женщина нездорово.

– Понимаете... Сергей Владимирович, да? Когда отец Саши ушёл, мы остались совсем одни – я и годовалый грудничок. Родителей у меня нет, я сирота. Государство выдало комнату в общежитии... Ну, всякое было... Вы меня простите, что я тут…

– Мария Викторовна, – он доверчиво сложил руки ладонями наружу, – если вы хотите исповедаться, то можете не стесняться. Время у меня есть. Я, конечно, не психолог, а психиатр, но врачебную тайну хранить умею.

– Хорошо... – Она шумно высморкалась в платок и доверчиво посмотрела на представительного мужчину напротив. – Понимаете... Да вы и сами знаете, какие были годы... Я работала проституткой. Надо было как–то кормить Сашу и вообще...

– Я понимаю, Маша. Не против, что я вас так называю? Говорите честно, как есть, всё поможет в лечении вашего сына.

Она, словно приободрившись, распрямила спину и поглядела на него сквозь слёзы. Сергей Владимирович протянул ей салфетку, в которую женщина вновь громко, влажно высморкалась.

– Сашенька целыми днями оставался дома один. Иногда надолго... Я оставляла ему продукты; когда был совсем маленький, просила соседку посидеть, а позже он немного подрос, и я стала приучать его к самостоятельности. Ну, сам мог достать еду из холодильника, покушать... Собственно, тогда это в первый раз и случилось.

– Что случилось?

– Барабашка, – она нервно хихикнула. – То дверь сама откроется, то свет включится. Но я заметила, когда вышла на улицу к… к мужчине, в общем, а Саньку оставила дома. Ненадолго, на десять минут буквально. Вернулась, а там всё вверх дном.

– Ребёнок разнервничался и что–то сломал?

Она грустно усмехнулась.

– Ага, сломал… Скажите мне, вот может шестилетний малыш перевернуть диван, который трое здоровых мужиков кое–как в комнату затащили?

– О… – Только и смог произнести впечатлённый Сергей Владимирович.

– Вот вам и «о»! Барабашка такой, хоть стой, хоть падай. Но барабашка – ерунда, потом Санька чудить начал. Я иногда думала, он какой–то… недоразвитый, что ли. А потом он наоборот становился весёлый, подвижный, читать рано начал, рисовал, пел. С ребятишками общался и не боялся ничего вообще. Пока не… Пока не замыкался снова в себе. Тогда его хоть сколько тормоши, что гусю вода.

– А потом он машину угнал?

– Да не угонял он её! – Вскинулась Мария Викторовна, но сразу опустила плечи. – Он рядом стоял…

– Это уже не моя компетенция, Маша… Я спрашиваю, чтобы составить план лечения. Мне нужно знать, буйный он или нет. Если совершил преднамеренное преступление, то…

– Я понимаю, понимаю, Сергей Владимирович. Но и вы поймите – он добрый мальчик, правда. Там и с машиной как получилось – его мальчишки подбили, говорили, что у матери одного из друзей болезнь, деньги нужны на операцию. Нет никакой больной матери, конечно, но он согласился и пошёл с ними. Хорошо хоть не посадили, а сюда, к вам отправили. Ох, божечки, что же с ним будет теперь… Вы ведь о нём позаботитесь, да? Вы не бросите моего мальчика?

Сергей Владимирович кивнул, крутя в пальцах ручку. Ему было нечего сказать в такой момент.

Мария Викторовна всхлипнула и мелко перекрестилась.

Part 4.

В салоне угнанного микроавтобуса стонал, кричал, завывал русский рэп:

Взвейся–взвейся, чёрное пламя! Лейся–лейся, речь колдовская! Бейся–бейся, как волны об сваи. Свети, как Солнце! Свети, как пламень! Взвейся–взвейся, чёрное пламя! Лейся–лейся, речь колдовская! Бейся–бейся, как волны об сваи. Сияй, как Солнце! Сияй, как пламень!

Петя вёз их вдоль серых промзон, по лесным просёлкам, минуя оживлённые автострады и перекрёстки. Когда кончался бензин, шизофреник брал канистру и шёл на поиски ближайшей бензоколонки. Деньги были – их отдал хороший человек возле Макдональдса, светлый, добрый дядька с улыбкой Лазаря. Отдал и попросил разрешения пойти с ними, но Саша ему строго запретил – у дядьки дома жена, дети, о которых нужно заботиться.

Саша спал, ел, смотрел в окно. Снаружи неслась огромная страна, спотыкалась о кочки, растворялась в тишине лесных чащ, разбивалась о скалы и тонула в омуте глубоких, тёмных рек. Всё кругом наполнено неведомым таинством, колдовством древности, где под каждым камнем может быть спрятана пещера, ведущая вглубь времён. Над несущимся сквозь тайгу микроавтобусом встаёт жаркое солнце, оно бликует в стёклах, врезается лучами в большое озеро; вода расстилалась справа, по озёрной глади топорщилась брызгами лёгкая рябь, а в гору слева вгрызлась технологическая линия глиняного карьера – измазанный ржавым железный рукав. Там ездят камазы и ходят люди в спецовках. Рядом, у горы, небольшой городок. Здесь и остановились на очередной ночлег, у дороги, с которой поднимали жёлтую пыль проезжающие грузовики.

Матвей склонился на сиденье, корча свою вечно недовольную, кривую от шрама морду. Он не смотрит на Сашу, Саша не смотрит на него.

– Ну чё, пацаны, приехали? Тут я вас и покину, – Матвей цыкнул и сплюнул в открытое окно. – Харэ кататься, пора и честь знать.

– Мы не приехали ещё, – Саша рисовал узоры на пыльном стекле.

– Да ладно, Сань, кончай уже, мне идти надо. Не могу я с вами, полудурками, по всей стране мотаться. Я хз, как ты того обормота уболтал нам денег дать, но всё, конец, баста. У меня уже заворот кишок от ваших сникерсов.

Ваня довольно хрюкнул и разорвал упаковку очередного сникерса. Петя приносил с заправки только их и кока–колу. У Ваньки уже вся морда в засохшем шоколаде и тёмных пятнах от колы.

– Уйдёшь от нас – добром не кончится.

– У меня так и так по жизни крест нарисован. Так что давайте, пацанва, счастливо!

Матвей протянул руку, но Ваня только глупо хихикнул. Петя руку пожал, но как–то отстранённо, со взглядом снулой рыбы. Саша сжал крепкую мозолистую ладонь бывшего коллектора и посмотрел в глаза. Тот разом обмяк, забормотал:

– Не обессудь, Санёк, я тут, сам понимаешь…

– Бог тебе судья. Иди куда хочешь.

Пациент психушки выбрался из микроавтобуса и зашагал по тропинке, ведущей к дороге. От пыльных кустов его одежда, взятая в сэконде, мигом стала грязной. На краю поляны Матвей обернулся и нерешительно помахал рукой.

– Ночью в город пойдём, – сказал Саша. – Пропадёт он там.

Part 5.

Лучше быть дураком, чем мудрым. Дурак хотя бы не испытывает сомнений в собственных действиях.

Я вижу облака, вижу небо, сосны, берёзы, кусты дикой малины. Вижу каждую травинку, стебель которой уходит в землю, а там копошатся черви, и под червями крепкие корни сибирских деревьев, живучих, что твой крейсер Аврора. И под деревом – скелет, скелет волка. Когда–то он погиб здесь, уже очень давно, и над ним появились целые слои земли. Никто не в курсе про его существование. Но я–то знаю. Если сейчас взять лопату и попробовать раскопать землю, то скелет волка обнаружится именно там, где я его вижу.

Я даже знаю, как он погиб. Куда я ни гляну – везде вижу причину и следствие. Одно наслаивается на другое, мир как слоёный пирог. Вас это, вероятно, нервирует, но я привык. В конце концов, я ведь таким родился, сын шлюхи и убийцы, продукт веков деградации. У кого–то голова гидроцефала, а у меня в башке локатор, как у летучей мыши.

Чувствуете, как я стал рассуждать по–другому, дядь Серёж? Я стал более трезвым, теперь смотрю на мир ясно. Как будто долго спал и наконец проснулся. Увидел всё как есть.

Я злой, но вместе с тем добрый. Я всё помню. А вы помните, дядь Серёж?

Он ткнул в экран смартфона, чтобы отправить сообщение в мессенджере, выключил, достал симку и спрятал телефон в карман. Наступила ночь, накатилась на Землю, будто волна первобытного мрака. На небе зажглась игрушечная гирлянда звёзд.

– Мидвидица! Мидвидица, да?! Бальша–а–ая! – закричал Ваня, тыкая вверх пальцем, закружился и упал в траву, хохоча совсем как пациент психбольницы номер четырнадцать.

Со стороны карьера светили прожекторы, лязгали механизмы на круглосуточно работающем кирпичном заводе. Чуть ниже, где посёлок, ещё горели фонари на улицах и окна некоторых домов.

Трое пациентов начали спускаться вниз, к человеческому муравейнику. Ваня подбегал к кустам малины, лазил там, собирая спелые сладкие ягоды. Молчаливый Пётр сжимал в руке монтировку и обеспокоенно озирался до тех пор, пока Саша не взял его за плечи. Он отобрал кусок металла и выкинул его в кусты, Петя кивнул – он знал, что рядом с Царём можно ничего не бояться.

Безымянный посёлок стал ближе. Асфальтированная дорога тянулась вдоль первых домов – расшатанных изб, погруженных во тьму. Изредка проезжали автомобили, но было тихо, если не считать отдалённого громыхания карьера и кваканья лягушек в тряске у озера. В тёмном небе пронеслась большая птица, хлопая крыльями и гулко ухая. Дорога шла, шла, изгибалась между домов и в итоге привела к шумному освещённому пятачку около бара.

Там стояло несколько машин, надрывался женский голос из колонок:

Я хочу обнять эти горы, Я хочу лизнуть это небо. Буду целоваться с водою, С головой укроюсь землёю.

Солнцу всё ра-авно, Есть я или нет. Выжигает всё Его яркий све-ет.

Саша подумал, что без циклодола и нейролептиков его жизнь стала куда интереснее.

Ванька пристроился помочиться около одной из машин. Брызги летели прямо на колесо. От курящих у крыльца людей отделилась фигура, махающая руками:

– Э, слышь, балбес, ты чё там делаешь? Отошёл от тачки, сука!

Повернувшись к нему, Ваня оросил асфальт мочой. Владелец авто шарахнулся в сторону.

– Пьяный, что ли? А вы кто? – Он прищурился в сторону стоящих в темноте Пети и Саши. – Эй, пацаны, пацаны, идите сюда, тут какие–то черти странные! Леший, Миха, вы где?

К ним направились ещё несколько человек. Звонко разбилась брошенная бутылка, сквозь раскаты музыки донёсся визгливый смех. Саша вздохнул и шагнул назад, вытащил руки из карманов. Он чуял, как в ночи над ними кружится птица. Он видел хмельного Матвея, сидящего за кирпичной стенкой внутри бара: через полчаса его убьют, зарежут в пьяной бешеной драке. И он знал, что люди здесь совсем не хорошие, гнилые изнутри, с червивыми ходами во внутренностях, и зло, пронизавшее их, выглядывает наружу через впадины тёмных глаз.

Зло было многоликим и внешне пьяным, но на деле имело единую уродливую морду и трезвый, расчётливый взгляд.

– Чё за дела, парни? – Деловито спросил подваливший мужик в кожаной куртке и блестящей лысиной, разминая унизанные перстнями пальцы.

– Машину мне обоссал, прикинь, Леший? Ваще офуеть не встать.

– Дык зафаршмачена машина твоя, Кирь, – гыкнул второй, и толпа взорвалась хохотом. Зачиркали зажигалки, поджигая сигареты, высветились во мраке жестокие лица.

– Значит, и спрос будет соответствующий, да, парни? Чего молчите–то?

– А чего говорить? – Спросил Петя.

– Ваш товарищ, да?

– Ну наш.

– А он чего молчит? Э, слы, зассыха, кого заткнулся–то? Ответку ща держать будешь за свой поступок блядский.

Ванька, только справившийся с трудной задачей (он застёгивал ширинку), с блаженной улыбкой уставился на главного, Лешего, который был на голову выше и в два раза шире в плечах.

– Хуль лыбишься, э? Клоуна во мне увидел?

– Кло–о–оуна… – Растяжно повторил олигофрен, улыбаясь ещё шире.

Его ударили быстро и умело, Ваня упал, ударившись головой о капот машины. Тут же кто–то добавил ногой по почкам, и пациент захрипел, скорчившись на асфальте около лужи собственной мочи.

– Короче, нахер, идите сюда, суки, заманали вы меня… Вы чё, черти, с дурдома сбежали?

Петю схватили за шкирку и вытащили в освещённый фонарём круг у крыльца. Он пытался сопротивляться, но ему врезали пару раз, и с разбитого рта на асфальт падали капельки крови. Стащили куртку, дали пинка, и он отвернулся, загораживая лицо руками. На него кричали, били со всех сторон, но несильно, а скорее так, для разогрева.

Со стоянки уже тащили Ваньку, который глупо дёргал ногами и скулил.

Сашу никто не заметил. Он так и стоял в темноте, никем не видимый и мгновенно забытый, хотя совсем рядом пробегали люди. Засмеялась женщина, нет, совсем ещё девчонка с размалёванным лицом и в миниюбке, открывающей длинные, затянутые колготками в сеточку ноги. Злобы в этой девочке было ещё больше, чем во всей остальной толпе – она пила коктейль в красной банке, а когда подошёл Леший, возбужденно поцеловала его, засовывая глубоко в рот влажный язык. Ей нравилось происходящее.

Саша пытался не поддаваться бушующей злости, не смотреть на разбитые, во мгновение ока изуродованные лица товарищей. Над головой тревожно вскрикнула птица, словно спрашивая – ну что, пора?

Пора, подумал он…

И с неба упала сова.

Сначала захлопали крылья, и от них поднялся небольшой ветер, погнавший по стоянке мусор, взлохмативший волосы людям. Все сразу задрали головы, не понимая, что происходит; кривые лапы появились из темноты, вцепились в кожанку Лешего, завизжавшего от страха. Щёлкнул клюв у самого лица, мелькнула плоская морда с жёлтыми глазами хищника. Сова взмахнула широкими крыльями, чтоб подняться, чуть не сбила с ног девчонку в миниюбке. Та крепко схватила за ботинок улетающего Лешего, закричала испуганно:

– Лёша! Лёша, ты куда?!

Её с размаху швырнуло о фонарный столб, с хрустом переломился позвоночник, и девчонка упала наземь, раскинув руки и ноги, как сломанная кукла. Все разбегались и прятались в здании, тревожно крича, а сова со своей добычей уже улетала в далёкую ночь. Её ждали голодные птенцы. Силуэт гигантской птицы на секунду высветился на фоне светлой полосы рассвета.

Саша вышел на свет и помог подняться Пете, который стирал с лица кровь. Ванька сидел и надрывисто плакал, обхватив колени.

– Цаль… Цаль, я знал, сто ты нас не блосись! А к Бабе поедем? Поедем, да?

– Поедем, Ванюш.

В баре кричали, матерились, что–то разбилось. Музыка замолкла. Саша дёрнул дверь – она оказалась заперта. Тогда он, пожав плечами, обогнул здание и зашёл через открытый чёрный ход. Здесь была кухня, пахло горелым жиром. За стойкой бара скрючился бармен, сжимающий в руках большой нож–тесак. Саша приветливо кивнул ему и осмотрел зал.

– Саня, ты?.. – Широко раскрытыми глазами на него смотрел изрядно выпивший Матвей, сидящий за стойкой. В зале за его спиной люди замолчали и уставились на внезапного пришельца.

– Ну а кто ж ещё? – Саша взял со стойки початую бутылку минералки, смочил пересохший рот. – Ну что, Моть, поехали? Мы за тобой пришли. А птичка улетела, ты не бойся.

Part 6.

«…нам сообщают, что из психбольницы номер четырнадцать в городе Кузнецке сбежали четверо психически больных пациентов. Сейчас их разыскивает полиция…»

Сюжет крутили в новостях уже третий день.

Сергей Владимирович пил пятую чашку кофе за сегодня, а ведь ещё полудня нет. С утра ему звонил участковый, что–то спрашивал: двое сбежавших, Иван и Александр, были его бывшими пациентами. Психиатр честно сказал, что живых родственников у более вменяемого психа нет, поэтому единственный, к кому вся компания может явиться, это он сам. Мама Саши умерла год назад, а Ваня про мать вряд ли вспомнит в своём состоянии – он подтираться–то забывает. Участковый пообещал, что передаст информацию оперативникам, скоро психиатру перезвонят.

Он раздумывал, куда поедет Саша, и с каждой секундой всё яснее понимал – ну конечно же, к нему. Из–за того случая или… Нет, лучше об этом не думать. Но он же не пьёт больше препараты, поэтому может всё вспомнить.

А в обед пришла эсэмэска с незнакомого номера. Про скелет волка под землёй. Только прочитав, Сергей Владимирович сразу взялся звонить в полицию. Выслушав, участковый соединил его с оперативником.

– Понимаете, – объяснял психиатр, – этот человек крайне психически нездоров. У него присутствует объективизация на моей персоне…

– Что–что? – переспросил полицейский.

– Ну любит он меня, понимаете? Любит как отца. И скорее всего приедет сюда.

– Так если любит, чего переживаете? – Даже по телефону Сергей Владимирович услышал, как опер скучающе зевнул.

– Он опасен, опасен, как вы не понимаете?! И их вообще–то четверо! У троих шизофрения!

– Ладно, ладно, я вас понял. Эсэмэс реально странное. Если они и едут к вам, то скоро будут в городе. Мы пришлём наряд, постоит у вашего подъезда. Как в американских фильмах, видели? Считайте, что вы под охраной, Сергей Владимирович.

Мало обнадёживает, но хоть что–то.

Кофе и сигареты – любой врач, а уж особенно психиатр, скажет, что хуже рецепта не придумаешь. Но Сергей Владимирович не мог остановиться. Он ходил–ходил по квартире, пил кофе и курил, пока не брякнул дверной звонок.

На лестничной площадке стояли двое пэпээсников, старшина и рядовой, один с коротким автоматом без приклада, небрежно перекинутым через плечо. Они весело поинтересовались, как дела, попросили показать паспорт, дали номер для связи и сказали, что будут дежурить у подъезда. Видимо, им больше нравилась перспектива сторожить какого–то дядьку, чем патрулировать улицы.

Немного успокоившись, Сергей Владимирович сел писать свою бесконечную книгу по психиатрии. Работа не шла, впрочем, как и обычно – за несколько лет книжка была готова процентов на двадцать. За окнами стемнело, старенький ноутбук горел ярким прямоугольником. Мужчина налил очередную чашку кофе, чувствуя, как на языке горчит налёт от кофеина и никотина.

Звякнула эсэмэска.

«Дядя Серёжа (хотя какой ты, к чёрту, мне дядя?), без тех нейролептиков, которыми меня кормили годами по вашему рецепту, я начинаю многое вспоминать. И то, что я помню, мне не нравится. Вы представлялись мне совсем другим человеком. Теперь я понимаю, почему у меня всегда были такие сомнения насчёт вас.

Я ещё я понимаю, почему взял с собой Ваню. Он настоящий мученик, из тех, кого впору возводить в святые. Вы ведь помните, да? Вы помните, как приходили ночью. Мы думали, что вы – чудовище из сказок. Баба Яга, как вы сами говорили, когда мы вам рассказывали. Баба Яга…»

Сергей Владимирович отшвырнул телефон и схватился за грудь, где в левой стороне грудины запульсировало горячим, застучало очень быстро. Таблетки на холодильнике. Он встал, покачнувшись и вцепившись в угол стола, попытался сделать глубокий вдох и выдох, но кислород будто застревал в горле. Натриевые таблетки упали на пол, рассыпавшись, и он бухнулся на колени, поднимая их с линолеума, торопясь скорее выпить, проглотить.

Баба Яга… Её маска стояла на холодильнике.

Part 7.

Баба Яга жила на чердаке психбольницы. Говорят, призрак обитал там со времён революции, когда здесь находилась старая усадьба, и его частенько видели психи ещё в советское время. Ягу описывали как высокую неопрятную женщину с растрёпанными волосами и перекошенным лицом. Сергей Владимирович смеялся над «городской легендой», но никак не отрицал. Тем более молодые психи боялись по ночам выходить из палат в отделение, куда якобы спускалась Баба Яга через заколоченный чердак.

Левое крыло занимало отделение для взрослых, во флигеле размещался детский психоневрологический и эндокринологический диспансер. В общей сложности три десятка палат, где лежали ребята мужского пола от одиннадцати до семнадцати лет; в правом крыле держали девочек, и их, хихикающих, курящих сигареты, одетых в голубые пижамы, можно было увидеть в окно на внутреннем дворе. В основном малолетние проститутки и наркоманки, но Саша тогда этого не понимал – ему в силу возраста все девочки казались красивыми и непорочными.

Как–то он столкнулся с одной девочкой, которая зачем–то приходила к палатной медсестре в их отделение. Худощавое вертлявое существо в голубой, а не серой, пижаме, с облупившимся лаком на обгрызанных ногтях, с нервозным и возбуждённым взглядом. Девочка позвала пациента посидеть на подоконнике у туалета, торжественно вручила сигарету, воровато оглянувшись, и спросила:

– А у тебя какой диагноз?

– Шиза.

– Аа… Ну да, на торча не похож. А я вот! – Она закатала рукав пижамы, чтобы Саша смог разглядеть синеватые точки на худом бледном женском локотке.

– Это что? – Спросил Саша, неумело затягиваясь дымом честерфилдки и стараясь не закашляться. Курил он всего несколько раз.

– Комарики покусали. Слышь, тебя как звать?

– Саша.

– А я тоже Саша, ха! Ты в окошко кури, чтоб не пахло, – девочка выдула дым в форточку, затянутую снаружи железной решёткой. За окнами стояла мокрая осень, облепившая тротуары жёлтой листвой.

– А ты… – Он помялся немного, стесняясь. – Сама откуда?

– Из Самары, а ты?

– А я почти местный.

– Слышь, местный, а можешь в отделении таблетосов достать?

Он задумался. У него давно ремиссия, скоро вроде как должны выпустить (если только мать не согласится продлить лечение, чтоб не посадили за тот угон), и серьёзного количества препаратов ему давно не давали. Сергей Владимирович говорил, что ни к чему так много химии, человеческий мозг имеет такую же способность восстанавливаться без посторонней помощи, как и остальной организм.

– Не, таблеток нет.

– Ну понятно, очко жим–жим, да? Слышь, а я тебе нравлюсь?

Она ему нравилась. Саша была хоть и тощей, но грудастой, гибкой, с копной светлых волос и задиристыми стреляющими глазками. Когда она сидела на подоконнике, болтая ногами, он не мог отвести взгляда от полной груди без лифчика, натянувшей тонкую ткань пижамы.

– Ну, так… Кхм.

– Ну, так! Ахах, ну ты типа приопустить меня решил, да, чтоб не выклянчивалась? Да лан, Сашуль, у меня девочкам в палате нужны таблетосы, а нам не дают такие, как у вас – наркология. Найди по–братски, а? А я тебе…

– Чего мне?

Девочка достала из кармана помаду, быстро и деловито накрасила губы и, спрыгнув с подоконника, поцеловала Сашу. Поцеловала так, что мир на мгновение остановился и где–то в душе Саши остался таким навсегда, словно негатив фотографии. Девочка мечтательно прикрыла глаза, а он не закрывал, смотрел на её лицо, чувствуя, как внутри рта движется её язык, облизывая зубы, дотрагиваясь до его языка. Он видел много поцелуев в кино, но сам не целовался ещё ни разу. Там они обычно крутили головами, меняли положение губ, обнимали друг друга и постанывали, но сейчас вести себя так казалось глупым. Он попытался обнять её, прикоснуться одной рукой к груди, но девочка, хихикая, оттолкнула его.

– А вот это уже будет, если таблетки достанешь. Нравлюсь, значит?

– Нравишься… – Охрипшим голосом ответил мальчик. – Очень, правда.

– Ну так чего выклянчивался тогда? Ладно, у меня родственница здесь медсестрой работает, Раиса, знаешь?

– Ага.

– Ну вот, она сегодня палату не запрёт на ночь. Я сама хотела прийти, но меня скорее всего не выпустят. Да и к вам не пустят. Так что таблы достанешь из шкафа и вот в это окошко скинешь, а утром их подберут. Все таблетки не бери, чтоб палева не было, понемногу с открытых пачек. Ширева тоже захвати, ну, препараты для инъекций, только немного. Ух, тебе понравилось, да?

Она притронулась к его промежности, и он застонал. На потолке внезапно лопнула лампочка, рассыпалась по полу мелкими осколками, и девочка вздрогнула.

– Чё это?.. Ладно, ты всё понял? Давай, порадуй даму сердца. Шизик ты мой, – она с улыбкой взъерошила его давно не стриженые волосы. – Кстати, про Бабу Ягу слышал?

– Чё–то говорили, ага.

– Призрак у вас в отделении водится. Так что ты там ночью поаккуратней ходи.

Когда стемнело, и все в палате уснули, Саша подкрался к двери. И впрямь не заперто. После ужина ему зачем–то вкололи немного мажептила, от которого во всём теле ощущалось нездоровое перевозбуждение, и спать совсем не хотелось. Саша направился к двери врача–психиатра, Сергея Владимировича. Тот кабинет всегда закрывал, и Саша уже приготовился оправдываться завтра перед тёзкой. Не станет же он замок ломать, в самом–то деле.

Но кабинет был открыт. Изнутри доносилось какое–то копошение, возбуждённые вздохи и стук. Саша замер. Понятно, что внутрь теперь не попасть, но… что там такое?

Баба Яга? Или грабители–наркоманы?

На цыпочках подкравшись к двери, мальчик приоткрыл её немного и заглянул в щелку. Кабинет заливал яркий лунный свет, в котором была видна высокая мохнатая фигура, взгромоздившаяся на письменный стол. Фигура ухала, хрюкала и быстро двигала тазом, а снизу под ней кто–то повизгивал от боли, сучил руками. Саша увидел обращённое к нему измученное бледное лицо и узнал Ваньку, двенадцатилетнего мальчишку–олигофрена из соседней палаты. От движений высокого тёмного чудовища тело Ваньки дёргалось, скрипели в такт ножки стола и стучала бляха армейского ремня, спущенного с брюк того, высокого.

Саша поднял взгляд.

Вместо лица у чудища была взлохмаченная маска. Маска Бабы–Яги. Кривилась зубастая ухмылка, торчали два тонких рога, а в прорезях маски клубилась непроницаемо–чернильная тьма – та тьма, которую Саша иногда видел в плохих людях.

Ванька застонал, пролепетал что–то на своём, дебильем, и чудище отодвинулось от него, открывая маленькую белую задницу. Мальчик лежал, как убитый, слабо шевелясь, пока чудище заправляло рубашку в штаны, застёгивало ремень.

Надо идти, быстро идти в палату, подумал Саша, и только сделал шаг, как под его ногой скрипнула старая деревянная половица. Он замер, стараясь не дышать. Баба Яга медленно повернула к нему голову.

Саша выдохнул и побежал по коридору в свою палату. За спиной со скрипом открылась дверь, и старушечий голос проскрежетал:

– Куда побежал, милок? Будешь ты у меня Ивашкой… Ивашкой под простоквашкой, хе–хе–хе! Или ты Сашка? Сашка, а я тебя вижу, вижу, вижу!

Part 8.

Петя припарковался во дворе. Напротив, через детскую площадку, стоял патруль ППС. Сидящий на пассажирском сиденье Матвей склонился к приборной панели, надвинул кепку на лоб и злобно сморщился:

– А эти–то чего здесь забыли? Педофила сраного охраняют?

– Думаю, он сам вызвал, – ответил Саша. – Но это в принципе неважно.

– Да? И как мы в подъезд зайдём?

– Царь разберётся, – уверенно сказал Петя и поелозил на сиденье, разминая затёкшую во время дороги задницу.

– Цаль лазбелёца! – Подтвердил сзади Ваня, занятый пожиранием очередной шоколадки. Его измазанное лицо светилось от удовольствия. Он с детства так любил шоколад, подумал Саша, потому что Баба Яга давал ему сладости после ночных визитов.

Их микроавтобус, замызганный грязью, с четырьмя странными пассажирами внутри, мгновенно привлёк внимание. Из «уазика» выбрался полицейский, поправил ремень автомата на плече и направился к микрику. За его спиной другой мент демонстративно открыл кобуру и встал, прислонившись к крылу автомобиля. Ещё один, водила, подошёл к мамочкам на детской площадке и начал что–то говорить, после чего те позвали играющих ребятишек.

– Шухер! – зашипел Матвей. – Рвём отсюда!

– Да тихо ты, сиди спокойно… Да, Ванька?

Петя вцепился в руль с такой силой, что пальцы побелели. С каждой секундой приближения мента он и Матвей волновались всё сильнее, только Ваня пукнул негромко и закатился радостным смехом, вытирая руки о мастерку.

– Добрый день, граждане. Старший сержант Самойлов, – представился полицейский, внимательно оглядывая грязные покрышки и чуть более чистых пассажиров. – Документики, пожалуйста.

– Без проблем, командир.

Саша перегнулся с заднего сиденья, открыл бардачок и вытащил тетрадь в клетку. Вырвал несколько листков и протянул их старшине. Тот с совершенно серьёзным выражением лица начал просматривать листы, исчерканные разноцветными каракулями – Ванька любил рисовать деревья, животных.

– Понятно, понятно… – Разочарованно протянул Самойлов и вернул тетрадку. – Чего стоите здесь?

– А мы скоро уедем. Мне надо к другу зайти.

– К Бабе Яге! – Неожиданно громко и отчётливо воскликнул Ваня, отчего все вздрогнули.

– Так, погодите… – Старшина помассировал виски, словно испытывал сильную головную боль. – Вы кто такие?

– Никто, – сказал Саша. – Тут никого нет.

Старший сержант Самойлов мигнул и понял, что тут и впрямь никого нет. Он потоптался, чувствуя себя дураком, и вернулся к «уазику», откуда на него таращились двое коллег.

– Ты чё, Колян?

– Да не знаю. Что–то мне… нехорошо.

– А с кем разговаривал–то?

– Да там же эти стояли…

– Кто?

– Ну, эти… – Он беспомощно развёл руками.

– А сейчас ты с кем говоришь? Тут же нет никого.

Самойлов посмотрел и понял, что вокруг действительно никого нет. Вообще никого. Он был один в целом мире, на опустевшей детской площадке посреди пустого города. Меж домов выл холодный ветер, как между каменных ущелий, и в такт ему выли голодные волки со стороны дороги. Старший сержант растерянно почесал голову и поправил автомат на плече.

Part 9.

Когда старшина сошёл с ума и начал стрелять, крича что–то про волков, Саша пригнул голову Ваньки ближе к полу. Матвей выскользнул из автобуса и лёг за колесом, а Петя просто смотрел вперёд остекленевшими глазами. Саша сказал ему что–то, а потом пригляделся лучше и увидел трещину в лобовом стекле, отверстие от пули и вытекающую сквозь затылок Пети вязкую тёмную кровь.

На детской площадке продолжалась перестрелка. Обезумевший старшина палил во все стороны; в него стреляли коллеги, спрятавшиеся за «уазиком». Самойлов пустил в их сторону две очереди, вышибив боковые стёкла и оставив кучу огромных дырок в корпусе машины. Потом у него кончились патроны. Тогда он залёг за качелями, судорожно перезаряжая автомат. От него по подъездам быстро разбегались женщины, сжимающие детей в объятиях, одна мамочка верещала так, что уши закладывало на расстоянии полусотни метров.

«Это я сделал?» – Глупо подумал Саша. – «Как так могло получиться? Что я такого сказал?»

– Саня! Саня, слышишь меня?

– Слышу, Моть! – Отозвался он.

– Давайте выбирайтесь оттуда, и валим! Валим, быстро!

Протрещали ещё два выстрела – это коллеги (теперь уже бывшие) Самойлова пытались попасть по нему из пистолетов, целясь из–под днища «уазика». Саша распахнул дверь микроавтобуса, вытолкнул сначала Ваньку, а затем сам выпрыгнул, зачем–то перекатившись по земле, как в кино. Ваня заплакал.

– Бля, только этого не хватало! – Заорал Матвей, оттаскивая в сторону олигофрена, довольно таки тучного из–за шоколадок. – Что ты ему такого сказал, бля? Чё с ним?

– Сам не знаю…

– А я сначала заугарал, вот, думаю, чел лепит – документы он смотрит! И кто псих тут, думаю, мы или он? А Пётр где?

Саша промолчал и Матвей, кажется, понял. Он выглянул на секунду из–за машины и кивнул с мрачным выражением лица:

– Кажись, наш Чингачгук не собирается зарывать топор войны. Короче, Склифосовский, план такой. Он хуёвый, но другого плана у меня нет. Бери ща своего друга детства и вали в сторону подъезда. Ползком только, ползком двигайтесь, и мелкими перебежками от укрытия к укрытию. Код домофона семь–семь–пять–пять–ноль–звёздочка, я погуглил. А я тут если что побуду, прикрою вас.

– Мы быстро, – сказал Саша и толкнул Ваню, показывая в сторону подъезда. Тот замотал головой, сморщившись при звуке новых выстрелов.

– Не–е, не пойду…

– Ванька, помнишь, как ты хотел поговорить с Бабой Ягой? Сказать ей, что она плохая?

– По–омню.

– А Баба Яга вот там! Надо нам идти, старик.

Ваня грустно, совсем по нормальному вздохнул и спросил:

– А она меня обизать не будет?

– Нет, я же с тобой, Вань. Я же обещал, помнишь?

Ваня серьёзно кивнул и рванул быстро, что твой заяц, по направлению к подъезду. Следом побежал Саша. Сзади раздался крик Матвея:

– Э, пацаны, чё за непонятки у вас? Я жить хочу, хватит тут палить средь бела дня!

Part 10.

Когда на улице раздались первые выстрелы, Сергей Владимирович сразу налил себе коньяка. Алкоголь он давно не пил, дареный «Хеннеси» ждал своего часа уже лет шесть.

Мужчина украдкой выглянул в окно. Там происходило нечто странное, но странности всегда творятся рядом с Сашей. Это нормально. Сейчас может с неба рухнуть метеорит, и даже он не сможет удивить прожжённого психиатра.

Что ж… Осталось только ждать. Сергей Владимирович разложил стол в гостиной, нарезал фруктов и колбасы, поставил посередине три фужера и бутылку. Зачем–то включил духовку под плитой. Сам оделся в выходной костюм, отвыкшими пальцами долго завязывал тёмно–синий галстук. Достал даже с антресоли пыльные туфли, протёр влажной тряпкой и с трудом напялил – отросшая сбоку косточка болела, упиралась.

В состоянии ажитации уложился в пятнадцать минут.

После всех приготовлений сел за стол и положил рядом с собой маску Бабу Яги, ощерившую кривые зубы.

Тут–то в дверь и постучали.

***

– Сергей Владимирович! Сергей Владимирович, вы знаете, что там происходит? Я уже милицию вызвала!

Ох, опять эта дура... Сергей Владимирович помассировал грудь и проглотил ещё таблетку натрия.

— Сергей Владимирович!

— Да слышу я, слышу! Сейчас, секунду.

Он открыл дверь, и Настасья Павловна уставилась на него в шоке и даже с некоторым внезапным уважением. Раньше она видела его только в растянутых трениках, гуляющего от магазина до квартиры.

– Вы что... не один? — Понизив голос, спросила она.

– Да нет, у меня тут... кхм... особый случай.

– Вы в курсе, что в подъезде мальчишки подрались? Я милицию вызвала.

– Так полиция и стреляет, Настасья Павловна. Вы в окно–то смотрели? — Психиатра обуяло внезапное веселье. — Революция началась!

– Какая революция?.. Кто стреляет?

– Да шучу, шучу! Всего лишь психи из дурдома сбежали… Выпить не хотите? У меня коньяк.

– Нет, нет, я, наверное, пойду…

– Да ладно, что вы! Мы же соседи! – Он с хохотом подхватил женщину под мышки и поставил в коридоре у шифоньера, глянув в подъезд. В подъезде было темно, хоть глаз выколи, холодно и мрачно. Дул ветер в мусоропроводе, зазвенело стекло от звука очередного выстрела на улице.

Сергей Владимирович захлопнул дверь и уставился на соседку.

– Ну что, Настасья Павловна, как будем развлекаться? Коньяк, фрукты, потанцевать не изволите? Может, сигаретку?

Она смотрела на него, ойкая от неожиданности, дряблый подбородок дрожал, как холодец.

– Ладно, моя прекрасная дама, сейчас разберёмся. Прошу в зал!

Толкнув соседку к накрытому столу, он поднял маску, покрутил в руках и неожиданно для самого себя натянул на лицо. В ноздри ударил забытый уже запах прелой кожи, застарелого пота и испуганных детишек. Сергей Владимирович захихикал, зная, как звучит его смех – глухо, как уханье совы, безумно, как хохот старой ведьмы в лесных чащах. Маска искажала его голос, делая похожим на скрежещущий вопль раненого животного. Психиатр поднял руки, представляя себя неуязвимым таёжным чудищем, гигантской совой, падающей с небес на злодеев. Настасья Павловна упала в кресло и так и сидела там, вжав голову в плечи и скрестив руки на отвисшей груди в голубой пижаме. Она вся была в этой отвратительной голубой пижаме, проклятой пижаме, он ненавидел пижамы – и голубые, и серые, и мальчиков, и девочек, которые носят пижамы.

– А как я отношусь к старушкам? – Спросил он задумчиво.

– А? – Испуганно вскинулась женщина.

– Как старушки мне, говорю? А вот и не зна–а–аю, Серёж, – передразнил он сам себя визгливым женским голосом. В горле набухло, заскреблось острыми когтями – там рождалась Баба Яга.

– Сергей Владимирович, вы как себя чувствуете? – Осторожно спросила соседка и потянулась в карман за мобильником.

– Как я себя чувствую? Оо, я себя чувствую ЗА–МЕ–ЧА–ТЕ–ЛЬНО! Просто отлично, мать твою в сраку, сука ебаная, как я тебя, блядь, ненавижу, как я вас всех, суки, ненавижу. Раздавил бы, сожрал, пережевал мяско с косточек, хе–хе–хе, а из косточек себе сделала тросточку, чтоб ходить было сподручней. Ты пей–пей киселёк–то, соседушка: киселёк–то из плесени! А чавой–то ты смурная, аа? А чавой–то мы не рады? Надо гостью повеселить! Где моя ступа? Где метла? Где НОГА КОСТЯНАЯ?!

Настасья Павловна начала набирать номер на кнопочном телефоне, подслеповато щурясь и косясь в сторону Сергея Владимировича, который расхаживал в маске по комнате, театрально размахивая руками.

— Печь растопила добела, мяса только нет! И нога костяная ходить мешает, вот! — Сергей Владимирович стукнул пяткой по полу. — Что скажешь, соседушка?

— Сергей Владимирович, вы успокойтесь, я сейчас в скорую позвоню...

— Нету тут Сергея, нету, дура ты! Есть Яга, Костяная Нога, лесная карга, слепая брюзга! Живу в избушке, бегу по верхушкам, читаю частушки! А ты кто такая будешь, а?

Сергей Владимирович стал на четвереньки, оскалился так, что слюна запенилась, закапала сквозь отверстие в маске. Мир вокруг неумолимо менялся, сжимался: корешки книг в шкафу потемнели, окна треснули, превратившись в мутную плёнку, а обои на стенах лопались, обнажая скрытые внутри мшистые брёвна. Люстра стала чем–то похожа на лампадку, капающую раскалённым маслом.

– Ууу, чую, духом человечьим пахнет! Не из наших мест ты будешь, соседушка…

Он схватил метлу, стоящую у стены, погнал ей тараканов, и жуков, и муравьёв, бегущих по покрытому соломой полу. Замахнулся метлой на Настасью; та взвизгнула, прикрывшись руками, но Сергей Владимирович хищно щёлкнул зубами и продолжил подметать, выметать злой дух из квартиры. Зверски хотелось есть, живот крутило, но он помнил – печь затоплена, а скоро придут детишки, вкусные ребятишки, которых запечь – и мясо само с косточек слезет, будет истекать сладким соком на зубах, лопаться печёной кожицей.

– Алло, милиция? Помогите! Я по адресу… Ой!

Психиатр выхватил у неё телефон и швырнул об стенку: старенькая Нокия треснула, но не разбилась. Он расхохотался в очередной раз, навис над Настасьей и промычал сквозь маску:

– Знаешь, что такое катарсис, глупая ты баба? Не знаешь? А он грядёт! Такой катарсис, от которого весь мир в труху! Думаешь, я просто так тут выкабениваюсь? Не–е–ет! Нет, нет, нет! Яга рождается, почти родилась, она вот тут, и тут, и там! Везде, везде, везде! Везде Яга, везде! Да–а, я везде, Серёженька, головушка твоя трухлявая, ууу… Везде!

И от его голоса зазвенели бокалы в старом шкафу, отозвались – «зде», «зде», «де–е». Сам сервант заскрипел, будто бы заёрзал на ножках. Распахнулись дверцы, и на пол посыпались игрушки – плюшевые зайцы, медвежата со свалявшейся шерстью, куклы с неестественно растянутыми губами. Брякнул маленький железный самосвал, сверху упала заводная механическая сова, тренькнул игрушечный волк, оскаливший пасть. Это были все игрушки, которые Баба Яга забрала из клиники у своих ребятишек.

Были тут и игрушки детей повзрослее, почти подростков — пыльные компакт–диски, MP3–плееры, телефоны, бусы, журналы, дневники, видеокассеты, фенечки, постеры с героями сериалов... А также фишки, разноцветные ручки, наклейки, зеркальца, цепочки и прочее–прочее. Всё это барахло бесконечным потоком сыпалось из шкафа, заполняя пространство квартиры, превратившейся в избушку с бревенчатыми стенами.

Сова задвигала лапами, перевалилась на спину, встала и открыла клюв, с которого сошла со временем жёлтая краска. Повернулся ключик, заводя механизм, и птица крикнула:

— Мы пришли!

— Мы пришли, — прорычал волк.

— Мы пришли! — Детским испуганным голоском взвизгнула кукла Барби с оторванной ногой.

— Мы пришли, пришли, пришли! — Скандировали все игрушки хором, окружая Сергея Владимировича, который испуганно заозирался и попробовал сорвать маску. Но маска не снималась.

Она стала его лицом.

Он не обратил внимания, как Настасья Павловна выскочила из квартиры, вереща на весь подъезд. Игрушки замученных детей окружали его, ковыляя, переваливаясь с лапы на лапу, гундя и скрежеща на все лады.

— Ты плохой! — Крикнул медвежонок, указывая на психиатра.

— Ты плохая! Плохая Яга, плохая! — Подтвердил зайчонок.

— Никто не хочет с тобой дружить! Никто тебя не любит!

— Не–ет! Меня все любят, и все боятся. Я Яга, Костяная Нога!

— Ты сумасшедший старый пидор! — Волк укусил его за лодыжку, и Сергей Владимирович отскочил в испуге. Он посмотрел на волчонка и впервые подумал — а что, собственно, происходит?

— Никто тебя не любит, никто с тобой не дружит! Ты плохой, плохой и злой! Бяка–забияка!

Пальцы... Разве у него такие пальцы? И такие руки? Вместо рук торчали две костлявые сухие ветки с кривыми жёлтыми ногтями. А тело стало тощим, тощим и будто покрытым старой бумагой вместо кожи. На голове два рога, и зубы, зубы–то какие...

Изба задвигалась, поднимаясь, и где–то за окнами раздался тоскливый вой. Стоя посреди оживших игрушек, Баба Яга пошатнулась, опёрлась на костяную ногу и ошалело глянула в окно; там сквозь сумрачный лес бежали серые тени, и летела над макушками деревьев огромная птица, раскинувшая широкие крылья. Изба шагала, пытаясь спастись, но её уже почти настигли хищные звери — волки кусали за куриные лапы, сова спикировала и врезалась в дверь, чуть не высадив её. Избушка побежала. Всё кругом стонало, гремело, лязгало, и окружающие Ягу тени накинулись на неё, а она принялась драться изо всё сил.

Part 11.

Пожилого психиатра брали всей бригадой. Сергей Владимирович показал себя хорошим бойцом – он лягнул под дых дюжего санитара Иващенко так, что тот согнулся, охнув, и разогнулся только через полчаса.

Ему вкололи седативных, и мужчина обмяк, забормотал несуразицу, упёрся в никуда остекленевшими глазами. Противную маску, грязную и пыльную, покрытую слюной и чем–то вязким, доктор Андреасян брезгливо взял двумя пальцами в перчатке и сунул в пакет. Андреасяну случалось видеть всякое, но от этой мерзости его почему–то взяла жуть в самой глубине сердца: у рогатой маски будто были свои глаза, а не провалы на месте глазниц.

На кухне нашлись записки – множество записей в тетрадях, замызганных пятнами кофе, среди разбросанных тут и там сигаретных бычков. Андреасян взял одну из тетрадок, попробовал почитать, но ни черта не понял. Наверное, пригодится для анамнеза, подумал Андреасян и сложил все тетрадки в другой пакет под строгим наблюдением вызванного участкового, делающего опись изъятого из квартиры имущества. Неработающий ноутбук с треснувшим экраном брать не стали.

Больше в квартире ничего интересного не обнаружилось. Шкаф, набитый почему–то старыми детскими игрушками. Перевёрнутый стол – на полу валяются полусгнившие фрукты, грязные стаканы, бутылка со слабым уксусом, который психиатр предлагал выпить соседке. Да и сам, вполне вероятно, выпил, спохватился Андреасян и решил сначала отвезти пациента на промывание желудка. А ещё множество усатых рыжих тараканов, упитанных, как и всегда в подобных квартирах.

Когда грузили бывшего коллегу в «газель» с надписью «Скорая психиатрическая помощь», фельдшер поморщился и сказал:

– Бля, а ведь с нами то же самое может быть.

– В смысле? – Спросил Андреасян, закуривая сигарету.

– Ну, как думаешь, чего он свихнулся? Насмотрелся на других психов за свою практику. Специалист–то, я слыхал, хороший был. По ребятишкам специализировался.

– Сука, не будь коллегой, я б ему пару лещей выписал, – пробормотал Иващенко, потирая живот. Андреасян угостил его сигаретой, выпустил дым в вечерний летний воздух и подумал: а ведь и правильно, давно пора послать к чёрту эту работу.

Бригада погрузилась, и машина понеслась в сторону больницы, тревожно мигая красным огоньком. Ей вслед смотрели четверо фигур, сидящих на лавочке у подъезда. В сгущающихся сумерках они казались расплывчатыми, как привидения.

– Сань, а Сань?

– Да, Моть?

– Слушай, я чё хотел спросить… Братан, а кто мы такие?

– В смысле?

– Ну, мы кто – мертвецы или, я не знаю, выдумка этого, поехавшего? Фантомы какие–то, субличности или пришельцы из параллельного мира? Призраки, может?

– А ты сам–то как думаешь?

– Я ничего не думаю, я у тебя спрашиваю.

– А Баба Яга испугалась, испугалась! Испугалася! Волк как залычит, как укусит! Ахахаха!

– Тише, Вань! Не знаю, Моть… Ты такие вопросы задаёшь серьёзные, будто я Бог. Что такое реальность? Над этим люди уже тысячи лет размышляют, а ты тут меня озадачил.

– Ну мы–то хотя бы реальны?!

– А откуда мне знать? Мы же психи.