Пасисяки Пукк

Прологов Пролог Прологович

Даже сам автор не может дать точного ответа, где же находится это волшебное-преволшебное место под названием «Волшебство́нь». Не говорит, зараза такая, сколько бы я его ни спрашивал. Вернее, сам не знает: то ли на краю океанов, то ли на краю их импульсов, то ли на открытой поляне, то ли в чаще леса. Да, собственно, это не так уж и важно для нашего повествования. Место как место: и благоухает, и воняет, и озаряется светом, и погружается в глупую тьму; и раздаются там одинаково как прелестное пение, так и прелестное мычание. Хрю-хрю.

Миллион раз я интересовался у автора, как же он оказывается в этом месте и каким образом возвращается домой. И миллион раз автор отвечал мне абсолютно по-разному: «Лёг спать — проснулся в этой Волшебствони», «Засосало в унитаз — очнулся в ещё большей Волшебствони!», «Чихнул — так вообще на пару месяцев там застрял!» Ну и, соответственно, наоборот. И так далее и так далее и так далее.

И каждый раз, возвращаясь оттуда, он приходит ко мне и cнеописуемым восторгом рассказывает, как протекает тамошняя жизнь. Поначалу я слушал его без интереса, вполуха, принимая всё за бред, а потом, знаете ли, втянулся. А уж когда он мне начал описывать быт местных жителей, мне стало безумно любопытно! Что-что, а рассказывать он мастер!

Я стал вести некоторые заметки в своей потрёпанной жизнью тетрадке об этом загадочном месте и его жителях. И, признаться, перечитывая их тёмными, скучными, холодными вечерами, мысленно представлял, как я, очутившись в Волшебствони, брожу по этим узким улочкам, разглядываю эти разноцветные двухэтажные домики, приветливо киваю местным жителям, покупаю в лавочках сладости и словари по местному диалекту. И да, я немножко завидую автору, что он может вот так вот запросто попасть в это место, а я могу только застрять в собственном унитазе в попытке сделать это.

Так вот — «Волшебствонь».

Страной автор мог назвать её только с натяжкой, поэтому всегда называл «местом», хотя местные жители, по его же словам, были с ним категорически не согласны.

Волшебствонь — это несколько небольших городков, окружённых зелёными, мутными, а зачастую прозрачными болотами и густыми болотистыми лесами.

(Автор утверждает, что местные как-то обиделись на него, когда он ругался на вонь от болот. Оказалось, для них это весьма приятный запах.)

В городках проложены в основном узкие дороги — разойтись на них бывает проблематично, а пузанов там хватает. Широкие же дороги (которых меньше) используются в логистических целях; также имеется несколько проспектов и пару площадей.

В городах проживают не более трёх тысяч жителей — все живут бок о бок — улицы буквально усеяны домами, высота которых строго не выше двух этажей, в основном с чердаками (но встречаются и с техническими этажами, хотя таких очень мало).

Улочки опрятные, чистые. Очень много деревьев, кустарников и цветов различных форм и оттенков. В воздухе пахнет ванильной сыростью и ощущается лёгкая прохлада. Мостовые вымощены где кирпичом, где камнями. Что такое асфальт — местные понятия не имеют.

Что касается самих местных жителей, то наш автор долгое время никак не мог их описать. Поначалу он, почёсывая затылок и закатывая глаза, утверждал, что они похожи на троллей, затем уверял, что никакие они не тролли, а всего лишь гномы, потом с пеной у рта доказывал, что они напоминают пухлых бегемотов, а потом и вовсе заявил, что они — облачные существа.

Мысленные образы в моей голове никак не могли обзавестись контурными линиями. Даже представляя их в виде облачных существ, моё воображение рисовало только облака-барашки, которые мы частенько видим на небе.

И вот как-то раз, по прибытии из Волшебствони, автор, зайдя ко мне в гости, жуя эклер, с радостной улыбкой воскликнул, мол, жители этого места — люди, но!.. на нас (тоже людей) они и похожи, и непохожи. У них есть туловище, ноги, руки, голова (причём почти у всех круглый нос картошкой), причёски, они носят одежду и т. д. Но это люди места «Волшебствонь». На этом выводе он и остановился. Так я их окончательно и нарисовал у себя в воображении: такие, как мы, и не такие, как мы.

Ещё автор всегда ухмылялся их странным именам: у кого-то есть имя и фамилия, у кого-то только имя или, наоборот, — только фамилия. Сказать по правде, мне было трудно их запомнить, и я до сих пор не понимаю, как это удавалось нашему автору, поэтому все имена, которые он упоминал, я записывал и обязательно расставлял ударения.

Поинтересовался я также о языке, на котором говорят в Волшебствони. Автор утверждает, что, попадая туда, понимает местную речь как родную и свободно общается на местном языке. Забавно, не правда ли?

Рассказывал автор много про этот мир, а также про жизнь местных, но чаще же всего его рассказы сводились к одному персонажу, истории которого, признаться, были уж больно забавными и запоминающимися. Он познакомился с ним в очередной раз своего прибытия в Волшебствонь.

Было это примерно так.

Очнувшись, автор лежал на кирпичной мостовой недалеко от торговой лавки, в которой продавались чугунные котелки. Местные жители обходили стороной нашего автора и, глядя на его тушу, не зло хихикали. А кто-то даже снимал перед ним шляпу. И только наш персонаж, выходя из этой лавки с новоприобретённым котелком в руках, прекрасно видя нашего автора, умудрился споткнуться об него и распластаться рядом с ним.

— Я Вас не задел? — спросил персонаж, переворачиваясь на спину, продолжая прижимать к себе котелок.

— Задели! — буркнул наш автор, потирая правый бок. — Не подскажете, я сейчас в Волшебствони?

— Ещё в какой! — мечтательно ответил персонаж. — Я бы даже сказал, что Вы в лучшей её части!

— В какой именно?

— В филейной! Город Токсико́тно!

Автор привстал, облокотившись о мостовую, и повертел головой:

— Красивый городок. Видимо, есть что посмотреть. Устроите мне небольшую экскурсию?

— Отчего же не устроить? Самое что ни на есть устроить! А учитывая, что сейчас разгар лета, можно пока и на дороге поваляться.

Первые полчаса они провели сидя на мостовой. Персонаж рассказывал о городке, размахивал руками, указывая разные направления, а наш автор слушал и иногда задавал вопросы:

«А запах с болот вас не смущает?»

«А почему дома только двухэтажные?»

«А что вкусного можно у вас поесть?»

«А сколько стоит проезд?»

Потом они поднялись на ноги, отряхнулись и пошли вдоль домов.

— Прямо, по красной улице, можно дойти до главной площади нашего города, там довольно-таки красивый фонтан в виде камыша, — продолжал показывать руками персонаж, — на зелёных улицах в основном стоят дома сотрудников мэрии Токсикотно и флористов. Там, откуда мы идём, — жёлтые улицы — находятся преимущественно мазази́ны[1], различные кафе и клуб. Налево — супермазазин продуктов «Чик-чирик». Подальше — по рунной улице — мазазин мебели. А вот там — дорога в болотистый лес.

Наш автор, открыв рот, вертел головой словно филин, пытаясь зарисовать всё в памяти. Так они бродили в центральной части города около часа.

— А вот здесь мы пойдём вот тут! — персонаж круто повернул в небольшую арку дома, намереваясь срезать ве́домый ему одному путь, при этом потащив за собой нашего автора, который только и успел пригнуть голову, чтобы не звездануться ею о кирпич.

Они прошли через дворик с детской площадкой, на которой, помимо валявшихся то тут, то там квадратных детских игрушек, росли похожие на наш подсолнух растения, и очутились на узкой мостовой.

— Тут ближе идти к городскому парку — гордость нашего города — заросшее болото, окружённое лавочками и беседками для отдыха! Иногда и я прихожу туда подумать. Воздух уж больно в том месте особенный! — Персонаж вдохнул полной грудью и не спеша выдохнул. — Я так понимаю, Вы не из Токсикотно, и уж тем более не из Волшебствони?.. Вы довольно крупного роста, с мелкоразмерным носом, неуклюжий, ай!.. наступили мне три раза уже на ногу, говорите с акцентом, да и надписи у Вас на футболке на непонятном языке.

Так как улица была узкой, персонаж и наш автор шли плотно плечом к плечу.

— Да, я первый раз оказался в вашем городе… представляете, споткнулся о детский велосипед, выходя из своего дома, а очнулся тут, — сказал наш автор, трогая свой нос, — а собирался я всего лишь пойти купить другу гитару. Понимаете, я из другого мира… наверное, из другого.

Персонаж заглянул в свой пустой котелок, который он по-прежнему прижимал всю дорогу к себе, и улыбнулся:

— Для Волшебствони я тоже не от места сего… Расскажете вкратце о своём мире?

— Да говно мир!

— Ни слова больше!

Наш автор, продолжая ощупывать свой нос, кинул взгляд на котелок персонажа:

— Любите варить супчики?

— Это?.. — персонаж опять поглядел на котелок, — нет, варю один вкусный отвар. Прошлый котелок протрухлявился и, как результат, — прохудился, пришлось идти покупать новый. Уже столько их перепокупал, знаете ли.

Пока они шли к парку, персонаж (не всегда с интересом) спрашивал у нашего автора про наш мир, как он устроен, про жителей, про природу, интересовался жизнью автора, спрашивал про то, как он попадает в Волшебствонь и как возвращается к себе домой. Прохожим, встречающимся у них на пути, с трудом получалось расходиться (тереться пузами) с нашим автором и персонажем. Но ни один из прохожих не косился на них со злобой. Наоборот, местные с долей интереса рассматривали этот «тандем» местного и неместного. А одна дамочка даже подмигнула нашему автору, вероятно, посчитав его необычный для здешних мест нос красивым.

Дойдя до парка, они устроился на ближайшей к болоту лавке (персонаж даже не спросил, хочет ли наш автор тут сидеть или нет). Автор зажимал нос и тактично улыбался, дыша через рот, а персонаж с довольным лицом вдыхал аромат «зловонных» болот.

Так и произошло это историческое знакомство.

Автор сыпал мне рассказ за рассказом об их приключениях, путешествиях и проделках. Не скрою, истории были как забавными, так и скучными; но по-настоящему я заинтересовался этим персонажем после того, как автор затронул период его жизни до знакомства с ним.

Я уселся в своё любимое кресло-пружину, взял тетрадку с ручкой и попросил его поподробнее рассказать именно об этом временно́м отрезке. Автор отнёсся к этому с раздражением (ещё бы, не им же интересуются!), но обижаться не стал и выдал, что знал о жизни этого персонажа.

Знакомьтесь — Пасися́ки Пу́кк. Лысенький, пузатенький, очкастенький житель места «Волшебствонь», городка Токсикотно. На вид ему лет тридцать или тридцать пять, среднего роста; аскет в выражениях, в мыслях, предложениях, в одежде, обуви, в любви и в еде. Любит философствовать и жаловаться на бесполезные поиски своего я.

Но не хотелось бы говорить о нём урывками, дабы не формировать ложного представления, поэтому я попробую с долей ответственности разложить всё по полочкам.

Читатель уже знает, как наш автор познакомился с Пасисяки. Я же сейчас хочу поделиться с вами его ранними приключениями, которые произошли до этой знаменательной встречи.

[1] Местное название магазина. (Здесь и далее прим. писателя)

Глава 1 ПАСИСЯКИ ПУКК

Пасисяки Пукк жил на полноцветной улице в собственном доме. Домик его был двухэтажным и разноцветным, с добротным чердаком и подвальным помещением (как практически и у всех здешних жителей этой улицы). За домом имелась средних размеров лужайка, на которой были вкопаны металлические качели, и стояла уже покосившаяся и проржавевшая беседка. Дом ограждал небольшой дощатый забор, с которого давно слетела краска. Пасисяки уже который день просыпался с мыслью покрасить его в фиолетовый цвет, но каждый раз ему что-то мешало. Окна передней части дома выходили на мостовую, по которой круглые сутки ходил общественный транспорт, и слонялись жители, любившие иногда поглядывать в эти самые окна, если они не были зашторены.

Недалеко от дома Пасисяки находилась главная площадь городка Токсикотно, которая именовалась Гран-Пляс.

(Местные, приглашавшие друг друга на прогулку, часто спрашивали: «Пустимся в пляс?» — что означало: «Пойдём погуляем на Гран-Пляс?»)

Общественным транспортом в Токсикотно являлся рельсо́бус. Это был небольшой трамвай-электричка — своего рода единый состав из небольших вагончиков, с сидячими местами друг напротив друга (мягкими диванчиками) и поручнями для стоя́щих пассажиров.

Составы передвигались по одному рельсу со скоростью не более тридцати километров в час. Рельсовая дорога была проложена исключительно по широким улицам городка. Когда рельсобус проезжал мимо, то грохот, конечно, стоял знатный.

Остальным транспортом являлись аккумуляторные тележки — небольших размеров самодвижущиеся платформы, управляемые вручную[1]. Местные использовали эти тележки для перевозки личных вечей, муниципальные службы — для всевозможных грузов, а частные лавочники и владельцы мазазинов доставляли на них товары и продукты на продажу.

Тележки брались напрокат со специальной стоянки, находившейся у депо рельсобусов (там же и подзаряжались). Передвигаться на таких платформах было разрешено только по строго выделенным для этого улицам (которые были искусственно расширены).

Постоянный лязг рельсобуса и уличный шум очень часто намекали Пасисяки, что пора переезжать, но куда и на что — этого пока он понять не мог.

На работу Пасисяки не ходил по причине отсутствия таковой. Нельзя сказать, что он был трутнем или лентяем, скорее, наоборот. Но в последнее время (го́да так три) он всем говорил, что ищет себя в себе, и поэтому работать ему мешают его же собственные мысли. Несмотря на то что в Токсикотно отсутствовала безработица, Пасисяки утверждал, что именно для него работы в городе нет. Хотя в былые времена он трудился не покладая рук: готовил, не жалея себя, бутерброды в закусочной за пятьсот во́ней[2] в месяц, чтобы дядя-владелец мог себе третий бассейн выкопать на участке; таскал мешки с кирпичами по пятьдесят килограммов каждый аж на второй этаж, чтобы сосед смог сделать себе хороший ремонт; рисовал чертежи будущих мазазинчиков; красил на заказ игрушки для детей тех самых дядей-владельцев закусочных; писал рассказы в местную роман-газету и ещё выполнял множество-множество подобных работ.

Денег Пасисяки не накопил. Зарплаты хватало лишь на то, чтобы покупать еду и всякую дребедень. Потом эта дребедень оказывалась ненужной, но Пасисяки не хотел себе признавать, что просто так выкинул деньги. Сейчас же он жил на социально-кризисную помощь от мэрии.

В Токсикотно помогали жителям материально, когда они попадали в кризис поиска себя в себе. Правда, те, кто всё-таки оказывался в этом кризисе, очень быстро выходили из него (максимум за три месяца). Но вот ситуация с Пасисяки была особенной. Городская комиссия сперва подозревала его в жульничестве, но после обследования пришла к выводу, что Пасисяки действительно глубоко застрял в кризисе (или кризис застрял в нём), поэтому подписывала документы о ежемесячной выплате ему в виде пяти тысяч воней.

Так и тянулись эти три года.

Воней хватало на еду, но не хватало на все мысли Пасисяки. Засиживаясь допоздна на Гран-Пляс в местном баре «По́ловые клубы», он нередко мог потратить до тысячи воней за графин с соком растений болот и просидеть полночи со своими мыслями, уткнувшись в этот самый графин, заедая всё это любимым салатом с болотным цезарем.

(Надо отдать должное жителям Волшебствони — они не знают, что такое алкоголь и табак. Самое крепкое для них — это дружба или оплеуха. Не заведено у них также употребление в пищу мяса; не ведают местные, что такое пластик, полимеры и т. п.)

Искал себя Пасисяки в разных уголках своей головы. Местами даже находил, и находил ответы на свои странные вопросы, но на следующий день всё это забывал. Шли дни, менялся погодный сезон, не спеша менялась мода, но не менялся только цвет забора у Пасисяки.

Так, однажды, встав не с той ноги, он решил всё-таки его покрасить.

Пасисяки отправился в единственный мазазин красок в городе.

Сам мазазин находился сравнительно недалеко от его дома — в десяти минутах ходьбы — не надо было даже тратиться на рельсобус, так что Пасисяки добрался до него быстро и без особых приключений (не считая того, что входную дверь он поначалу принял за стену).

Убранство мазазина напоминало небольшой склад. Внутри стояли стеллажи со всевозможными видами красок, растворителей; здесь же продавались валики, кисточки, тряпочки и губки[3]. Работали две кассы. Пасисяки подошёл к стойке с акриловыми красками и стал глазами искать банку с фиолетовым цветом.

«Зелёно-чёрный, красный, жёлтый ненастоящий, прозрачный, болотный… нет, всё не то…»

— Привет, старичок! — послышался сзади голос.

Пасисяки вздрогнул и обернулся — он увидел старого приятеля по имени Лава́ндыш, с которым он познакомился в бытность работы в закусочной.

Лавандыш ему всегда казался ветреным и беспечным, который никогда не волновался ни за настоящее, ни за будущее, ни за что в целом, — что в принципе так и было. Лавандыш был одного возраста с Пасисяки, уже успел нарастить небольшое пузико и по-прежнему красил волосы в лавандовый цвет. По образованию он был то ли художник, то ли дизайнер — никто уже и не помнил.

— О, привет, Лавандыш! — Пасисяки без энтузиазма протянул ему локоть[4] и посмотрел на его торчащие словно бурьян лавандового цвета волосы. — Как жизнь лавандовая?

— Не перестаёт удивлять, Пасися́к[5], — лениво ответил Лавандыш, — вчера продрых весь день, позавчера чуть не угодил под рельсобус, поскользнувшись на пончике, который сам и уронил, сегодня разную обувь надел — кроссовок, что на улице нашёл, и свой ботинок. Правда, под кроссовок носок забыл надеть, теперь ступня что-то чешется.

Пасисяки, закатив глаза, шмыгнул носом:

— Понятно.

— А ты как поживаешь? Всё ещё пишешь рассказы или что ты там сочинял — стихи-поэмы? — продолжил Лавандыш.

— Не-е, — пискляво протянул Пасисяки, — давно это дело забросил, скучно это всё… А дела идут потихоньку.

— Я помню, мне как-то давали почитать твой небольшой роман в стихах про, кажется, закадычных друзей. Как же он-де назывался?.. А! «Дапё́ся и Февроя́ль»! — весело воскликнул Лавандыш, но тут же сделал виноватый вид. — Старичок, ты уж не обессудь, но я ни грамма вони не понял, о чём там написано, что-то про путешествия… Да, конечно, рифма есть, всё супер, но!.. Непонятно… И если уж честно, то я даже не дочитал твой роман до конца, извиняй…

Тут Лавандыш глупо улыбнулся и развёл руками.

— Не переживай, — чавкнул Пасисяки, — этот роман мало кому понравился и его, так сказать, мало кто понял… Ты сам-то чем сейчас занимаешься?

— Я подрядился у мэрии обновить краской все пешеходные переходы в городе! — гордо выдал Лавандыш.

— В лавандовый цвет?

— Нет конечно! Ну ты скажешь!.. В жёлто-рунный, естественно!

— Молодец! Время зря не теряешь!.. Но надо бы эти самые переходы, как я думаю, в ярко-белый красить, ведь на тёмной мостовой их было бы лучше видно. Глядишь, под рельсобус меньше народу бы попадало. Ты же сам сказал, что чуть не угодил под него!

Лавандыш застыл в одной позе, призадумался и стал таращиться куда-то в потолок. По его лицу было видно, что где-то на задворках его головы запустился мыслительный процесс.

(Со стороны вообще могло показаться, что беседуют только что познакомившиеся местные.)

Перекинувшись ещё парой бесполезных друг для друга фраз, они разошлись по мазазину.

Не найдя нужного цвета краски, Пасисяки решил обратиться к продавщице:

— Простите, пожалуйста, не могли бы Вы мне помочь, есть ли у вас в наличии акриловая краска фиолетового цвета?

— К сожалению, закончилась. Привоз будет только через месяц, — вежливо ответила та.

— Через месяц? А что так долго?

— Мэрия хочет расширять дорогу между городами, поэтому непродовольственные поставки сейчас не в приоритете.

— Занятно… А может, эмалевая фиолетовая есть в наличии?

— Также нет, к сожалению.

— Масляная? — Пасисяки стал хмуриться.

Продавщица отрицательно покачала головой.

— Акварель?

— Нет.

— Гуашь?

— Нет.

— Фломастеры?

— Нет ничего фиолетового цвета, — сказала уже строгим голосом продавщица.

— Понял, спасибо, — Пасисяки зашагал к выходу, но вдруг остановился. Он стал вертеть головой в поисках Лавандыша, не ушёл ли тот. Тот стоял у стеллажей и рассматривал валики, зачем-то прикладывая их к своей причёске.

Пасисяки одним прыжком подскочил к нему:

— Лавандыш, слушай, ты же красишь свои волосы, да? Там, где ты покупаешь краску, не продают, случаем, фиолетовую акриловую или… в крайнем случае эмалевую? В этом мазазине, оказывается, из фиолетового цвета ничего нет и будет, судя по всему, нескоро.

— Старичок, я крашу не эмалевой, — безэмоционально отреагировал Лавандыш на неожиданно подлетевшего к нему Пасисяки.

— Правда? Я удивлён! — скривился тот. — Ну конечно же, ты не красишь эмалью! Это и пню болотному понятно! Там, где ты покупаешь свою… лавандовую краску, имеется акриловая фиолетового цвета, не знаешь?

— Вряд ли. Я крашусь у Ле́ди Потекле́и в её салоне. Но ты можешь зайти к ней спросить.

— Благодарю! Может, и забегу туда. Бывай, лавандовый!

Пасисяки махнул рукой, уже повернувшись к Лавандышу спиной, и направился к выходу.

Выйдя из мазазина, Пасисяки шёл по улице и думал, стоит ли ему ехать в этот салон, ведь в это заведение он ни разу не захаживал, хотя и проходил несколько раз мимо. С одной стороны, ему было жалко времени (которого у него было хоть отбавляй), поскольку придётся ехать на рельсобусе сначала туда, потом обратно, а это шестьдесят воней трат, хотя, с другой стороны, — манило желание наконец покрасить забор. Но могла ли там продаваться нужная ему краска?

Салон красоты, которым владела Леди Потеклея, был на слуху у всего города, его клиентура включала в себя местных жителей разных возрастов. Располагался он недалеко от главного городского фонтана. Именно у этого салона любили собираться главные модники и модницы Токсикотно, которых, кстати, недолюбливал Пасисяки и называл их пингвинами-какаду за их броские одежды и глупую манерность.

Конечно, был ещё муниципальный салон красоты, но местные захаживали туда словно в музей старины — поглазеть на то, что было модным десять лет назад или сделать старомодную причёску для вечеринки в стиле ретро.

Леди Потеклея, дама средних лет, с осиной талией, с круглыми навыкате зелёными глазищами, с довольно красивыми пальца́ми, носом картошкой и с залаченными волосами до состояния высохшего камыша, была всегда в фаворе именитых горожан мужского пола города Токсикотно. Болтали, будто у неё когда-то был муж, но он не смог вынести её «красивого» характера (или запаха лака) и просто растворился.

До Пасисяки доходили слухи, что в подвальном помещении этого салона Леди Потеклея торгует неким нежнейшим нижним бельём, сшитым из редких видов красных болотных камышей, и что носить это бельё — это не просто модно, а ещё и полезно: кожа дышит таким образом, что делает его носителя счастливым и беззаботным. (Местные даже поговаривали, будто за этим товаром приезжают жители аж из других городков страны.)

Так ли это, Пасисяки наверняка не знал, но знал, что использование красного (а также белого) болотного камыша в любом виде — это подсудное дело. Правительство Волшебствони пять лет назад запретило использовать красный (а также белый) болотный камыш где бы то ни было в любых отраслях по той причине, что его занесли в местную Красную книгу.

(Но как выяснится позже, настоящая причина крылась в другом: в красном (а также белом) болотном камыше учёные страны обнаружили невидимых глазу жучков, укус которых у жителей Волшебствони вызывает длительную эйфорию. Учёные страны пока ещё ищут противоядие от так называемого в научных кругах «яда счастья».)

Так и шёл Пасисяки с мыслями ехать в салон или нет.

Проходя мимо лавки со сладостями, он инстинктивно скривился — он с детства ненавидел всё сладкое: конфеты, лимонады, десерты — всё это казалось ему отвратительным на вкус. И теперь, глядя на детвору, которая лизала леденцы, купленные тут же, он мысленно крутил пальцем у виска.

Пройдя ещё какое-то расстояние и остановившись у остановки рельсобуса, Пасисяки вдруг шлёпнул себя ладонью по лбу и воскликнул: «Дед подкрашивал забор всю жизнь, и я что-то не помню, чтобы он каждый раз бегал покупать новую краску! Не тот местный он был! Наверняка у него осталась заначка этой самой краски! Банка или баночка!»

Пасисяки быстрым шагом направился домой.

Дома он сразу же полез на чердак, ибо там хранились все вещи старших поколений Пукков.

Чердак был забит старым хламом, покрывшимся толстым слоем пыли; чердачное окно, выходящее на улицу, пребывало в плачевном состоянии, а по углам висели паутины.

— Где же эта краска может быть? — бубнил Пасисяки, роясь одной рукой в куче барахла, другой — освобождаясь от паутины, намотавшейся ему на голову.

В сторону с грохотом летели поломанный табурет, ржавый молоток, треснувший унитазный бачок, три трухлявых чугунных котелка, шпингалет, топорище, плюшевый филин, толковый словарь по укладке мостовых и много чего другого.

Краски и намёка на неё нигде не наблюдалось.

Почесав лысину, Пасисяки призадумался: «Может, в бабушкином гигантском шкафу что-то есть?»

Поправив очки и кашлянув в кулак, он направился к старому шкафу, который стоял в углу чердака. С трудом открыв его просевшие со временем дверцы, Пасисяки присел, чтобы осмотреть содержимое выдвигающихся ящиков: старые полотенца, скатерти, постельное бельё (сильно изъеденное жучками-бельёедами), газеты, книги. На название одной Пасисяки обратил внимание — «Париж меня не видит».

«Точно не читал и название незнакомое», — подумал он.

Обшарив ещё раз все «внутренности» шкафа, Пасисяки уже было начал отчаиваться, но тут, хвала всем воням, в углу одного из ящиков, у которого уже и ручки-то не было, Пасисяки нащупал стеклянную банку, завёрнутую в газету.

— Ай да дед! Ох и молодец! — сказал в предвкушении лучшего Пасисяки, доставая банку и освобождая её от прилипшего к ней выцветшего газетного номера.

Пятилитровая банка-бутыль из-под сока болотных лопухов была наполнена почти доверху фиолетовой краской. Пасисяки открыл крышку и понюхал.

«Акриловая! То что надо!»

От прилива радости он резко выпрямился во весь рост, да так, что с силой шандарахнулся головой о край открытой дверцы. Из глаз посыпались искры, очки улетели в сторону.

— Твою ж вонь! — выпалил Пасисяки, хватаясь за голову.

Ба-бац!

Не успев опомниться, как Пасисяки почувствовал новый шлепок по почти лысой голове.

— Хрюк! — Распластался он на полу, но банку с краской не выронил.

Открыв глаза и осмотревшись, Пасисяки увидел рядом с собой небольшую книгу. Он зло посмотрел наверх — книга определённо свалилась со шкафа.

— Чтоб тебя! — Он встал на ноги и взял её в руки. Книга была в переплёте жёлтого цвета, весьма увесистая и вся покрытая пылью.

Пасисяки открыл её.

«Ба! Вот те раз! Это же, кажется, бабушкин почерк!» — он стал перелистывать пожелтевшие, а местами позеленевшие страницы.

В книге было много непонятных записей с рисунками и датировками.

«Бабушка вела дневник? — хлопал он глазами. — Кто бы мог подумать!»

Полистав ещё немного, разъединяя слипшиеся страницы, Пасисяки спустился с чердака, умылся, бережно протёр тряпкой бабушкину книгу, затем отложил её в сторону и обратил свой взор на банку с краской.

«Да будет цвет!»

На подготовку к покраске забора ушло несколько часов[6]. Пасисяки содрал остатки облупившейся краски с досок, вбил обратно вылезшие от времени ржавые гвозди, зачистил шкуркой-наждачкой неровности и заусенцы, а затем загрунтовал весь забор раствором из слюней королевских болотных жаб.

(Очень хорошая грунтовка, кстати говоря! Попала она мне в руки совершенно случайно: наш автор, быв в мазазине красок в Токсикотно, держал её в руках, когда внезапно перенёсся обратно в наш мир. А так как я делал дома ремонт, автор с радостью подарил мне банку этого раствора, так что я мог теперь лично убедиться в её свойствах, применив её на практике. Пахнет эта грунтовка, правда, как наш бензин, и нанюхавшись её, я даже подумал на мгновение, что мне все эти Волшебствони, Пасисяки и наш автор привиделись.)

После того как слюни жаб подсохли, Пасисяки приступил к покраске.

«Поиск себя в кризисе, я считаю, нужно начинать с обновления вещей, которые тебя и окружают, — думал Пасисяки, орудуя старой растрёпанной кисточкой вверх-вниз-влево-вправо, — так как если окружающая тебя реальность довольна, то и ты становишься довольным».

К вечеру, когда уже стемнело, забор был покрашен и сиял фиолетовым оттенком на блике вечерних уличных ламп.

— Ну всё! Забор нашёл себя в своём кризисе! — радостно зевнул Пасисяки.

Сам он весь перемазался краской и заляпал любимую футболку, поэтому пошёл в дом отмываться-отстирываться.

Уже к ночи, лёжа в кровати и думая о том, что он будет делать завтра, Пасисяки вспомнил про бабушкин дневник.

«Ах да! Надо бы глянуть, что там бабуля такого «интересного» понаписала. Глядишь, почитаю чуть-чуть и засну быстрее», — Пасисяки встал с постели, сходил в другую комнату за книгой, которая днём, спикировав со шкафа, отвесила ему шлепок по голове, лёг обратно в кровать, включил старенький прикроватный светильник и стал читать, потихоньку засыпая.

Поначалу Пасисяки честно пытался вчитаться в мысли бабушки, оставленные на бумаге достаточно высоким стилем, но чуть погодя стал просто листать страницы, не всегда дочитывая их.

Бабушка писала о своих школьных годах, о первой любви, о мировосприятии в период взросления, о местных, об отношениях с мужем, рассуждала об обществе Волшебствони в целом. Затем настроение написанного уходило в скучную полемику о смысле жизни, и когда уже было Пасисяки решил закрыть книгу и окончательно погрузиться в мир снов, его внимание привлёк небольшой заголовок, выведенный красивым почерком посередине очередной страницы — «Путь от себя через отвар».

— Так, через отвар… Гм… — Пасисяки с трудом раскрыл глаза.

«…разбираю рецепт прабабкиного отвара по полочкам… рецепт мною опробован, пока не отравилась, хотя сомнения, безусловно, присутствовали. Пришлось, конечно, попотеть, чтобы разобрать почерк прабабки и её архаизмы… несколько раз понимала её слова неправильно, что приводило к ошибкам в приготовлении… хожу теперь весёлая», — писала бабушка Пасисяки.

— Интересненько… — бубнил он себе под нос, пытаясь прочитать и понять оставленные на полях неизвестные ему слова, которые являлись, по всей видимости, какими-то названиями.

«…если я не могу найти себя, идя к себе, может, стоит пойти от себя? Должно быть, в конце пути на себя и набреду? …изумительно, но с отваром многие вопросы отпали, так как ответы появились в голове сами собой… Не сказать чтобы ответы были исчерпывающими, но всё же…»

— О чём это она? — спросил сам себя Пасисяки.

«…не было возможности опробовать отвар на ком-то ещё, да и передумала этого делать…»

— Отвар-отвар, что за отвар?

«…вкус отвара на удивление приятный…»

«…чихнула раз десять-пятнадцать…»

«…ответы опять появились, да ещё во множестве вариантов… Какой же выбрать?..»

— Ответы на что?

«…полный рецепт составила…»

«…смотреть внизу!»

— Смотреть внизу… — взгляд Пасисяки заскользил по страницам, — ага! вот тут в конце она приводит рецепт! Посмотрим…

«Кора́лловый кусты́шник (что раньше звался у наших предков Хо́ххота — растение болотной почвы) можно найти в болотистом лесу на островках посреди булькающих болот после их отлива. Искать надо лепесток прозрачно-мутного цвета и размером с ладонь ребёнка. Днём заметить его невозможно, но ночью это вполне осуществимо при лунном свете. Растёт Хоххота только под сухим (!) ду́ба-ду́бой[7]. Лепесток Хоххоты не представляет интереса, а вот его корешки — главный ингредиент в отваре! Выкапывать их нужно только (!) при лунном свете, так как именно он генерирует в это время в корешках Хоххоты особые хоххотогены. Помни! — солнечный свет убивает их в корешках или же в отваре! После бережного выкапывания корешки надо аккуратно очистить от земли и почвенного ила. (Неся домой, я их всегда заворачиваю в светонепроницаемую ткань.)

Отвар: при слабом свете свечи (ставь подальше от отвара), разведи небольшой огонь в печке, в чугунный котелок выложи около десяти средних размеров корешков и залей водой почти до краёв (котелка). Вари на малом огне, слегка помешивая, в течение одного часа (иногда отвар удавалось по каким-то причинам сварить за полчаса, но пока не поняла, почему так происходило). Когда отвар приобретёт фиолетовый цвет — затуши огонь. Дай ему остыть. Процеди отвар через марлю в другую ёмкость. Корешки Хоххоты можно уже выбросить, так как они вскоре начнут дурно пахнуть. Отвар употреблять в прохладном состоянии, не более одной чарки (!) в сутки. Хранить в тёмных (!) местах (я хранила в подвале в мешках со старым бельём, куда муж никогда не заглядывал).

Помни! если солнечный свет попадёт на выкопанные корешки или же на сам отвар — хоххотогены разрушаются!»

Пасисяки потёр раскрасневшиеся глаза и зевнул во весь рот.

«Побочные эффекты от отвара, отмеченные лично мной:

- после выпитой чарки начинается неудержимое чихание (мой рекорд — восемнадцать раз);

- что касается сознания: если выпить больше чарки отвара за один раз, то сильно сводит мышцы лица от постоянных улыбок и смешков; также сводит мышцы живота, появляются сильные колики (призна́юсь честно, в такую минуту думала, что наступили мои последние минуты);

- случаются (не всегда) провалы в памяти;

- что касается котелка: очень часто приходится заменять новым, так как дно зачастую быстро трухлявится».

— Что это вообще такое? — Пасисяки оторвался от книги. — Ощущение будто бабушка под старость лет ударилась в маразм. Корешки какой-то Хоххоты в лунную ночь, котелок, свеча, отвар предков, который заставляет быть весёлым и помогает найти ответы на различные вопросы… А эти бабушкины слова «если я не могу найти себя, идя к себе, может, стоит пойти от себя? Авось в конце пути на себя и набреду?..» Что это за бред?.. Не понимаю, дурь какая-то…

Пасисяки просмотрел книгу до конца. Ничего больше интересного в ней не оказалось, кроме странных и нудных рассказов о каком-то вымышленном мире, по которому путешествует его бабушка. В этом миром правили деньги, предательство, алчность и жестокость.

Пасисяки захлопнул книгу и положил её на прикроватную полку: «Ужас какой-то, а не мир!»

За окном с грохотом проехал ночной рельсобус. По задёрнутым шторам от него пробежали огни.

— И вообще... Я никогда в жизни не видел сухого дуба-дубой, только в школьном учебнике.

Не переставая зевать, Пасисяки выключил светильник, натянул одеяло на голову так, что ступни ног остались непокрытыми, и захрапел во весь нос.

Солнечное и нежаркое утро следующего дня не задалось для Пасисяки с самого начала — проснулся он в отвратительнейшем настроении.

Началось всё с того, что он не выспался из-за, как ему показалось, чересчур сильного шума ночных рельсобусов, которые грохотали каждый раз, проезжая под его окнами, а также из-за снившихся кошмаров вследствие этого. Затем, по пути на кухню, он сообразил, что его холодильник пуст, а хлебцы, неубранные на ночь в хлебницу, испортились, покрывшись плесенной паутиной[8]. Потом, наливая себе попить из глиняного графина, он не удержал его в руке, и тот упал на пол, разлетевшись на мелкие осколки, залив всё водой. Пока Пасисяки пытался совком замести остатки кувшина, он два раза поскользнулся в образовавшейся лужице и оба раза чуть не упал. Но кульминацией паршивого настроения стало увиденное им через окно зрелище на лужайке дома — забор в тусклых фиолетовых разводах.

Прошлым вечером забор казался Пасисяки изумительно выкрашенным, но утром это представляло жалкую картину: первый слой краски высох, но забор всё равно продолжал выглядеть блёклым с отвратительными разводами, а местами казался и вообще непокрашенным. Это окончательно подкосило Пасисяки.

Голодный, в промокших носках, с выпученными глазами и открытым ртом, с языком на щеке и перекошенной физиономией, он схватил банку с оставшейся краской, дёрнул стоявшую в углу присохшую к полу малярную кисть, да так, что чуть не влетел головой в стену, и выскочил на улицу, где предпринял новую попытку покрасить несчастный забор.

Задубевшая кисть сразу же оказалась непригодной для работы, тогда он сбегал за валиком. Валик тоже был не нов и весьма потрёпан, но работа закипела.

Брызги краски летели во все стороны.

Пасисяки давился слюной, пыхтел, похрюкивал, постоянно подтягивал штаны, будто они были на несколько размеров больше, вытирал пот с лица, поправлял очки, которые предательски слазили на кончик носа каждую минуту, и даже пару раз умудрился споткнуться о свою же ногу и чуть не клюнуть носом в сам забор.

Солнечный свет после второго слоя краски придавал забору уже тот оттенок, который Пасисяки и планировал изначально видеть. Но не тут-то было!

Пасисяки с ужасом посмотрел в практически пустую банку краски, потом перевёл взгляд на покрашенную часть забора, потом нехотя, будто силой заставляя себя, посмотрел на ту часть, которую ещё предстояло покрасить — оставалось чуть больше половины.

— Да как так-то!!! — Запрыгал Пасисяки на месте, при этом одним движением вышвыривая со злостью валик за пределы своего участка. Затем он кинул в сторону дедовскую банку-заначку с оставшейся краской и пнул со всей дури непокрашенную часть забора, что один штакет в результате треснул. — Краску же непонятно, когда привезут, — а то и никогда, зная эту мэрию!!! Какой же я осёл, что не продумал заранее, как красить этот чёртов забор!!! Чтоб ему в болоте провалиться!!!

Так он и прыгал по участку, вопя что-то нечленораздельное, не замечая, как у дверцы его калитки показался силуэт в шляпе, затем дверца открылась и на участок Пасисяки зашёл его сосед по имени Тё́тя Ге́на Арка́дьевич[9].

Жил этот сосед в доме, мирно стоящим слева от хозяйства Пасисяки. Был он уже немолодым, седовласым, высокого роста, но довольно прытким, общительным и весёлым малым, который всегда изыскано одевался и поддерживал дружелюбные отношения со всеми соседями. Держал дома кошек, но на улицу никогда гулять их не выпускал, так как очень беспокоился за них.

Пасисяки, заметив соседа, перестал прыгать и развёл руки, дескать, вопрошая, что нужно соседу.

Тётя Гена Аркадьевич запустил глазенапа на забор и присвистнул:

— А я думаю, что за шум стоит у Пукков, а это Пасисяки, оказывается, спортом решил заняться — прыжки в высоту да без шеста! — здесь он разразился громким смехом.

— Тётя Гена, всё это не смешно! Я забор крашу! — крикнул Пасисяки.

— Да и крась на здоровье! Кто тебе мешает? — продолжал смеяться сосед, подходя к Пасисяки. — Только вот шуметь на всю улицу зачем и кидаться валиками?.. Кошек моих напугал опять же! Блажишь?

— Я не шумел! И не блажу… Да и кошки у вас все в доме, как они могли бы испугаться?.. Извините, кстати, за валик…

— Испугались-испугались, — Тётя Гена замахал руками, а потом укоризненно посмотрел на забор. — Молодой Пукк, скажите, пожалуйста, а зачем ты красишь свой забор в этот ужасный вильёлетовый цвет?

— Как зачем? Мой дед всегда красил этим цветом, и нашей семье всегда он нравился, вот и я решил…

— Твой дед терпеть не мог этот цвет! — перебил его Тётя Гена и залился уже хриплым смехом вперемешку с кашлем. — Он всегда мечтал его покрасить в рунный или прозрачный, но твоя бабка постоянно заставляла его красить забор в этот дурацкий вильёлетовый цвет!

— Как это так? — недоумённо произнёс Пасисяки.

— Как это так, как это так! А вот так это так! — Тётя Гена раздул щёки. — Твой дед мне рассказывал, что его жена, ну, бабка твоя, как начнёт сначала чихать, как начнёт потом смеяться и лыбиться весь день, так и начинает его пилить, мол, крась только в вильёлетовый, крась только в вильёлетовый! И зачем-то приговаривала, что это правильный ответ на вопрос о выборе цвета забора. Во как!

— Да не может такого быть! Я же помню, что он всегда с душой красил наш… этот забор! — хмыкнул с обидой на соседа Пасисяки.

— Молодой Пукк, вы тогда были слишком молоды, чтобы что-то понимать в семейной жизни и местных женщинах! — снова засмеялся Тётя Гена. — Бабка у тебя была, конечно, весёлая и озорная, но местами странная, я бы сказал… не всегда мы её понимали, видишь ли.

Пасисяки нахмурился, пытаясь вспомнить «странное» поведение своей бабушки, но ничего такого навскидку не припомнил. Да, любила посмеяться, улыбаться и пошутить, но! чтобы деда пилить!..

— Забор-то будешь докрашивать в этот дурацкий вильёлетовый или как? Хотя по мне — перекрась в рунный и будет тебе счастье! — снова загоготал сосед.

— Ой, Тётя Гена, хватит так громко хохотать и без Вас тошно... — Тут Пасисяки словно подавился воздухом.

В его голове мелькнули странные мысли: «Хоххота, отвар, весёлая и улыбчивая бабушка, которая находит ответы на вопросы… Что это — совпадение?»

— Тётя Гена, мне надо в дом, до свидания! — не дождавшись ответа от соседа, Пасисяки засеменил домой.

— Валик не забудь зайти забрать, Пукк! — крикнул ему вдогонку Тётя Гена Аркадьевич и, насвистывая детскую песенку про котят[10], отправился к себе.

Забежав домой, Пасисяки стал искать бабушкину книгу и найдя её там, где вчера оставил — на прикроватном столике — открыл и стал искать записи про вопросы-ответы: «…изумительно, но с отваром многие вопросы отпали, так как ответы появились в голове сами собой… Не сказать чтобы ответы были исчерпывающими, но всё же…»

— Мне бы сейчас не помешал ответ, как докрасить этот забор якобы нелюбимым цветом деда и где взять краску!.. Или ответ, как мне найти себя в себе, — Пасисяки принялся хаотично перелистывать страницы в поисках рецепта отвара. — Так, коралловый кустышник или, как его там… Хоххота… у сухого дуба-дубой… ночью… под лунным светом… корешки… М-да!.. Что-то как-то ночью на болота не прельщает идти. Страшновато и небезопасно —заблудиться можно!

Пасисяки сел на кровать (которая скрипнула, казалось, на весь дом) и стал представлять, как он, с вытаращенными глазами и с глупой гримасой, шныряет по болотистому лесу в темноте в поисках, возможно, выдуманного растения и его корешков.

«Нет! Ночью туда не пойду, попробую сходить днём… Хотя подожди, зачем идти на болота? Недалеко от мэрии есть неплохой мазазинчик трав и растений. Вот куда надо идти! Точно!»

Минул обед.

Направляясь к общественной остановке, Пасисяки закинул в себя на ходу купленную в кафе щавелевую сардельку и запил её витаминным соком, разбавленным дождевой водой.

«Ещё немного и я упал бы в голодный обморок. С утра ничего не ел из-за этого забора!» — думал он, поглядывая на дорогу и пытаясь разглядеть, не едет ли рельсобус.

Подойдя к остановке и сев на лавочку ожидания, Пасисяки вообразил себе картину, что он, купив в мазазине «волшебный» бабушкин куст, выжал его в сок, затем выпил эту жидкость и стал самым счастливым среди местных. Вот он уже получил нужные ответы, сварил из секретных ингредиентов фиолетовую краску, покрасил забор, потом покрасил все улицы, дворы, дома́, весь Токсикотно, а потом вообще стал его мэром. Эх, мечты-мечты!

На тростниковом столбе, что находился на каждой общественной остановке, негромко зазвонил небольшой металлический колокольчик, ознаменовав приближение общественного транспорта. Пасисяки вынырнул из своих мечт и посмотрел на приближающийся состав — это был нужный ему рельсобус.

Зайдя в салон, в котором пахло цветами с болот и маслом от рельса, он сунул тридцать воней в небольшую колбу, висящую на поручне, дождался пока замигает зелёная лампочка на нём (так осуществлялась плата за проезд), затем прошёл вглубь вагона и плюхнулся на первое попавшееся свободное сиденье.

(Вообще, в Токсикотно существовало три маршрута рельсобусов: кольцевая дорога, что шла вокруг города, и два внутренних маршрута, пересекающие крест-накрест центр города.)

Так как было уже за полдень, то пассажиров в рельсобусе практически не было: несколько пожилых местных и две школьницы, которые сидели впереди Пасисяки.

За окном пролетали одновременно одинаковые и одновременно разные домики, разноцветные детские площадки, небольшие парки отдыха, лавки со вкуснейшим мороженым из болотного льна, строительные мазазинчики; а вот мелькнул дом писателей и поэтов, в котором в своё время пытался издать свои рассказики и поэмки Пасисяки.

Рельсобус пересёк Болотный проспект — главный проспект города; Пасисяки проводил его грустным взглядом. Сейчас ему почему-то казалось, что скоро наступит зима, хотя лето было в самом разгаре: на небе тут и там висели холодного цвета облачка, которые практически не двигались со своих мест, а тёплый воздух задорно щекотал носы местных жителей.

—…нет, говорю тебе, мне мама так сказала!

Пасисяки прислушался к писклявым голоскам сидящих впереди школьниц.

Одна с серьёзным видом что-то упорно доказывала другой:

—…она хочет меня перевести в эту новую частную школу, говорю же тебе! Моя мама никогда просто так слов в болото не бросает! Но мне в эту школу совсем не хочется! Представляешь, там будут задавать «домашнее задание», которое я должна делать в своё свободное от школы время, а потом учитель-пилястр[11] на уроке будет спрашивать его наизусть!

— Что за ерунду ты говоришь! «Домашнее задание» после школы? Это что за фига такая? — пищала в ответ её подруга.

— Вот так! Теперь никакого свободного времени после школы не будет! Я хочу нарыдать целое болото от этого!..

«Что за чушь они обсуждают? Какое ещё „школьное домашнее задание“? Опять в мэрии что-то учудили новенькое?» — Пасисяки больше прислушиваться не стал, а погрузился в свои мысли, уткнувшись в окно.

Облачка продолжали висеть на небе и местами закрывать собой солнце.

Через пятнадцать минут Пасисяки уже входил в городской мазазин растений и цветов.

В помещении ощущалась большая влажность и противно пахло тухлыми камышами. Пол был мокрым, будто его помыли пять минут назад, выплеснув целое ведро воды, но так и не протерев за собой.

Передвигаться между полками можно было, только пригнувшись или уворачиваясь от всяких слизких веток и влажной листвы. Практически все окна в мазазине были закрыты, и дышать здесь было непросто.

Пасисяки, уколовшись о какую-то ветку и ругаясь про себя, добрался-таки до продавца, что сидел на картонной коробке в дальнем углу мазазина под вентилятором, который шумно, с перебоями, крутил свои небольшие лопасти.

— Добрый влажный день Вам! — поприветствовал хмурого и бледного продавца Пасисяки.

— И вам не иссохнуть! — скучно ответил продавец, поднимаясь с коробки.

— У меня такой вопрос, я ищу растение под названием «коралловый кустышник», правда, почти понятия не имею, как оно выглядит и с чем его едят.

— Как, простите? — продавец нацепил на правый глаз что-то похожее на пенсе и уставился на Пасисяки.

— Ко-рал-ло-вый куст-тыш-ник, — по слогам продекламировал Пасисяки и почесал себе правый локоть.

— Вы знаете… я давно здесь работаю, но такого названия что-то не припомню, — нахмурился продавец, — может быть, Вы имеете в виду… херо́ловый пустырник[12]?

— Да нет же!.. Ой!.. Апчхи! — чихнул Пасисяки и зашмыгал носом, — хероловый пустырник растёт в саду моего соседа, я знаю, что это за растение… ягоды, правда, на любителя. Меня интересует именно коралловый кустышник… или, подождите, у него ещё другое название есть — Хоххота!

— Что-что?.. Хоххота? — нахмурился продавец и чуть отшатнулся от прилавка. — Нет! О таком названии я даже не слышал. Может быть, Вы опишите это… растэние, да?

— Да, растение. Оно… маленькое… размером, кажется, с ребёнка, мутного цвета, безъягодное, где-то на болотах растёт… — Пасисяки понял, что не может его точно описать.

— Послушайте, у меня здесь продаются сотни видов растэний, цветов, деревьев, кустов, сэмя́н и даже некоторые виды пока ещё не запрещённых камышей… — тут продавец испуганно поглядел по сторонам и, выждав паузу, продолжил, — но то, о чём Вы меня спрашиваете — я не понимаю… А откуда Вы вообще взяли эти названия?

— Названия?.. — тут Пасисяки запнулся, — ну… скажем, в одной старинной фамильной поваренной книге.

— А как давно была написана эта Ваша фамильная книга? — поправил пенсне продавец.

— А вонь его знает! — пожал плечами Пасисяки. — Так точно не могу ответить, но, скорее всего, давненько.

— Тогда… единственное, что я могу Вам посоветовать — так это посетить нашу городскую библивоньте́ку[13]. Возможно, в отделе болотных растэний что-то есть по… как? пустышнику?

— Кустышнику, — сказал себе под нос Пасисяки. — Хорошо, большое спасибо за совет посетить нашу воньтеку, со школы там не был.

Потратив ещё тридцать воней на проезд и пятнадцать минут на дорогу (а зачастую летом, чтобы износ рельса был минимален, рельсобус едет со скоростью не больше двадцати километров в час) на другой конец города в городскую библивоньтеку, опросив служащих отдела «Растения болот Токсикотно», прождав какое-то время, пока ему выпишут пропуск в отдел «Растения болот Волшебствони», он оббегал с сотрудниками этого отдела почти все стеллажи, пролистал с десяток справочников, журналов, научных заметок и надышался книжной пылью. Выйдя на улицу, Пасисяки чувствовал себя полностью опустошённым — никто не знал, что это такое за растение, о нём не было указано ни в одном справочнике как городском, так и по стране, и кроме этого, сотрудники воньтеки сочли Пасисяки немного сумасшедшим.

«Что если бабушка чиканулась? — размышлял Пасисяки, сидя в рельсобусе по пути домой. — Понапридумывала про эти «растэ́ния», про отвар, про какие-то ответы!.. вон, в конце её дневника вообще рассказы о каких-то ужасных мирах понаписала. Выдумщица, одним словом! А я тут уши развесил!»

Так он и ехал, уткнувшись в одну точку.

«Деда ещё, как выяснилось, заставляла забор в фиолетовый цвет красить постоянно! Эх!..»

Был уже вечер, когда Пасисяки добрался до своего дома.

На улицах теперь стемнело, включились городские уличные фонарики в виде у́точек, которые тихо гудели и едва слышно потрескивали, засверкали по дворам подсветки крыш и окон домов местных.

Зайдя в дом, Пасисяки небрежно залпом выпил целый графин воды, намочив при этом себе футболку, проглотил, не жуя, купленный у остановки камышовый пончик и плюхнулся в кресло у окна, в котором так любила сидеть его бабушка вечерами.

— Только зря потратил день, — сокрушался Пасисяки, протирая запылённые очки, — а ведь мог вместо этого съездить в салон к Леди Потеклее и спросить про краску, авось бы нашлась для меня. Хотя, наверное, цену бы запросили…

Так он и сидел неподвижно в этом кресле вытянув ноги, пока его взору не попался изуродованный им же недофеолетовый забор.

— Тьфу ты! — словесно плюнул в его сторону Пасисяки и отвернулся.

Тут он посмотрел на настенные часы — через пять минут минует полночь.

В голове у Пасисяки зарождался мысленный огонёк.

Вот он уже стал костром, а вот спустя ещё десять минут — пожаром.

[1] Эти тележки очень схожи с погрузчиками поддонов нашего мира.

[2] Во́нь — местная денежная единица.

[3] Тут я хотел бы внести ясность, чтобы у читателя не возникали вопросы про состав продукции и т. д. в Волшебствони. Всё перечисленное (и не только) изготавливалось из местных экологичных болото-лесистых компонентов, поэтому «акрил» или, скажем, «растворитель», это не совсем то, что мы привыкли видеть в нашем мире.

[4] Здоровались мужчины в Волшебствони путём касания локтями.

[5] Хоть Пасисяки имел полное и несклоняемое имя, приятели и знакомые очень часто называли его Пасися́к.

[6] В Волшебствони время совпадает с временем нашего мира.

[7] Ду́ба-ду́бой наш автор описал как дерево, похожее на дуб нашего мира, с плодами, зовущимися местными как «слива». Эти сливы местная медицина использует для лечения простуды и гриппа.

[8] Хлебные изделия в Волшебствони портятся очень быстро и покрываются плесенной паутиной, которая сродни грибку в нашем мире — с удовольствием доедает остатки.

[9] Ей-богу, не вру! Сто раз переспросил у нашего автора, точно ли он запомнил имя соседа Пасисяки? «Абсолютно точно запомнил! С точностью до буквы!» — Но у меня, конечно, остаются сомнения.

[10]

Dm Am

Мы — котята Волшебствони,

E Am

не нужны нам ваши вони.

Молочка ты нам налей

и его скорей погрей!

Котомамы, котопапы

умывают наши лапы:

хвост, вибриссы и пузень.

Всё, поели! Гулять лень!

[11] Школьный учитель.

[12] Местная малина.

[13] В каждом городе Волшебствони были расположены по одной крупной библивоньте́ки (на наш манер библиотеки) (или в разговорном варианте местных — воньте́ка).

Глава 2 ОТВАР

— Где дедовский фонарь? — Направился к кладовке Пасисяки. — Схожу на эти чёртовы болота!

Найдя его в кладовке и положив в небольшую дорожную сумку, Пасисяки нацепил на голову старенькую кепку, напялил слегка потёртую плотную толстовку, которая уже была ему немного мала, взял садовые перчатки (других не было) и вышел на улицу, громко хлопнув зачем-то входной дверью.

Ночные рельсобусы ходили по кольцевому маршруту каждые полчаса (сюда также выводили составы с двух других линий, которые ночью не обслуживались) — это было удобно для всех работающих до глубокого вечера и ночи местных, так как можно было доехать до любой части города. Кольцевая же охватывала окраины города и лес с северной части Токсикотно.

Остановка и улицы были пустынными. Пасисяки задумчивым и одновременно печальным взглядом окинул соседские дома — в некоторых ещё горели огни: кто-то мыл посуду или читал книги, а в некоторых уже господствовала темнота, и люди погрузились в сон. У Тёти Гены Аркадьевича, например, свет на ночь вообще не выключался никогда — он всё переживал за своих кошек, чтобы им было видно, куда ступать.

В доме, что на углу улицы, кто-то еле слышно свистел тоскливую мелодию на флейте. Пасисяки узнал эту мелодию, это была народная песнь камыша, который мечтал стать серой мышью[1]. Эту песнь местные пели в основном тогда, когда очень грустили.

Показался рельсобус.

Ехать Пасисяки нужно было на край города к выходу в лес.

Всю эту дорогу шофёр состава то и дело поглядывал из кабины на Пасисяки в салонное зеркало заднего вида, так как тот был единственным пассажиром, да и выглядел как балбес в своём одеянии.

Проезжая мимо мэрии, Пасисяки увидел Лавандыша и ещё нескольких местных, облачённых в специальные ярко-зелёные рельсовые костюмы рабочих, которые наносили разметку на пешеходном переходе жёлто-рунным цветом.

«Говорил же ему, что ярко-белой краской красить надо! Не послушал меня, лавандовый пень! Не видно же их жёлто-рунную разметку на мостовой!»

Доехав до нужной остановки — у чёрта на куличках — Пасисяки приготовился выходить, а шофёр, увидев это, просунул голову в салон и басом произнёс:

— Парень, тебе точно здесь выходить?

— Да-да, тут! — Пасисяки сильнее надвинул кепку на глаза.

— Ну, смотри! — сказал шофёр вдогонку уже выходящему из салона Пасисяки, закрыл двери и помчал свой рельсобус дальше по маршруту.

Как только гул от состава стих, Пасисяки пошёл в лес, уходя в сторону от рельсовой дороги.

Вот скрылись позади кучно стоявшие приграничные домики местных, растворились последние освещавшиеся улочки, стихли городские звуки, мощёная дорога сменилась земляной; стали различимы угуканье филинов и хруст веток, по которым не спеша ползли по своим делам хамелевоны[2]; и наконец густыми деревьями лес замкнулся за спиной Пасисяки.

Направляя во все стороны луч от фонаря, Пасисяки соображал, что ему сейчас делать и куда идти.

— Так, нужно найти сухое дуба-дубой. — Всё дальше и дальше уходил вглубь леса Пасисяки, осторожно раздвигая ветки и трусливо вздрагивая каждый раз при очередном угуканье.

По мере приближения к болотам, а их характе́рный запах местным ни с чем не спутать, Пасисяки стал увязать своими белыми (но грязными) кроссовками в почве и мху.

«По кой чёрт я не переобулся в сапоги? — обращался сам к себе Пасисяки и тут же сам себе отвечал: — Да потому, по-видимому, что нет у меня сапог!»

Теперь весь лес слышал чавканье его кроссовок.

Уткнувшись непосредственно в болото, Пасисяки остановился. В свете фонаря оно казалось ему живым: покачивались на ветру бесконечные камыши, на которых верхом сидели квакающие голубоглазые жабы, тростниковая трава обнималась с илом и опавшими с небольших деревьев листьями, занесённых сюда ветром, филины лупоглазили теперь не столько на хамелевонов, сколько на Пасисяки, дуба-дубой, прораставшие рядами почти у са́мого берега, шелестели своей листвой и поскрипывали ветками, вода по центру болота слегка побулькивала.

— Гм, нет нигде ни одно сухого дубо-дубой! — Вертел фонарём Пасисяки по полосе деревьев. — Так, а у бабушки в дневнике что́ написано, что надо высохшее дерево искать?.. Нет здесь сухих дуба-дубой!.. Может, рядом с обычными посмотреть?

Он направился к деревьям, которые в темноте ночи казались гигантами.

Порыскав вокруг них и не найдя ничего похожего на «коралловый кустышник» размером с ладонь ребёнка, Пасисяки призадумался: «Либо я ищу бабушкины фантазии, либо я ищу не там, где нужно!»

Он стал вертеть фонарём в разные стороны: «О! А что там за поляна посреди болота?»

Луч искусственного света выхватил вдалеке небольшой островок с кучей коряг, деревьев и, как Пасисяки на мгновение показалось, грудой мусора.

Он решил добраться до этого островка и углубился в болото.

«Надо вспомнить, что там ещё бабушка писала… гм… под сухим дубо-дубой, прозрачного, кажись, цвета, размером вроде с голову, тьфу! нет, не с голову, с руку ребёнка… или младенца?.. не, кажется, ребёнка… потом что-то про „осторожно копать корни“…» — бубнил себе под нос Пасисяки, зайдя уже по грудь в прохладную воду, заставившую его перекоситься.

Осторожно передвигаясь по дну болота мелкими шажками, Пасисяки, словно птица-балерун[3], потихоньку приближался к этому мелькнувшему во свету́ островку.

— Главное — идти прямо не сворачивая, тогда жижа на дне болота будет держать свою упругость, — повторял Пасисяки слова, которые вдалбливали здесь всем со школьной скамьи.

Мимо пролетел филин и громко угукнул.

— Брысь отсюда! — рявкнул на него Пасисяки и проводил его лучом света фонаря.

Филин отлетел поодаль, затем сделал пару кругов и, видимо, затаив обиду на такой нерадушный приём, резко спикировал на голову Пасисяки, содрав одним движением своих когтистых лап с его головы кепку.

— Ай-ай-ай!!! — завопил Пасисяки, прикрывая лысую голову и роняя при этом фонарь в болото. — Только не это!!!

Он без промедления окунулся с головой в зелёную воду и, нащупав дедовский фонарь, вынырнул обратно. Теперь тот снова был у него в руке, но на этот раз не хватало очков на носу — они остались в мутной воде. Пасисяки выругался и стал беспорядочно шарить руками по воде вокруг себя. Отыскав очки, он, встряхнув оправу и протерев стёкла, надел их на свой большой круглый нос, а затем посмотрел на фонарь — к счастью, тот продолжал светить.

Чуть пройдя ещё вперёд, Пасисяки обнаружил, что почти добрался до заветной суши.

Хлюп!

Хотя его ноги ещё продолжали находиться в воде, Пасисяки прижался пузом-грудью к долгожданно-твёрдой почве островка.

Пока он, дрожа всем телом от холода, кряхтя и сопя, выползал на сушу, то обнаружил, что правая кроссовка оказалась безвозвратно утерянной в жиже болотного дна.

— Паскудный филин!! — прокричал в темноту Пасисяки. — Чтоб ты подавился этой потной кепкой!!

Поднявшись на ноги, убрав тину с головы и кувшинки с лица, Пасисяки, осмотрелся.

Островок напоминал те места, что оказываются на поверхности после отлива болот. Тут были и буреломы, все покрытые илом, и липкая трава-болотка[4], и куски каких-то досок, явно прибившихся от жилищ местных, и сухие колючие тростники вперемешку с гуляй-камышом, и высохшие деревья разных размеров.

На последних Пасисяки остановил свой взгляд, медленно выхватывая фонарём из темноты их очертания.

— Уж не сухие ли это дуба-дубой? — раскрыл от удивления рот Пасисяки, запрокидывая голову. — Прямо как на картинках школьных учебников!

Деревья больше напоминали этакую винтовую лестницу, состоящую из сложно сплетённых между собой веток.

Пасисяки подошёл к ним вплотную и прикоснулся к их коре. В отличие от живых деревьев, сухие дуба-дубой показались ему слишком упругими на ощупь и достаточно полыми на стук. Он потрогал ветки — слишком ломкие — хрустят при лёгком касании.

Вдали послышалось угуканье.

«Жуёт, наверное, мою кепку, паразитина!» — подумал Пасисяки, продолжая топтаться у сухих деревьев: — Так, сухие дуба-дубой я нашёл, теперь надо найти этот кустышник-хоххотышник.

Пасисяки опустился на четвереньки и стал ползать у высохших корней некогда могучих деревьев. Так как одна нога у него была без кроссовка, а носок сильно порван, то Пасисяки то и дело больно укалывался ступнёй о различные торчащие ветки-щепки.

Подсвечивая себе фонарём, он рылся в сыром песке в поисках мелкого растения, но его пальцы упирались либо в небольшие камни-ракушки, либо в ил, либо в мох, либо во всё те же ветки-щепки.

Проползав на карачках и исколов ногу-руки в кровь, Пасисяки распластался звёздочкой на песке и, глядя в ночное небо, чуть не заплакал от обиды:

— Ничего нет! Никакого кустышника и никакой Хоххоты! Ноль! Пусто! Ни-че-го!

Ночное небо одухотворённо мерцало своими далёкими от Волшебствони звёздами и не спеша гнало небольшие, но тёмно-густые облака куда-то вдаль.

«Лежать мне бы сейчас в тёплой постельке и ни о чём не думать…»

Неожиданно фонарь замерцал, сообщая, что заряд батареи пребывал на исходе.

Испугавшись остаться в кромешной темноте, Пасисяки, забыв про всё, поспешил обратно. Он осторожно сполз в болото, прикрыв на всякий случай лысину свободной рукой от злопамятного филина, и аккуратно засеменил по дну, приговаривая: «Главное — идти прямо не сворачивая, тогда жижа на дне будет держать свою упругость».

Выбравшись полностью на сушу, хромая, Пасисяки пошёл в сторону просеки.

И как только оставалось пройти какой-то десяток шагов, батарейка фонаря полностью разрядилась, и кругом воцарилась кромешная тьма. К горлу Пасисяки подступил большой ком, который он попытался проглотить, но тот предательски застрял где-то посередине.

Пасисяки стоял в тишине и всматривался в лес в надежде, что глаза немного привыкнут к темноте и помогут ему пройти оставшееся расстояние, но ничего не получалось. Тогда он решил идти строго вперёд, куда шёл ранее с работающим фонарём, выставив руки впереди себя.

Теперь ему были страшны не столько филины, сколько мысль заблудиться в лесу и остаться тут до рассвета (светает летом в Волшебствони в начале девятого часа утра, а сейчас было примерно полшестого).

Делая осторожные шажки, Пасисяки почувствовал, как у него от страха дрожат поджилки.

«Переждать тут, под деревцем? — мелькнуло у него в голове. — А вдруг филин мне в лысину вцепиться или цапнет за нос?»

В этот момент в небе показался луч белого света. Он скользнул по верхушке деревьев, затем стал медленно опускаться на просеку. Свет становился всё ярче и ярче, и вот — он уже осветил почти весь лес.

— Слава всем воням — луна! Луна вышла! — ликовал от радости Пасисяки.

Теперь уже уверенным шагом он направился к выходу из зарослей, поскольку просеку было отчётливо видно.

Выбравшись из леса и выйдя к дороге, ведущей к первым линиям домов Токсикотно и рельсу, Пасисяки остановился и захохотал во весь голос: «Ну конечно! Лунный свет! Хоххоту надо при лунном свете искать, её так отчётливее видно, бабушка же писала об этом! Какой я болван!»

Уже находясь на остановке рельсобуса, Пасисяки потирал ладони и лихорадочно улыбался: «Узнать прогнозы, когда луна будет стопроцентной в ночном небе, и снова прийти на это место, где я нашёл сухие дуба-дубой. Хе-хе!.. И да, надо бы экипироваться получше!.. Хи-хи!»

Пасисяки настолько углубился в свои мысли, что даже не обратил внимания, как подъехал рельсобус, и уже как минуту шофёр кричал ему: «Парень, ты едешь или нет?.. Парень!»

Пасисяки одёрнулся и машинально запрыгнул в состав. Рельсобус тронулся.

Шофёр маршрута был тот, что подвозил его ранее. Он посмотрел на Пасисяки и крикнул на весь салон:

— Что с тобой приключилось? Ты такой грязнущий!

— Я?.. Со мной?.. Ничего такого… Решил искупаться в болоте, потерял кроссовок, а какой-то дикий филин стащил у меня с головы кепку. — Тут Пасисяки вознамерился сесть на сиденье, но шофёр гаркнул ему: — Ты лучше стоя езжай! У меня смена скоро кончается, очень не хочу после тебя задерживаться сиденья мыть от всякого ила!

— Не проблема! — Пасисяки шлангом повис на поручнях салона.

— А то, что филин на тебя напал, — так это у них сейчас брачный сезон, он твою кепку, скорее всего, как гнездо будет использовать!

«Ага, или съел её уже», — выдохнул Пасисяки.

Добравшись домой, он постарался отмыть одежду, хотя левый кроссовок так и остался позеленевшим; потом сам тщательно вымылся и, обсохнув, отправился на кухню. Убедившись, что придётся спать на голодный желудок, Пасисяки рухнул в кровать.

Сон и храп пришли сразу и одновременно.

Был уже обед, когда он проснулся.

Пасисяки наспех умылся, оделся и, немного прихрамывая, поспешил в мазазин лесных товаров, проглатывая на ходу несколько пирожков с тростниковым творогом, которыми его так любезно полчаса назад угостил Тётя Гена Аркадьевич, зайдя в гости и принеся Пасисяки его валик.

«В этих болотах нужно быть готовым ко всему», — размышлял Пасисяки и в уме подбирал вещи, которые могли бы ему понадобиться в следующем заплыве по жиже.

В мазазине лесных товаров был представлен весьма большой ассортимент экипировки как для широких масс — болотный и лесной туризм с палатками и т. д., так и для узкого круга специалистов — геодезистов-копателей, биологов, болотологов, дендрохронологов и т. п.

Пройдясь взглядом по товарам и их ценам, Пасисяки прикинул, — если сейчас купить всё по максимуму, то до следующей соцвыплаты ему придётся сильно умерить аппетиты.

«Хотя какие аппетиты? И так один раз в день стал питаться!»

— Мадам, — обратился Пасисяки к пожилой продавщице, — я хотел бы приобрести у вас среднего размера электросани для езды по болотистой местности… вот те — что у вас там в углу стоят. Потом мне бы понадобились…

— Эти электросани продаются только лесникам. Вы лесник? — перебила его гнусавым голосом продавщица, кутаясь в шаль — в мазазине было несколько прохладно.

— А?.. Наверное… — запнулся Пасисяки.

— Тогда покажите, пожалуйста, удостоверение лесника, — монотонно произнесла продавщица.

Пасисяки удивлённо уставился на неё:

— Чтобы купить обычные электросани, я должен быть лесником?

— Постановление правительства Волшебствони от прошлого года: все технически сложные устройства мобильности прохождения болотистого леса отныне отпускаются только сотрудникам лесоболотохозяйств и только по удостоверениям.

— А к чему такие строгости? — пытаясь задобрить пожилую даму, Пасисяки мило улыбнулся.

— А Вы газет не читаете, я посмотрю? — фыркнула презрительно продавщица.

— Газеты? Нет! Я их не читаю… я их даже не выписываю.

— А Вы выпишите и почитайте! Умнее будете! — продавщица перевела внимание на другого покупателя, который, показательно громко сопя, стоял у Пасисяки за спиной и строго косился на него, так как тот собрал уже небольшую очередь за собой.

— Подождите, пожалуйста, — вернул её взгляд Пасисяки, — забудем про электросани, мне тогда нужен болотонепроницаемый комбинезон «Балерун», размером на меня…

— Вы — геодезист-копатель? — облокотилась о прилавок с кислым выражением лица продавщица, сдувая пылинку со своей шали.

— Нет! А что должен?

— Этот комбинезон только для сотрудников хозяйства болотоустройств. Продаётся при предъявлении соответствующего удостоверения.

Пасисяки вытаращил глаза:

— Ну хорошо! Тогда продайте мне вот ту удароустойчивую каску с ремешком на подбородок… Это-то можно без удостоверения лесника-дворника купить или как?

— Удароустойчивую каску с ремешком для подбородка можно купить при предъявлении удостоверения…

— Да-да-да! Удостоверения отдела по удостоверениям каких-нибудь отделов по удостоверениям! — перебил продавщицу Пасисяки, жестикулируя себе руками.

—…при предъявлении удостоверения сотрудника отдела по строительству в лесах и на болотах, — та никак не отреагировала на то, что её перебили.

— А что вообще простому смертному тут можно купить?

— Отдел туризма направо при входе в мазазин, — продавщица натянуто улыбнулась.

— ?

— Молодой человек, — возмутился рядом стоящий покупатель, — Вы тут не один! Не задерживайте очередь, будьте добры!

— Пожалста, пожалста, — сделал невинное лицо Пасисяки и оглянулся на образовавшуюся очередь из десяти человек: — И все вы, по всей видимости, все-все — сотрудники отделов по работе с отделами?

Жители Токсикотно такого юмора не поняли и оттеснили его от прилавка.

— Если уж так хотите на природу и на болота, то купите себе палатку, идите в лес и живите в ней там! — бросила вслед Пасисяки женщина из очереди.

Пасисяки отошёл в сторону: «Скоро ничего нельзя будет купить без всяких удостоверений! И даже деньги не помогут! Бред какой-то!»

Пасисяки зашагал в отдел туризма.

Тут он чесал свой затылок минут десять: «Что же мне тогда взять в этом отделе, что пригодилось бы в лесу и на болотах? Или тут нужно иметь удостоверение туриста по болотам?»

К счастью, никакого удостоверения в этом отделе у Пасисяки не спросили, и вышел он из этого мазазина не с пустыми руками — купил кепку, которой дома решил попробовать самостоятельно пришить ремешок для подбородка, купил складную лопатку, непромокаемые сапоги, резиновый мешок, купил и плащ-дождевик, правда, на размер меньше — нужного не оказалось — а также приобрёл жижесту́пни[5] — приспособления для безопасного хождения по болотной жиже, сделанные из корней кувшинных растений,

Полная луна, согласно городским прогнозам, обещала быть только через четверо суток.

В первый день ожидания Пасисяки вызубрил всё то, что бабушка писала про Хоххоту в своём дневнике.

К обеду того же дня он пришил, как сумел, ремешок на кепку, исколов пальцы иголкой, далее потренировался ходить в жижеступнях по своему участку, накинув дождевик и рюкзак. Так как дождевик был ему мал, то Пасисяки пришлось его распороть в некоторых местах, чтобы он не сковывал движения.

«В условиях болот ничего не должно мне мешать передвигаться!»

Ближе к вечеру он посетил «Половые клубы», где выпил два газированных коктейля из пшённой муки (которые обошлись ему не сказать, чтобы дёшево), поскучал, сидя за своим любимым столиком, и вернулся домой.

Ночью сон ему никак не шёл. В голове Пасисяки бурлили миллиарды мыслей. Он ворочался с боку на бок, вставал, бродил по комнате, глядел через окно на небо, при этом стараясь не смотреть на забор, и снова ложился в кровать, — и так несколько раз. Заснуть ему удалось лишь под утро.

Предстояло ещё два долгих дня (и две полусонных ночи) маянья от безделья и тоски.

Так как у него после покупки болотного инвентаря и посещения бара оставалось очень мало денег, а следующей выплаты ждать оставалось неделю, Пасисяки решил питаться только хлебцами (это была самая дешёвая еда), чтобы оставить хоть какие-то крохи на будущее.

Бродя бесцельно два дня по городу, с голодной слюной заглядывая в окна кафе и ресторанчиков, Пасисяки понял, что ещё чуть-чуть и завоет от тоски.

Придя домой к полудню на третий день после очередной прогулки, он плюхнулся в бабушкино кресло, перевёл дух, посидел так молча какое-то время, а потом взялся ещё раз перечитывать её дневник, а после, с открытым ртом, уставился в окно.

— Чем себя занять-то оставшимся вечером?.. Постирать занавески?.. Лень. Да и сохнуть долго будут. Погладить что-нибудь из одежды?.. А, утюга нет, сломался год назад. Подмести в прихожей?.. Вчера там подметал…

Тут он вспомнил, что, когда искал краску деда на чердаке, наткнулся на книгу с непонятным названием.

Слазив на чердак и снова пошарив в шкафу предков, Пасисяки нашёл ту самую книгу.

— Париж меня не видит, — прочитал вслух Пасисяки и недоверчиво повертел её в руках. — Почти все прочёл бабушкины и дедушкины книги в доме, но эту вижу в первый раз. Да и название какое-то странное… Что такое этот «Париж»? И автор не указан… Да и сам вид книги… будто не местная… бумага белая, переплёт вообще не плетёный…

Пасисяки вернулся в кресло, захрустел хлебцем, лежащим тут же рядом на тарелке, и погрузился в чтение.

Так пролетел остаток дня. Солнечный свет постепенно угасал и, наконец, сменился темнотой — наступил вечер.

— Чушь редкостная и к тому же непонятная… какие-то люди, какие-то вымышленные города, какие-то «автомобили»… но время убил, — зевнул Пасисяки и швырнул книгу в угол комнаты. — Надо заставить себя поспать, завтра в ночной поход отправляться…

Проспав до обеда (это уже вошло у него в привычку), при этом выспавшись и встав с хорошим настроением, он, после ванных процедур, начал готовиться к ночному «путешествию» и к вечеру был настроен решительно и окончательно бесповоротно.

Облачённый в плащ дождевик, которым он по максимуму обтянул туловище-руки-ноги и заправил его в непромокаемые сапоги, надевши в кепку с самопальным ремешком для подбородка, накинувши массивный рюкзак на спину, в котором лежали перчатки, фонарь деда и складная лопатка (правда, сейчас больно утыкающаяся ему в спину), и с жижеступнями в руках — таким он предстал единственным трём пассажирам ночного рельсобуса — трём старушкам-подружкам, которые раз в месяц по ночам любили кататься по кольцевой Токсикотно и обсуждать почти прожитую жизнь.

— Лесник, что ль? — хрюкнула одна, осмотрев с ног до головы вошедшего в салон рельсобуса Пасисяки.

— Не, что ты! Лесники на общественном транспорте не ездють! — хрюкнула вторая.

— Да как не ездють? Ещё как ездють! Позавчера сама видела! — хрюкнула третья.

— Да чего ты там видела со своим зрением ми́нюсь десять? — захрюкали первые две.

— Всё я видела! — захрюкала на них третья.

А в этот момент Пасисяки хотел расплатиться за проезд, но как бы не так — деньги лежали в его толстовке, которая прижималась к его желеобразному телу очень плотно укутанным плащом-дождевиком.

— Ну вашу же вонь! — Он положил жижеступни на сиденье, скинул туда же рюкзак и принялся извиваться как червяк, пытаясь пролезть рукой под дождевик.

— Не, не лесник он! — захрюкала ещё громче первая. — Танцор! Вишь, как пузом крутит!

— Какой ещё танцор? Ты посмотри на него! Ему место в буфете с такими пу́зами!

— Да-да! — подхрюкивала третья.

Пасисяки тем временем пришлось проделать небольшую дырку в дождевике, чтобы добраться до кармана с деньгами. Наскребя тридцать воней монетами, он сунул их в колбу для оплаты проезда.

Теперь же он принялся закутывать дождевик обратно по туловищу, а затем, безынтересно посмотрев на старушек-подружек, опустился на сиденье.

— Ишь ты, как посмотрел! Точно лесник!

— Да-да! Лесники они такие! Пузом только по лесу и умеют чесать!

— Точно-точно! Им палец в болото не клади!

Здесь они захрюкали на другую тему, а рельсобус продолжал мчать к окраине Токсикотно.

— Ну что же, вперёд! — скомандовал себе Пасисяки, выйдя из рельсобуса и направляясь в чащу леса, хорошо освещаемую лунным светом. — При луне и лес выглядит более опрятным!

Лесная чаща встретила свет его фонаря (и его самого) без особого «энтузиазма». Как и раньше, небольшой ветер колыхал листья дуба-дубой, чавкала под ногами почва, филины и хамелевоны были заняты своими делами.

Чвяк-чвяк-чвяк — Пасисяки в мыслях похвалил непромокаемые сапоги за удобную, тёплую и мягкую подошву: «Надо бы в дождь в них гулять».

А вот дождевик всё равно сидел как-то неуютно, Пасисяки то и дело его поправлял в разных местах.

Добравшись без приключений до уже знакомого болота, в котором он ранее оставил кроссовок и через которое он добрался до островка с сухими дуба-дубой, он нацепил жижеступни, проверил, как на нём сидят рюкзак и кепка, и полез в воду.

Пасисяки аккуратно передвигался по дну, стараясь не сильно шевелить ногами — и вот он уже зашёл в болотную воду по грудь.

«Эх, сейчас бы электросани — вмиг бы по поверхности перелетел это болотище! — думал Пасисяки. — Непонятное ощущение, иду по жиже в этих жижеступнях, а идти тяжело, в кроссовках, кажется, легче было».

Тут он почувствовал, что холодная вода протекла через «денежную» дырку дождевика и затекла под толстовку.

«Брр!.. — ёжился Пасисяки от болотной воды, — почему проезд не сделают бесплатным-то, а?»

— Угу-угу! — Послышалось вдруг сверху.

Пасисяки встал как вкопанный, закрутил головой, ища фонарём возмутителя спокойствия, и крикнул, хватаясь крепче за ремешок на подбородке: «Вонь тебе, а не кепка!»

Установилась тишина, но где-то еле слышно хрустнула ветка, и булькнул очередной болотный пузырь.

Пасисяки оставался так без движения ещё несколько минут и зашагал дальше.

Опять раздался звук треснувшей ветки, а затем послышался шелест листьев. Пасисяки на одно мгновение показалось, что откуда-то сверху подул прохладный ветерок.

Хрясь!!!

— Ой-ой-ой!!! — замахал Пасисяки руками.

Из ниоткуда (а вернее, — из засады) на его голову спикировал крупный филин, намеренно целясь когтями в кепку, но так как та была на ремешке, филину понадобились усилия, чтобы сорвать её: он тянул вверх, а Пасисяки за ремешок тянул кепку обратно.

Хрусь!!!

Пернатый выдрал кусок кепки в районе макушки Пасисяки и взмахнул ввысь с добычей, оставив царапины на голове последнего.

— Ай-ай-ай!!! — вопил Пасисяки, потирая лысину. — Больно-то как!!! Чтобы провалились в самую глубокую вонь все эти удостоверения, из-за которых мне каску не продали!!!

Он ускорил шаг, но тут же, запнувшись друг об друга жижеступнями, пошатнулся в сторону, чего при ходьбе по жиже делать нельзя.

Правый жижеступень увяз, и Пасисяки чуть не клюнул в воду.

— Ой-ой-ой!!! — он стал с силой тянуть ногу на себя, но жижеступень ещё сильнее стал вязнуть. — Ну осталось тут ещё утопнуть!!!

Пасисяки, окунувшись в болото и хлебнув при этом немного воды, предпринял попытку отстегнуть жижеступень, но не смог дотянуться до него.

«Рви дождевик!» — пронеслось у него в голове.

Разорвав его с боков, он сумел-таки добраться рукой до защёлки на ступне, расстегнуть её и вытащить ногу из жижи.

Отдышавшись и отплёвываясь, Пасисяки осторожно двинулся дальше, повторяя себе под нос: «Главное — идти прямо не сворачивая, тогда жижа на дне будет держать свою упругость».

Ныла лысина, немного мутило в желудке от болотной воды, почти полностью вымокнув из-за пришедшего в негодность дождевика, делая упор при ходьбе в основном на оставшийся жижеступень, Пасисяки добрался до заветного островка с сухими дуба-дубой.

Выбравшись на землю, он поставил фонарь рядом с собой и содрал с себя остатки плаща-дождевика: один из его кусков он приложил к ране на голове и прикрыл её уже дырявой кепкой. Затем он снял и выжал толстовку, снял сапоги, вылил из них воду, выжал носки и, дрожа всеми жирами, одел всё обратно.

— Дешевле в разы электросаней, но даже в кроссовках легче было идти! — садясь на землю, сокрушался о качестве жижеступней Пасисяки, отстёгивая единственно оставшийся. — Надо бы передохнуть!

На болоте воцарилась недолгая тишина, затем ветер снова зашуршал по макушкам деревьев.

При лунном свете засохшие дуба-дубой уже не казались такими гигантскими: их стволы и ветки были покрыты болотными грибами, а самые крупные ветви уже сильно иструхлявились. Сухие камыши утыкались в ил, а трава-болотка их укутывала.

Мимо Пасисяки бесшумно прополз хамелевон и, забравшись на корни сухого дуба-дубой, застыл на месте, с интересом наблюдая за действиями двуногого.

— Так, что там дальше? — Пасисяки направил луч фонаря на те места, где он несколько суток назад ползал на четвереньках, пытаясь найти следы Хоххоты. — Лепесток прозрачно-мутного цвета размером с ладонь ребёнка… растёт под сухим дуба-дубой… виден при лунном свете…

Пасисяки, таращась себе под ноги, обошёл все сухие дуба-дубой, потом ещё раз и ещё, затем опустился на четвереньки и прополз вокруг деревьев кверху тазом ещё несколько раз. Ничего похожего на растение, описываемое бабушкой, он не увидел, точнее, у сухих дуба-дубой он вообще похожей растительности никакой не нашёл.

— Как так-то? — вскочив на ноги, забормотал Пасисяки, забыв даже про больную лысину. — Вот — сухие дуба-дубой, вот — лунный свет, вот — островок посреди булькающего болота! Тогда где эта Хоххота? Где?.. Неужели я действительно поверил в этот бред о весёлых растениях?..

В голове у Пасисяки пронеслось виде́ние ожидающего его будущего — бессмысленная сущность с недокрашенным забором и поиска себя в себе до полного сумасшествия чувств.

От этих мыслей Пасисяки стало плохо, по нему точно колесом рельсобуса проехали.

Обессиленный своими грустными мыслями, он подошёл к сухим корням дуба-дубой, намереваясь присесть, и всем весом плюхнулся на них, как плюхается здоровенный камень в воду — корни треснули, и Пасисяки задом застрял между ветками, а фонарь откатился в сторону.

Между тем хамелевон, сидевший на этих самых корнях и наблюдавший всё это время за Пасисяки, испугался такого манёвра двуногого и прыгнул на соседние корни, крепко цепляясь и елозя по ним когтями.

Услышав этот скрежет, Пасисяки встрепенулся, тут же прикрыл рукой голову и начал глазами искать источник этого звука: «Сейчас я этому филину покажу, узнает, как надо гнёзда вить!»

Филина он не увидел, но что-то блеснуло, как ему показалось, у соседних корней дуба-дубой.

Пасисяки кое-как кряхтя выбрался из веток, при этом немного порвав штаны, и подошёл к этому месту.

Он опустился на колени и чуть ли не носом уткнулся в песок у ствола сухого дуба-дубой, где увидел маленький бледно-мутный лепесток, который слегка покачивался от тяжёлого дыхания Пасисяки.

— Его тут определённо не было, пока я на карачках ползал по земле!! — чуть не вскричал Пасисяки. — Где фонарь?!

Схватив фонарь и направив луч света на лепесток, Пасисяки замер — лепесток исчез. Пасисяки выключил фонарь — лепесток, освещаемый лунным светом, вновь предстал его взору. Он ещё раз включил фонарь — лепестка нет, выключил фонарь — лепесток снова видно.

— Вот оно что!!! Вот оно что!!! Оптический обман!!! — подпрыгнул Пасисяки на месте, ещё не понимая, какое чувство им овладело — то ли радость, то ли радостное сумасшествие. — Судя по всему, из-за своей структуры, он пропускает искусственный свет, а лунный — нет, вот почему бабушка писала, что его можно найти при лунном свете!!!

Пасисяки, погасив фонарь, убрал его в сторону и стал очень осторожно раскапывать иловатую почву вокруг этого лепестка боясь, как бы его не сломать.

— «Выкопать корни и завернуть в светонепроницаемую ткань»… Ага, положу их в свой мешок, он для этого как раз сгодится… Эх, а я оказался совсем не сумасшедшим! И бабушка оказалась не сумасшедшей! Ха! Правда, зачем деда тогда дёргала с этим, как говорит Тётя Гена, вильёлетовым забором?.. — Продолжал разгребать руками почву Пасисяки. К его удивлению, корни лепестка уходили достаточно глубоко. — Странно! Такое маленькое растение, а корни — ого-го! Бабушка об этом ничего не упоминала!

Пасисяки достал из рюкзака лопатку и начал осторожно окапывать корни.

Несколько раз он рубил некоторые из них, думая, что уже вот-вот всё выкопал, но нет.

«Да сколько их тут?» — Вытирая пот с лица, продолжал орудовать лопаткой Пасисяки.

Наконец, он докопался до места, куда они уже не прорастали.

Вытянув двумя руками всё растение целиком, Пасисяки стал внимательно рассматривать корни: на вид они ему казались похожими на стручки гороховой морковки[6], только на срезе были фиолетового цвета.

«Может, поэтому бабушка и была так влюблена в фиолетовый цвет?»

Пасисяки отряхнул корни от земли, отрезал сам лепесток, который был очень слизким и довольно липким, и принялся рубить корни на равные части таким образом, чтобы они влезли в мешок.

Корни рубились очень легко, поэтому Пасисяки вскоре отложил лопатку и стал просто ломать их руками: «Я-то думал, что тут два-три корешка, а тут их — целая гора!»

Провозился он с час, после чего уложил аккуратно порубленные корни в свой мешок.

«Интересно, а сколько этих Хоххот тут ещё растёт?» — Пасисяки уже без фонаря обошёл островок ещё раз и насчитал три лепестка. — Надо запомнить, где они растут».

Рядом с каждым из трёх найденных им лепестком Хоххоты он воткнул по толстой коряге, чтобы те служили ориентиром, и намотал на них куски плаща-дождевика.

Пора было собираться в обратную дорогу.

— Ого! Тяжеловато… — крякнул Пасисяки, накинув мешок на спину, — килограммов десять-тринадцать не меньше. Как же бабуля их таскала?

Приготовившись и нацепив оставшийся жижеступень, Пасисяки полез в болото, бубня уже знакомые слова: «Главное — идти прямо не сворачивая, тогда жижа на дне болота будет держать свою упругость».

Обратный путь показался ему настолько беззаботным, что он забыл и про агрессивных брачующихся филинов, и про то, что он шлёпает в одном жижеступне, и про то, что он весь вымок в этом болоте, — его грели корешки кораллового кустышника или Хоххоты за спиной, которые оказались настолько реальными, что он готов был отныне поверить во всё что угодно. Он вспомнил бабушку, которую его память теперь рисовала совсем другой — этакой колдуньей-хохотуньей с добрым сердцем и рассудительным умом, помогающей всем соседям найти ответы на самые сложные вопросы их жизни.

«Хотя, конечно, бабуля умела и в депрессию всех вгонять», — Пасисяки и сам не заметил, как выбрался из болота, бодро прошагал по лесу и вышел к остановке рельсобуса.

Заходя домой, он долго соображал своим перевозбудившимся мозгом, что сперва ему сделать — лечь спать или всё-таки попробовать сварить корешки. Любопытство взяло верх.

Отмывшись от болота и согревшись, Пасисяки зашторил все окна в доме, хотя ещё не рассвело, зажёг в кухне тоненькую свечку, принёс из подвала чугунный котелок, при этом больно ударившись в темноте пальцами ног о дверной косяк, развёл огонь в печке, достал из мешка корешки Хоххоты нужного количества, отчистил их от грязи, положил в котелок и залил водой, поглядывая в раскрытую бабушкину книгу с «рецептом».

«Ага… „варить на маленьком огне около часа до окрашивания отвара в фиолетовый цвет“… Время засёк», — Настороженно перемешивал Пасисяки жидкость в котелке большой деревянной ложкой.

Спустя тридцать минут от слегка кипящей жидкости стал ощущаться довольно специфический запах. Пасисяки он показался приятным и до боли знакомым, так как навеял детские воспоминания: «Кажется, таким запахом пах бабушкин кухонный фартук».

Ещё через полчаса отвар стал светится, приобретая ярко-фиолетовый цвет. Пасисяки снял рогачом котелок с огня и, стараясь не делать резких движений, поставил его на кухонный стол: «Будем ждать, пока остынет… Гм… А сколько ждать-то?.. У бабушки ни слова об этом не сказано. Что-то много нюансов она не описала… Ладно, ждём».

Пока отвар остывал, Пасисяки приволок большую кастрюлю, в которой семейство Пукков в своё время варила самые различные супы, и достал из пыльного угла сито для процеживания жидкостей.

Прошло больше часа. Пасисяки потрогал котелок — почти остыл — теперь можно процеживать.

Снова взяв его аккуратно тем же рогачом и, почти не дыша, процедив отвар через сито в кастрюлю, он убрал котелок с уже бесполезными корешками в угол кухни.

Заглянув осторожно в кастрюлю и щурясь от ярко-фиолетового света, Пасисяки подумал: «Боязно как-то пить. Запах хоть и приятный, но видок ужасает, словно чернила глотнуть придётся».

Он взял из шкафа фужер и уже был готов им зачерпнуть отвар.

— Так, стоп! Бабушка писала, что нужно пить только из чарки и только раз в сутки, а то живот сильно болеть будет! — Пасисяки порылся в буфете и вынул чарочный стакан, из которого его дед любил пить камышовый чай. — Ну, смелее!

Половником он налил себе полную чарку, заворожённо посмотрел на отвар, который, казалось, переливался всеми цветами, и выпил его залпом, зачем-то сильно выдохнув при этом.

Тут то ли он подавился, то ли поперхнулся, — Пасисяки, выронив из неожиданно обессилевших рук стакан и половник, стал хватать воздух ртом, затем громко раскашлялся: глаза его вылезли из орбит и заслезились: «Что за дрянь?!»

Его пошатнуло, и он облокотился на стол.

Голова заходила ходуном, в ушах всё загудело, перед глазами поплыли камыши, хамелевоны и филины.

— Кажется, я помираю… — прохрипел Пасисяки, схватившись за голову, но спустя минуту, к его облегчению, он стал приходить в себя — глаза вкатились обратно, дыхание стало более ровным, пелена с глаз спала. — Уф! Ну и гадость, думал всё, конец!

Овладев полностью своим сознанием, Пасисяки подошёл к зеркалу в надежде увидеть какие-то позитивные изменения на лице — ничего — такая же глупая мордань, как и была всегда.

— Эк-эк-гем, — громко прокашлялся Пасисяки, — а где же ответы на все вопросы?.. ничего не чувствую… Может, я неправильно сварил корни эти?.. Эк-эк-гем!

Тут у него сильно зачесался нос.

Апчхи!!!

Сильный чих заставил его подскочить на месте.

Апчхи!!!

Сопли и слюни разлетелись по всей кухне.

Апчхи!!!

Глаза снова заволокли слёзы.

Апчхи!!!

В мозгу зазвенели колокола.

Апчхи!!!

Язык стал болтаться у него на подбородке.

Апчхи!!!

Во рту резко пересохло.

Апчхи!!!

В буфете зазвенела посуда.

Апчхи!!!

С кухонных шкафов поднялась в воздух вся пыль.

Апчхи!!! Апчхи!!! Апчхи!!!

Пасисяки без сил, весь в соплях, распластался на кухонном полу: «Кажется, прекратилось…»

Апчхи!!!

«Нет, ещё нет…»

Апчхи!!!

— Значит, вот ты какой — неудержимый чих — побочный эффект, — еле выговорил Пасисяки, когда чихота окончательно отступила, — это ужасно, я чуть наизнанку не вывернулся.

Он кинул взгляд на кастрюлю, та стояла на прежнем месте, потом закрыл глаза и сам не заметил, как уснул тут же на полу.

Свеча медленно догорала в своём подсвечнике и вскоре совсем потухла.

«Разбудил» его уже поздним утром отвратительный запах, который мерзко щекотал крылья его крупного носа.

Пасисяки открыл левый глаз, скривился во всё лицо и заткнул эти крылья носа рукой: «Что, все кошки Тёти Гены Аркадьевича навалили кучи именно у меня дома?»

Он перевернулся на живот, открыл уже правый глаз, встал на колени, а затем потихоньку поднялся на ещё дрожавшие ноги: «Хочу спросить себя, откуда такая вонь, но уже почему-то знаю ответ — я не выкинул отваренные корешки, а они начинают неприятно пахнуть — так записано у бабушки».

Пасисяки ощутил лёгкость в движениях и мыслях.

Тут он заулыбался во весь рот: «Кажется, отвар Хоххоты подействовал, хочется смеяться и перевернуть весь мир!!!»

Зажав нос, Пасисяки собрал остатки отваренных корешков в мусорный мешок и пошёл его закапывать у забора[7], как это издавна повелось у Пукков. Далее, по заветам бабушки, он плотно закрыл кастрюлю крышкой, чтобы отвар не испортился на свету, и отнёс её в подвал, туда же он отнёс оставшиеся корешки, которые плотно укутал в домашнее покрывало, затем одним махом раздвинул шторы, открыл окна и стал порхать по кухне как бабочка-оса[8]: подмёл пол, отмыл котелок, протёр кухонную мебель от соплей и слюней.

— Замечательный день! День, я бы сказал, новых открытий и свершений! — бодрым голосом произнёс Пасисяки, кинув взгляд на забор. — Схожу перекусить и возьмусь за решение этого фиолетового вопроса.

Дома Пасисяки пересчитал остаток воней и засмеялся: «М-да, впредь надо организовать заначку и откладывать туда вони, тогда проблем нехватки денег под конец месяца не будет… Хи-хи, как я до этого раньше не додумался?»

Он решил не голодать — пошёл в кафе и купил себе большой-пребольшой гречневый бутерброд с капустными листьями.

Весело шагая домой, Пасисяки улыбался прохожим: кому-то приветливо махал рукой, кому-то уступал место для прохода, а некоторым дамам делал реверанс. Кто-то из прохожих отвечал взаимной вежливостью, а кто-то проходил с видом, будто не замечает жестов Пасисяки.

В витринах улиц Пасисяки видел себя уже не лысеньким очкастым пузаном, а статным, стройным, величественным комком света, который освещал тьму и который мог ответить на любой вопрос или предложить варианты ответов абсолютно всем желающим.

«Всем, абсолютно всем! Но!.. Надо начать с себя! — думал с улыбкой Пасисяки, важно рассекая по улице. — Так как мне найти себя? Где я застрял?..»

Мимо, громыхая металлом, проехал рельсобус и завернул за угол. Пасисяки остановился и весело посмотрел ему вслед:

— А ведь всё очень просто! Наша жизнь — это спираль, по которой мы движемся, как рельсобусы, из пункта «А» в пункт «Б», и, вне всяких сомнений, существует определённая точка на этой спирали куда нужно обязательно добраться! Но смешно то, что эта точка находится практически у тебя за спиной: обернись, узри и дотронься рукой! Но нет, нельзя! По законам спирали к ней нужно идти, спотыкаясь и волоча ноги, только вперёд! И никто не знает, сколько шагов нужно сделать, и хватит ли этих шагов вообще… Так вот, что́ мне мешает пойти к этой точке, так сказать, по спирали наоборот — спиной назад, но в смысле «спиной вперёд»? Сделать-то надо в таком положении всего несколько десятков маленьких, но важных шажков! И тогда можно уже говорить о вечном!

Так Пасисяки, на крыльях своих мысленных ответов, дошёл почти до дома, где внезапно пузом столкнулся с бывшим одноклассником, которого звали Панэ́льф и которого Пасисяки терпеть не мог ещё со школьной скамьи.

— О! Здоро́во! — открыл свой кривой рот в улыбке Панэльф, пытаясь обнять Пасисяки.

«Тебя ещё не хватало!» — Пасисяки увернулся от длинных рук бывшего одноклассника и невозмутимо улыбнулся ему в ответ:

— Салют, Панэльф!

— Давненько не виделись!.. Ходят слухи, что ты идёшь на рекорд, Пасисяк, — ищешь себя уже три года! — гаркнул тот.

— Да, собираюсь стать феей безработицы, — ответил Пасисяки.

— Хе, смешно!

Пасисяки посмотрел на бороду и стрижку Панэльфа:

— Какая ровная у тебя борода и причёска! Захаживаешь в салон Леди Потеклеи?

— Как догадался?.. Да, стригусь там! Сейчас такие бороды и причёски в моде, кстати!

— В фиолетовый цвет тебе там не предлагали твои пакли покрасить?

— Нет, с чего бы это? И почему пакли?.. А-а-а! Завидуешь мой лысый друг!

Панэльф потёр ладонью лысину Пасисяки.

Тот ещё больше заулыбался, поправляя съехавшие очки:

— Лысина — моя всё!.. Как в общем дела?

— У меня всё отлично! Вот, собираюсь открывать частную школу, где, представляешь, главной особенностью будет… внимание! — домашняя работа для детей! — Панэльф потёр руки и вылупил глаза, которые, казалось, сейчас вот-вот вываляться на мостовую.

— Что такое «домашняя работа для детей»? — присвистнул Пасисяки.

— Понимаешь, если детей не занять учёбой с утра до ночи, то из них вырастет невесть что… Что́ у нас сегодня происходит?

— А что́ у нас происходит?

— Дети утром идут в школу, там у них три-четыре урока, дальше они идут домой и ничего полезного для общества не делают. Только бегают по дворам, визжат, маются дурью. А потом мы удивляемся, почему у нас такие специалисты, которые даже выше второго этажа дома́ толком не могут построить! Стыдоба!

— Так в чём смысл твоей «домашней работы»?

— А, да! Так вот, мы проработали один проект с моей женой, а она у меня, на минуточку, учитель педагогики и педагогического рыцарства[9], согласно которому, учителя будут давать задание после уроков, которое дети будут делать дома, придя из школы. Например, прошли сегодня ученики тему «Деревья болотистого леса» по естествознанию — учитель задаёт задание ученикам: «Выучить название всех деревьев болот и уметь их распознать на учебном рисунке». Дети приходят домой и учат эти названия весь вечер, а не бегают по улицам. На следующий день дети уже приходят со знаниями в голове и отвечают на вопрос учителя. А, как тебе?

«Ах вот откуда ноги растут!» — подумал Пасисяки, вспомнив разговор двух школьниц, услышанный им в рельсобусе.

— Ты думаешь, найдётся много таких родителей, которые отдадут на учёбу вам своих детей с мыслью, что те не будут иметь возможности гулять в свободное от школы время?

— Уже нашлись! — Панэльф принял величественную позу. — Сто с лишним родителей уже готовы нам поручить обучение своих детей!

Пасисяки посмотрел через плечо Панэльфа — до дома было рукой подать.

— А зачем детям эти домашние, как ты сказал, задания? Всё же усваивается ещё на уроке.

— Всё — да не всё! Смотри, я год с лишним проводил эксперименты над двумя своими сыновьями от прошлой жены… Ну, знаешь, я развёлся недавно, там своя история — бывшая жена не выносила моего имени и моей современной бороды с причёской — живу сейчас с другой, помоложе, ну, не суть… Так вот, одному сыну я позволял гулять после уроков, как и все семьи делают, а другому — сам, лично, задавал домашнее задание по его текущим предметам. И что ты думаешь?..

— Что́ я думаю?

— Сын после домашних заданий теперь более спокоен, сконцентрирован, пунктуален, аккуратен, да и поумнел — ему уже не хочется бегать по дворам после школы.

— Так конечно! Если он первые полдня в школе проводит, а остальные полдня учит твои домашние задания, — когда ему гулять? Что-то мне подсказывает, ты подавляешь его таким образом. Не боишься, что он вырастит и вознелюбит тебя?

— Что ты такое говоришь! Наоборот, это благо для детей нашего города! Мы вырастим самое умное поколение, что у нас когда-либо было!

— Те сто с лишним семей, которые готовы отдать вам своих чад на растерзание вашим «домашним заданиям», — это целое поколение, по-твоему?

— Ну что ты заладил? Я же образно! — прогнусавил Панэльф.

— Вы у детей только детство отнимете, настроите их против родителей, и на выходе они не будут знать, куда идти учиться дальше. А раз этого они не будут знать, то, соответственно, и будущего у них не будет!

Панэльф стал переминаться с ноги на ногу:

— А с каких это пор ты у нас стал специалистом по вопросам образования? Моя молодая жена — учитель педагогики и педагогического рыцарства, на минуточку! Мы побольше тебя в этих делах понимаем!.. И вообще, как ты можешь так рассуждать с моральной точки зрения — у тебя ни жены, ни детей нет! Да и сам ты… потерялся головой!

— Если у меня нет семьи и головы на месте, то и рассуждать я уже не могу, так, по твоему мнению? — здесь Пасисяки громко рассмеялся.

— Не вижу тут ничего смешного!

— А ты и не должен!

Пасисяки продолжал хихикать:

— Ты у сына-то спросил, нравится ему целыми днями чушь заучивать, которую днём в стенах школы и так зубрят с лихвой!

— Ты вот зря из себя умника сейчас строишь! Мне этот проект одобрили в мэрии! Сам мэр Бубето́н Грану́ки жал мне руку и дал добро! Так что с началом учебного года мы начинаем!.. И я тебе даже больше скажу! В перспективе у нас ещё ввести шестидневную учебную неделю и систему оценок знаний по баллам!

— Это ещё что такое?

— Вкратце, специально для тебя, — если ребёнок не выучил домашнее задание, так сказать, обманул себя и учителя, то ему выносится неудовлетворительная оценка, и в следующий раз он, уже выучив домашнее задание, должен её исправить на положительную. Чем больше положительных оценок, тем у ребёнка больше шансов стать умным членом нашего общества!

— А те, у кого будет много этих, как там, отрицательных оценок, что с ними будут делать? Отведут на болота и там оставят филинам в качестве глупых членов общества?

Панэльф высокомерно посмотрел на Пасисяки:

— Эх, Пасисяк, ты со школы остался тугодумом!

— Панэльф, а я вот не припомню, чтобы ты так в детстве был обижен на школьную систему. Тебя не заставляли зубрить всё по два раза, тебя не оценивали ни положительными, ни отрицательными оценками, ты после занятий всё свободное время проводил на улице с друзьями и не сказать, что вырос пнём болотным… ну, хочется, конечно, так верить… Так зачем такие сложности современным детям? Можно всё гораздо проще сделать в угоду, как ты там выразился, «будущим умным поколениям» — я тебе попросту советую убрать из школьной программы лишние и устаревшие предметы, добавить часы к нужным предметам и добавить те предметы, которые в силу нашего времени уже необходимо вводить в школах. Всё! И никакого домашнего задания, никаких маркированных оценок знаний, стирающих личность, детям НЕ-НА-ДО! Точка!

— Не тот институт ты заканчивал, Пасисяк, чтобы так смело рассуждать!

— Да и ты, видимо, не тот!

Воцарилось молчание. Пасисяки в полуулыбке почёсывал нос, а Панэльф, раскрасневшись всем лицом, по-рыбьи смотрел на витрины недалеко расположившейся булочной. Немного погодя он сказал, прибавив своему голосу искусственную важность:

— Всё, мне пора! Мои начинания заждались!

— Угу.

Панэльф зашагал прочь с кислой физиономией, засунув руки в карманы своих модных штанов, а Пасисяки спокойным шагом направился к дому.

«А я интересную мысль выдал по поводу школьных предметов — какие добавить, какие убрать. Может, и мне в мэрию с таким предложением обратиться?.. Надо подумать… А такие, как этот Панэльф в скором времени институт школы выведут на панель», — резюмировал Пасисяки, уже заходя домой.

Он умылся, зашёл в кухню, оглядел печку, а затем весело заглянул в пустой холодильник.

— Эту проблемку надо решать! — Пасисяки достал из кухонного буфета старую книгу, где по группе слюны можно подобрать подходящие для организма блюда. Эта книга с детства ему казалась непонятной и уж очень сложной. Пасисяки стал её листать. — Вот мне сейчас кажется, что к моей группе слюны подходит, скорее всего, вот это блюдо — «каша камышово-гречневая». Употребляя её как минимум два раза в день, я не буду так часто испытывать голод и не буду тратить вони на всякие перекусы, тем более что коробка этой каши сто́ит не так уж и дорого, а хватает её на неделю!.. Гм, а вообще, надо бы вести блокнот ответов.

Пасисяки взял в комнате первую попавшуюся тетрадку, в которой оказались его старые стихи, и с обратной стороны записал:

- Завести заначку;

- Идти по спирали жизни к своей точке спиной вперёд;

- Питаться камышово-гречневой кашей ради здоровья и экономии денег;

- Докрасить забор.

— Ах да! Забор! Панэльф совсем отвлёк меня своей чушью!

Пасисяки вышел на участок — зрелище было более чем интересное.

— Вот это да! — воскликнул он с улыбкой до ушей.

Нижняя часть забора, там, где он закопал мешок с отваренными корешками Хоххоты, за время отсутствия Пасисяки окрасилась в ярко-фиолетовый цвет. Правда, немножко окрасилась и трава, растущая тут же.

— Ах вот почему бабушка заставляла красить деда забор в столь ненавистный, как оказалось, ему фиолетовый цвет! Браво! — Пасисяки захлопал в ладоши. — Она, здесь у забора, закапывала отваренные корешки, а они, превращаясь в почве в компост, и по всей видимости, очень быстро превращаясь, окрашивали почву, траву и низ забора! И чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов, она поручала деду красить весь забор в этот цвет! Ох и бабуля!

Пасисяки дотронулся до окрашенной компостом части забора: «Ха! Ничего себе! Компост из отваренных корешков полностью впитался в дерево и даже акриловую краску проглотил!.. Возникает по этому поводу в голове у меня одна идея!»

Пасисяки сбе́гал в подвал за кастрюлей с отваром, взял валик и снова вернулся к забору.

— Так! Открою крышку кастрюли, и отвар, из-за попадания на него солнечного света, будет испорчен, то есть непригоден для питья, но что на счёт его красящих свойств?.. Сейчас и проверим!

Пасисяки открыл кастрюлю и посмотрел на отвар — всё такой же фиолетовый — но как только на него попали солнечные лучи, он громко забулькал и забурлил, словно его вскипятили, потом успокоился и принял ещё более яркий фиолетовый оттенок.

Пасисяки макнул в него валик и провёл по одной доске, потом по второй, по третьей. Отвар впитывался в дерево, оцветнял его и моментально высыхал.

— Вот так-то! Вот это другое дело! Не нужно ни акриловой краски покупать, ни несколькими слоями мазать! — Увлёкся покраской Пасисяки. — Интересно, догадалась ли до этого бабушка?.. Наверное, догадалась, но не рисковала отваром красить, дед бы заметил этого, поэтому и красили акрилом.

Он летал от штакета к штакету лёгкими шажками, напевал песенку про котят и благодарил бабушку за возможность устроить свою жизнь.

К обеду весь забор был покрашен и выглядел намного ярче всех оград соседей, вместе взятых. Даже ярко-жёлтый забор Тёти Гены Аркадьевича выглядел теперь уныло и тускло.

Сидя на кухне, разглядывая с удовольствием через окно свежевыкрашенный забор и доедая последние хлебцы, Пасисяки решил, что надо начинать идти к своей точке по спирали жизни от себя: «Соцвыплата у меня послезавтра, но так жить больше нельзя. Нужно становиться на ноги и зарабатывать самому. Голова потихоньку встаёт на место, поэтому — надо идти работать и строить карьеру!.. Недавно я видел объявление о наборе сотрудников в наш главный супермазазин продуктов и товаров «Чик-чирик». Ну что же, надо сходить пообщаться!»

Солнце было в зените, а на кухне у Пукков снова поселился давно забытый приятный запах — запах Хоххоты.

[1] F#m E G#m C#m

Я родился на болоте. Я камыш,

F#m A H C#m

но в душе я серенькая мышь.

Не хочу в болоте оставаться,

хочу я мышкой серенькой назваться.

[2] Рептилии, отдалённо напоминающие хамелеонов нашего мира.

[3] Насекомое, передвигающееся по дну рек, болот, озёр и т. д. Отдалённо напоминает водомерку нашего мира.

[4] В нашем мире — валерьяна.

[5] Жижесту́пень — аналог нашего снегоступа.

[6] В нашем мире — женьшень.

[7] В Волшебствони не существует пластика; все жители закапывают мусор у себя в огороде — так он очень быстро превращается в компост.

[8] В нашем мире — мотылёк.

[9] До сих пор для автора осталось загадкой, о какой профессии шла речь.

Глава 3 ТУЛИ АМБИДЕКСТЕР

В тот же день Пасисяки лёгкой походкой, пританцовывая, скользя по булыжникам мостовой то влево, то вправо, грациозно расходясь с прохожими на улице, втягивая и вытягивая пузень, направился в «Чик-чирик».

Так как приближался главный праздник всех местных — День города Токсикотно — сотрудники мэрии и волонтёры из штудентов[1] занимались украшением улиц, мостовых, фасадов домов и зданий города: развешивали на фонарных столбах листья различных болотных растений, раскрашенные в разные цвета, обвешивали крыши самодельными игрушками и различными геометрическими фигурами самых разных размеров; остановки рельсобусов украсили разноцветными и моноцветными гирляндами, крыльца домов облепили сухими тростниками и кое-где мазнули зелёной краской.

На солнце Пасисяки всё это казалось каким-то калейдоскопом, который ярко слепил его то в один глаз, то в другой, а то и в оба.

«Раньше думал, что празднование Дня города — это скукотища с массовым бездельем и праздношатанием, а сейчас я понимаю, почему местные так полны желанием через всё это проходить — всеобщая усталость приводит к одноразовому выхлопу чувств».

Супермазазин «Чик-чирик» находился не очень близко от дома Пасисяки, но и не сказать, что совсем далеко. Так как деньги кончились, Пасисяки шёл туда пешком.

Сам «Чик-чирик» являлся единственным в своём роде супермазазином в Токсикотно, который совмещал в себе функции мазазина продуктов питания и товаров широкого потребления, а также функции логистики — в мазазине находился достаточно большой склад.

В своё время «Чик-чирик» прославился своими низкими ценами, и с момента его постройки местные жители покупали продукты именно тут, обходя мелкие частные лавочки. Последние, как можно догадаться, терпели огромные убытки: кто-то закрывался, а кто-то собирался в группы активистов и шёл жаловаться на супермазазин в мэрию.

Но времена менялись: Токсикотно расширялся, болота осушались, население росло, городу требовалось больше затрат из бюджета— цены начали расти, и вскоре местным стало абсолютно неважно, где покупать камышовое мыло или тростниковый хлеб — в «Чик-чирик» или в частной лавочке. Число покупателей супермазазина значительно уменьшилось, зарплаты работников снизились, и люди стали оттуда увольняться, что и привело к недобору персонала.

Мэр Токсикотно Бубетон Грануки со всей своей фанаберией хвалился, выступая на прошлом дне города с большой сцены на Гран-Пляс: «В Токсикотно давно не существует безработицы, а существует только недобор кадров по единичным местам! Это великое достижение нашего периода жизни!»

Данный факт не особо радовал местных, и многие иронично шутили: «В Токсикотно давно не существует роста зарплат! Это великое достижение нашего периода жизни!»

Зайдя в торговое помещение супермазазина, Пасисяки подошёл к стойке информации и обратился к сидевшей за столом девушке: «Добрый день! Моё имя Пасисяки Пукк, я бы хотел устроиться к вам на работу».

Девушка подняла глаза, любезно поздоровалась и предложила следовать за ней в подсобное помещение: «Сейчас с Вами побеседует наш старший коллега, подождите, пожалуйста, здесь, я сейчас его позову».

Помещение было тесноватым, без единого окна, с некрасивой стеклянной люстрой, уныло висевшей на потолке. В центре стоял видавший виды стол и несколько кривых металлических стульев. На столе лежали разноцветные брошюры, на которых красовалась одна и та же надпись: «Не сажай в саду ты фрукты — в «Чик-чирик» купи продукты!» Пасисяки повертел одну брошюру в руках и сунул в карман.

Через несколько минут вошёл мужчина средних лет, с гладковыбритым лицом и кверху зачёсанной копной волос, закрыл за собой дверь и сел напротив Пасисяки:

— Фдрафтвуйте! Меня фовут Полубо́кий, — зашамкал мужчина, — я инфтруктор по обуфению в этом фупермафафине, а такфе провофу фобефедования при уфтройфтве на работу.

Пасисяки прищурился. Он не понял последних слов этого «инфруктора» из-за сильной его шепелявости; и потом у него так воняло изо рта, что Пасисяки резко отодвинулся на стуле в сторону: «Что простите?»

Мужчина нахмурился и повторил всё слово в слово.

— А, теперь разобрал! — Пасисяки улыбнулся, словно перед ним оказался старый друг детства. — Меня зовут Пасисяки Пукк, я хочу устроиться к вам на работу!

— На какую пофифию Вы бы хотели уфтроитьфя?

— А какие свободные есть?

Мужчина открыл папку красного цвета, который принёс с собой, достал несколько листов, сложенные вдвое, и зачитал:

— Фотрудник отдела промтоваров, фотрудник отдела болотной гафтрономии, фотрудник отдела фклад, фотрудник отдела бухгалтерии и канфелярии, фотрудник нофной выкладки товара, фотрудник отдела болотной флористики.

Пасисяки на минуту призадумался:

— Пожалуй, мне ближе сотрудник склада.

— Я Ваф понял… Тогда давайте ф Вами немного побефедуем.

— Охотно! — Пасисяки расправил плечи и поставил локти на стол.

— У меня к Вам три вопрофа. Первый — рафкафите немного о фебе. Второй — пофему хотите работать у наф, третий — фто Вы конкретно офидаете от этой работы. Пофалуйста, я вефь во внимании.

— Ответ первый — меня зовут Пасисяки Пукк, я чувствую, что нахожусь в возрасте под пятьдесят лет, но по документам около тридцати пяти, точно не помню, живу на полноцветной улице, работал на разных работах, заработал немного; за словом в карман иногда лезу, пишу стихи и рассказики, пунктуален, аккуратен, вежлив, открыт для обсуждения любых тем — мне всегда есть что ответить… сейчас ищу себя три года, и мне выплачивают соцпомощь, но хочу сказать, что пришло время всё это менять!.. Ответ второй — хочу у вас сделать карьеру и быть примером для остальных сотрудников… ну и денег на поесть зарабатывать, конечно… Ответ третий — я в этой работе ожидаю себя.

Полубокий многозначительно молчал, потом с нескрываемым интересом произнёс:

— А я Ваф фнаю! Я о Ваф в гафете фитал! Ваф подофревали в мофенифефтве, как будто Вы фпефиально ифобрафали мефтного, который не мофет фебя найти.

— Да, это я! Но я доказал, что никакой я не мошенник, а действительно заблудившийся персонаж.

— По Вафему боевому нафтрою так и не фкафефь, фто Вы пропафая дуфа.

— Времена начали меняться. Я выхожу из тёмного угла в мир жизни.

— Хорофо! Я Ваф уфлыфал!.. Вы не могли бы подофдать нефколько минут, я фейфаф вернуфь.

Полубокий вышел из помещения, громко задев ножку стула.

Пасисяки, наконец, мог свободно вздохнуть, ибо запах изо рта инструктора лишал его такой возможности.

Прошло не так много времени, как Полубокий вернулся и, с порога, протягивая локоть Пасисяки, заявил:

— Пафифяки Пукк, я переговорил ф руководфтвом, мы готовы Ваф вфять на работу в кафефтве фотрудника отдела фклад! Такие мефтные нам нуфны!

— Премного благодарен за доверие! — Пасисяки вскочил со стула и протянул в ответ ему свой локоть: «Ох, что творит отвар! Жизнь налаживается!»

— Для работы в нафем фупермафафине Вы фперва долфны пройти медифинфкий офмотр, и ф полофительными рефультатами… надеюфь, фто проблем не вофникнет, я Ваф буду фдать фдефь фереф две недели, таковы нафи правила. Вот, дерфите направление в иффелительную[2].

Пасисяки вновь поблагодарил инструктора, взял направление на осмотр и пошёл на выход.

По пути домой всё нутро Пасисяки пело, улицы продолжали казаться в призме калейдоскопа волшебными и счастливыми; впереди всё сияло радостными красками (включая фиолетовую). Будь при нём сейчас карандаш (кусок бумаги в виде брошюры имелся), он написал бы помпезные стихи:

«Мне отвар глаза открыл!

Вижу лица вместо рыл,

свет домов и ярких улиц!

Вижу женщин, а не куриц!»

Однако, чем меньше оставалось идти к дому, тем больше на Пасисяки наваливалась дикая усталость.

Сначала внутренняя радость сменилась лёгкой печалью, потом стал пропадать смех, появилась противная тишина в голове, с лица слетела улыбка, улицы становились всё серее и серее, идущие навстречу местные казались отвратительными.

Дошёл домой Пасисяки, еле волоча ноги и пребывая в отвратительнейшем настроении. Осунувшийся, он зашёл в дом и громко хлопнул дверью, что аж зазвенел косяк.

Он с трудом разделся и лёг в кровать: «Что происходит? Почему всё стало так тошно круго́м, так скверно, так бесцельно?..»

Сопротивляться усталости было очень трудно — Пасисяки заснул.

Ему снились филины, которые удерживали его в своём гнезде, заставляя красить это гнездо в фиолетовый цвет, который во сне его жутко бесил.

Проснувшись среди ночи в холодном поту, он долго ещё сидел в кровати, поджав ноги, и обдумывал, что же произошло накануне: «Безусловно, эффект от Хоххоты не такой длительный, как я предполагал, где-то восемь-девять часов, не более, потом налетает упадническое настроение и дикая усталость. Да, это определённо минус. Надо будет черкануть замечания в бабушкином дневнике и добавить несколько пометок об этом „послевкусии“».

Пасисяки взял с прикроватного столика тетрадку с планом, который он составил днём ранее, и прочёл его:

— «Завести заначку»… Как это сделать? Сколько нужно откладывать? Где хранить эту заначку, я ведь сроду не копил… «Идти наперерез спирали жизни к своей точке…» А это что значит? О какой спирали я тут пишу?.. «Питаться камышово-гречневой кашей ради здоровья и экономии денег» — вот это интересная мысль… как она вообще мне в голову раньше не пришла?.. «Докрасить забор»… Это вроде сделал, — Пасисяки глянул в окно, но в темноте мало что увидел, — интересно, наверное, вышло.

Он вскочил на ноги и заметался по комнате, обхватив голову руками: «Как мне всё это воплотить в жизнь, если после окончания эффекта отвара не имею ни малейшего понятия, о чём я толком думал и размышлял? Какая спираль, что за точка? Какие заначки?.. Вот же вонь! У меня сейчас мозг лопнет от напряжения!.. Ах да! я совсем забыл — я почти на работу устроился!.. А зачем? Мне и соцвыплат же хватает… Нет, надо сварить ещё отвар, мне нужны ответы! Ответы!»

Пасисяки нацепил тапочки и, ударяясь локтями о дверные косяки, полетел на кухню готовить новую порцию кораллового кустышника.

(Тут стоит сказать, что Пасисяки, дружа с автором, первое время не рассказывал ему про отвар, только спустя какое-то время. Автор же вообще не обращал внимания на его перемену настроения, так как сам зачастую дома был подвержен похожему состоянию. Как говорится — дурак дурака видит издалека.)

Закинув в себя порцию Хоххоты (это было уже утром), Пасисяки принял душ, гладко побрился (что, по словам автора, случалось крайне редко — Пасисяки ходил в основном с небритостью) и полез в шкаф искать чистую одежду. (У него всё никак не доходили руки перестирать гору грязного белья, давно валявшуюся в углу ванной.)

Для праздношатания по общественным местам из чистого и свежего у него остались только синие брюки и белая рубашка, которые он купил в надежде, что когда-нибудь кто-то из его «друзей» позовёт на свою свадьбу.

Облачившись в этот «костюм свадебника», Пасисяки направился в исцелительную — учреждение, куда практически все местные бегут, едва кашлянув, едва почувствовав головную боль, либо поставив себе занозу или слегка оцарапавшись.

(Как таковыми серьёзными недугами в Волшебствони не болеют; отклонения в мозгах, грипп и простуда — вот самые страшные болезни для здешних местных. Эх, нам бы так!..)

Пасисяки предстояло сдать три анализа: анализ слюны, анализ крови и анализ мозга.

Зайдя в холл исцелительной, Пасисяки, как и ожидал, увидел там большое скопление местных, ждущих свою очередь приёма у докторов. В этой толпе находились все: и молодёжь, и средний возраст, и пенсионеры, и дети. Кто-то плакал, потирая синяк на руке, кто-то с гордым видом стоял в углу, геройски вынося боль от прищемлённого пальца своей же рукой, кто-то дул себе на царапину, кто-то вообще стоял руки в брюки, ну а дети просто визжали оттого, что им тут было скучно.

«Почему в мэрии не догадаются исключить царапины, занозы, синяки и т. д. из перечня болезней, с которыми ты можешь обращаться исключительно в исцелительную? — думал Пасисяки, — Переведите местных с этими недугами в лаптеки[3], разгрузите докторов в исцелительных, пусть они занимаются преимущественно серьёзными болезнями! Глядишь, и очередей таких не будет!»

Пасисяки сперва взял талончик на анализ слюны: он был девятый в очереди, нужный кабинет располагался тут же.

Пасисяки подошёл к кабинету и прислонился к стене в ожидании своей очереди. Напротив него сидели несколько женщин в странных макияжах и дремавшая старушка с внучком, который с глупым видом, открыв рот, из которого тянулись слюни, уставился на Пасисяки.

Поначалу он тоже посмотрел на этого ребёнка, потом отвёл взгляд, оглядел стоявших плечом к плечу местных, потом вернул взгляд — тот всё ещё таращился на Пасисяки.

Тут вышла из дрёмы его бабуля, сонными глазами осмотрелась через свои толстенные очки, поглядела на внучка, поправила ему футболку, вытерла своим рукавом его слюни и, увидев Пасисяки, облачённого в белую рубашку, обратилась к нему: «Доктор, помогите, пожалуйста, мой внук опять ударился головой, упав с качелей! У него уже есть диагноз головы, а сейчас нас снова направили мозг проверять, это к Вам на приём?»

Стоявшие и сидевшие рядом местные практически одновременно посмотрели на Пасисяки, ожидая с интересом его ответа.

— Что за диагноз головы? — решил немного войти в роль Пасисяки.

— Недалёкость, — ответила бабуля.

— А это как?

— Дебил он! — послышалось из толпы, и вся масса местных загоготала.

Пасисяки тоже фыркнул, но прикрыл рукой улыбку:

— Мадам, я не доктор и не работаю тут, прошу прощения!

— Чавой же ты тогда в белый халат нарядился? — зло нахмурилась бабуля, прижимая к себе внучка, испугавшегося смеха толпы. — Все вы доктора одинаковы! Вам бы лишь не работать! Только и умеете жизнь нормальным людям портить!

Пасисяки отошёл поодаль, чтобы конфликт не раздулся дальше.

Мимо, извиняясь и юрко протискиваясь через толпу, шла девушка в рабочей униформе, неся на плече большую складную лестницу-стремянку: «Дорогу, пожалуйста, дорогу! Больные, дорогу! Вентиляция сама себя не почистит! А то задохнёмся все тут!»

Пасисяки втянул себя в струну и вжался в стену, чтобы пропустить девушку с лестницей.

Очередь тем временем не сокращалась, так как в исцелительную прибывали и прибывали местные.

«Эти стены, выкрашенные в бледно-розовый цвет, бесспорно, удручают, — размышлял Пасисяки, блуждая взглядом по помещению исцелительной от скукоты, — хочется с ума от этого сойти! Представляю, пришёл на медосмотр, на анализ мозга, и в очереди сошёл с ума. Мозг уже и проверять не надо — везите сразу в дом дебилов[4]. Стены надо было в зелёный покрасить и нарисовать, что ли, животных или растения, чтобы веселее было в толпе тут стоять».

Наконец, подошла его очередь.

В процедурном кабинете смазливая девочка-практикантка с тощими ручонками под чутким руководством толстого и усатого доктора намотала вату на специальную палочку и сунула в рот Пасисяки для набора слюны, но из-за нехватки опыта перестаралась и просунула эту палочку ему в горло, что Пасисяки аж чуть не вырвало.

— Аккуратнее делаем, аккуратнее, — спокойно сказал усатый доктор, помогая практикантке вынуть палочку из горла Пасисяки, — мы здесь никого не убиваем, а лечим.

— В этом можно усомниться, — кашлянул Пасисяки.

Не обращая на него никакого внимания, усатый доктор, попутно объясняя практикантке дальнейшие действия, сунул палочку с образцом слюны Пасисяки в пробирку с прозрачным раствором. Раствор окрасился в жёлтый цвет, что означало, что Пасисяки здоров. (Этот анализ показывал, что он не болеет простудой.) Получив зелёную печать в медицинскую брошюру, которую потом надо было принести на место трудоустройства, Пасисяки вышел из кабинета.

«Известный трюизм нашего общества — „Исцелительные учреждения на страже здоровья“ — говорит сам за себя! Только не всегда понятно на страже какого именно здоровья», — Горло побаливало.

Взяв талончик на следующий анализ — анализ крови — Пасисяки досадно ахнул, перед ним в очереди стояло двадцать человек. Если бы не отвар Хоххоты, мило плещущийся в его желудке, Пасисяки выскочил бы из этого заведения и помчался от этого ужаса стремглав куда глаза глядят, мгновенно забыв про всякие «чик-чирики».

«О, если бы местные обращались в данные заведения только по серьёзным болезням, то у докторов было больше времени на лабораторные исследования и поиск лекарств, которые мгновенно вылечивали и мозг, и грипп, и простуду, — философствовал Пасисяки, — и не было бы смысла в исцелительных и других подобных учреждениях в нашей стране!»

Здесь поток его мыслей «споткнулся», и у него предательски зачесался нос:

— О нет!

Апчхи!!!

Рядом, и не только рядом, стоявшие местные все разом подпрыгнули на месте.

Апчхи!!!

Все с ужасом выкатили глаза на Пасисяки и стали потихоньку отходить от него.

Апчхи!!!

Пасисяки рукавом рубашки пытался сдержать сопли и слюни, которые так и норовили вырваться наружу.

Апчхи!!!

Апчхи!!!

Апчхи!!!

Пасисяки застыл в ожидании очередного чиха, но он так и не подступал.

«В этот раз не сильно расчихался», — Он поднял глаза на местных.

Все затаили дыхание.

— Парень, ты болен? У тебя грипп?! — первым заголосил пожилой мужчина в зелёных очках.

— Да нет, это я… чая из травы-болотки много выпил… — попытался оправдаться Пасисяки.

— Не лги! — забасил другой мужчина, с перевязанным большим пальцем на руке. — Болен ты!!

— Что?.. Да нет же!

Толпа загудела и замахала руками.

— У него грипп! — кричали одни

— Нет, у него простуда!! — визжали вторые.

— Нет, у него и грипп и простуда!!! — вопили третьи.

— Он — доктор! Доктора всегда болеют первыми и нас заражают! — послышался голос старушки с плачущим внучком на руках.

— Впихнуть без очереди на анализ и изолировать! — закричала какая-то женщина.

— Да, верно! Пусть идёт без очереди, сдаст кровь, там сразу скажут — болен или нет!

— Изолировать! — продолжал кто-то кричать.

Оправдания Пасисяки уже никто не слушал, толпа нацепила на него медицинскую маску, взявшуюся непонятно откуда, и практически на руках внесла в процедурный кабинет.

Женщина-доктор, сидевшая в кабинете и что-то писавшая в рабочей тетради, даже не приподняла голову посмотреть, что пациента ей заносят на руках, словно такое происходит сплошь и рядом каждый день.

— Здравствуйте!

— И Вам не болеть!

— Я сдать анализ…

Пока Пасисяки сдавал кровь (из пальца) за дверью продолжали доноситься вопли: «Изолировать!», «Вылечить!», «Мы теперь тоже больны!», «Надо надеть маски!», «Скоро День города!», «А у меня сын родился!»

Потихоньку гул снизился.

Доктор смешивала образец крови Пасисяки с медицинским раствором, пока тот кусочком ваты зажимал место укола на безымянном пальце.

Спустя пару минут раствор окрасился в жёлтый цвет, что говорило о полном здравии Пасисяки.

Он выскочил из кабинета и ткнул всем собравшимся в лицо свою медицинскую брошюру с зелёной печатью: «Всем просьба успокоиться! Я здоров! Никакого гриппа у меня нет!»

Потом он содрал с лица маску, которую на него натянули в толпе, и показательно выкинул её в урну.

Толпа облегчённо вздохнула и разбрелась по углам в свои очереди, толкая друг друга локтями и наступая друг другу на ноги.

Пасисяки оставалось сдать последний анализ — мозга.

Процедурный кабинет находился на втором этаже, что радовало — не придётся пересекаться с уже известной толпой.

Благо на втором этаже местных было гораздо меньше, воздух уже не спёртый, окна настежь открыты.

У входа в нужный Пасисяки кабинет стояла раскрытая лестница-стремянка. Пасисяки посмотрел под потолок — вентиляционная шахта была открыта, слышались шорохи и стуки.

«А когда у нас в доме вентиляцию чистили? Уже и не вспомню. Надо бы этим заняться, а то в последнее время что-то душновато стало».

Из кабинета послышался голос:

— Талон сорок девять!

Пасисяки открыл дверь и зашёл внутрь.

В кабинете царила серая темнота, пахло какой-то гарью, окна были зашторены, в углу стоял стол, где сидел долговязый доктор с большой головой и белым колпаком на ней. Посередине кабинета находилась подставка с каким-то оборудованием, рядом стоял стул. Доктор жестом пригласил Пасисяки сесть на него. Пасисяки повиновался.

— Проверяли мозг ранее? — произнёс гипнотизирующим голосом доктор.

— Нет.

— Цель?

— Устраиваюсь на работу в «Чик-чирик», требуют медицинский осмотр.

— Понятно, — доктор что-то записал у себя в тетради.

Затем он подошёл к Пасисяки, взял с подставки небольшую шапочку с присосками и начал её натягивать на лысую голову «пациента».

— Давно подвержены алопеции?

— Давно. Я ещё не родился, а уже был подвержен.

— Юмор оставляем за дверью.

— С восемнадцати лет.

— Голова болит в последние два года?

— Нет.

— Тошнота?

— Только от частной школы бывшего одноклассника.

— Этот одноклассник раздражает Вам желудок?

Пасисяки попытался поднять голову и укоризненно посмотреть на доктора, но тот не дал ему этого сделать, продолжая застёгивать ремешки шапочки.

— Нет, тошноты нет! — ответил Пасисяки, отмечая невесёлость служителя медицины.

— Бессонница, раздражительность, реакция на яркий свет? — невозмутимо продолжал доктор.

— Нет.

— С женщинами как обстоят дела?

— Замечательно! У них есть право голосовать и быть избранными!

— Юмором часто общаетесь?

— Нет… Да…

— Предпочитаете спать лёжа на животе, на спине или на боках?

— На всём, кроме головы.

Доктор застегнул все ремешки, поставил перед лицом Пасисяки небольшой прожектор и отошёл к своему столу, где включил большой экран наблюдения[5]:

— Закрывайте глаза. Сейчас я включу лампу, она со временем начнёт моргать разными оттенками и с разной частотой. Вы глаза де́ржите закрытыми; стараемся дышать равномерно, не пугаемся.

— Глаза закрыл, к старту готов!

Лампа-прожектор загудела, отдавая приятным теплом, и через пару секунд принялась моргать.

Пасисяки казалось, что он летит в звёздном корабле через галактику, пролетая все чёрные дыры, в которых ярко и блёкло мерцали звёздочки.

Спустя две минуты лампа моргать перестала, а потом и вовсе погасла.

— Можете открыть глаза, — сказал доктор, — в целом Вы здоровы, но местами некоторые клетки Вашего мозга наполняются чересчур активными импульсами, что приводит к быстрой утомляемости организма. Я дам Вам буклет, где подробно расписано, как держать свой мозг в тонусе благодаря самым обычным упражнениям.

(Вы будете смеяться, но Пасисяки подарил этот буклет нашему автору, а тот, в свою очередь, перевёл его мне на понятный язык. А так как у меня частая утомляемость мозга от криков жены, то рекомендации в данном буклете оказались совсем кстати — попрактиковав методику тамошних докторов, я теперь просто закрываю глаза и расслабляюсь — есть ли крик жены, нет ли крика жены — моему организму теперь это неведомо. Ещё раз спасибо докторам Волшебствони, что принесли в мой дом и в мою голову покой!)

— А это в перспективе неопасно? Я имею в виду — дебилом не стану?

— Нет, это совсем неопасно. Многие известные горожане нашей страны подвержены этой особенностью: писатели, композиторы, ораторы — творческие люди в основном.

— О, так я принадлежу к интеллигенции? — важно выпятил грудь Пасисяки.

Долговязый доктор, что за всё время приёма Пасисяки ни разу не улыбнулся и не сменил тон голоса, сделал грустный вид и шлёпнул ему зелёную печать в брошюру: «Держите!»

Пасисяки взял её обеими руками и зашагал прочь из кабинета.

Выходя в коридор, он совсем забыл, что тут стоит лестница-стремянка и со всего размаху вписался в неё лбом.

Стремянка пошатнулась, и девушка, которая в тот момент оказалась на ней, тоже:

— Эй, а аккуратнее как-нибудь можно?! — послышался её звонкий голос.

Пасисяки схватился за лоб, пытаясь пересчитать количество танцующих звёздочек и кружочков перед глазами:

— Мне только что сказали, что я здоров мозгами, но боюсь, после такого столкновения мне придётся провериться ещё раз! — Пасисяки присел на пустующую скамейку и посмотрел наверх.

— Да, так и есть! И ещё зрение сходить проверить! — на лестнице стояла та девушка в рабочей униформе, которую Пасисяки видел на первом этаже, когда стоял в очереди. — Сидите там и не шевелитесь, а то пока я спускаюсь, перевернёте мне ещё тут лестницу!

Девушка спустилась со стремянки.

— Надо приложить что-нибудь холодное ко лбу! — Она подошла к висевшей на стене аптечке (предназначенной на всякий пожарный для больных) и достала оттуда охлаждающий пакет. — Вот, держите!

Пасисяки взял его и приложил к уже образовавшейся шишке.

Звёздочки потихоньку стали исчезать, кружочки лопаться, контуры стали соединяться в единство, и перед его взором предстали женские ноги в рабочем комбинезоне.

— Получше? — спросила девушка.

Пасисяки полностью открыл глаза:

— Что это Вы так расставили тут свои… лестницы?

Девушка уловила взгляд Пасисяки, направленный на её ноги:

— Это экивоки-намёки какие-то?

— Нет, это прямово́ки.

Он приподнял голову и посмотрел на девушку: симпатичная стройная девчонка лет тридцати, голубые глаза, светлые волосы, нос картошкой.

— Я мог бы и убиться.

— Да ничего бы Вы не убились! Так, просто шишку набили. Тем более Ваш грузный лоб выдержал бы и удар рельсобуса, уверяю! А в будущем, Вам следует быть повнимательнее, вылетая так из дверей!

— А Вы умеете подбодрить!

— Я много чего умею! — немного надменно хихикнула девушка.

— Ладно, я пойду, спасибо за охлаждающий пакет, — Пасисяки зашагал к выходу: «М-да! Хорошо приложился!»

Девушка проводила его укоризненным взглядом.

Он уже спустился на первый этаж и подошёл к выходу, как собственные мысли пнули его взашей обратно.

— Простите, пожалуйста, — сказал Пасисяки девушке, которая в этот момент складывала злополучную стремянку, — мой лоб теперь от Вас точно несколько дней будет болеть…

Девушка закатила глаза:

— Это прямовоки?

— Нет, сейчас это уже экивоки, — Пасисяки убрал руку со лба и попытался улыбнуться, но с шишкой на лбу он показался ей смешным болванчиком.

Девушка громко засмеялась:

— Ваша шишка… скажем так, придаёт Вам шарму!

— Польщён! Тогда, может, я могу Вас пригласить прогуляться сегодня вечером… пустимся в пляс, например. Я знаю там отличный бар!

— По барам я не особый ходок, но раз моя лестница травмировала Ваш лоб, то я попытаюсь загладить вину за неё — я согласна.

— Хорошо! Вечером в семь часов на Гран-Пляс!

— Договорились!

Пасисяки снова направился к выходу, совсем забыв про больной лоб.

— Подождите! — окрикнула его девушка. — Вы так и не представились!

— Да, действительно!.. Пасисяки Пукк к Вашим услугам!

— Ту́ли Амбиде́кстер.

Прибежав домой на крыльях то ли Хоххоты, то ли шишки на лбу, Пасисяки бросился стирать вещи. До вечера оставалось ещё полдня, так что времени для сборов было предостаточно.

Просушив кучу белья после двукратной стирки, Пасисяки вспомнил, что утюг его приказал долго жить. Пришлось идти одалживать у Тёти Гены Аркадьевича.

Погладив себе коричневые штаны и поло зелёного цвета, Пасисяки с горечью осознал, что денег у него не было от слова совсем. Опять пришлось бежать к Тёте Гене:

— У меня послезавтра соцвыплата, я Вам всё верну!

— На свиданку, что ли, собираешь, молодой Пукк?

— Есть такое.

— Надеюсь, она тебя научит уму-разуму!

— Тётя Гена, что уж Вы так… Я, вообще-то, на работу устроился!

— Ой, хорош заливать!.. Вот, бери пятьсот воней, как и просил, я пойду, мне пора кошек кормить.

Пасисяки ещё раз сказал спасибо добродушному соседу, вернулся к себе и стал прихорашиваться у запылённого зеркала.

Главная площадь города — Гран-Пляс — всегда преображалась ближе к вечеру: зажигались разноцветные огоньки на столбах; витрины здешних кафе, баров, мазазинов и ресторанчиков начинали блестеть и умиротворённо переливаться; на лавочках появлялись влюблённые пары, скромно чмокающие друг друга в носы, пенсионеры, играющие в шашки, и компании штудентов, распевающие песни о молодости.

Эта площадь всегда притягивала местных жителей. Неважно какая была погода: холод, жара, морось, снежок, сырость, слякоть — здесь всегда бурлила жизнь самых разных возрастов.

В центре Гран-Пляс был установлен громадный памятник в виде камыша, гордо растущего из болота и окружённый кувшинками и парочкой фигурок хамелевонов. Тут же рядом были утыканы детские фонтанчики, струи которых целый день плясали вверх-вниз под игравшую тут же музыку. Летом, в жару, детвора жила на этих фонтанчиках с утра до вечера.

Здесь не ходил рельсобус, поэтому местные вдвойне любили эту площадь, так как вместо металлического лязга городского транспорта утром здесь можно было насладиться абсолютной тишиной, а вечером можно было услышать красивые песни и мелодии уличных музыкантов.

Пасисяки жил недалеко и знал эту площадь как свои пять пальцев, поэтому ходил он только в свой любимый бар «Половые клубы», так как цены в других заведениях кусались и не всегда очень приятно, а здесь он всё меню уже выучил наизусть.

Придя без десяти минут семь, Пасисяки присел на лавку недалеко от памятника и стал вглядываться в толпу в поиске девушки по имени Тули.

— Привет! — послышался знакомый голос.

Пасисяки вздрогнул и, вскочив на ноги, обернулся:

— Ой, привет!

— Извини, я, может быть, опоздала, часы на работе оставила.

— Нет-нет, всё отлично, как раз вовремя, ещё даже семи нет!

Без рабочей униформы Тули казалась Пасисяки ещё выше. Её волосы были распущены и мило развевались на ветру, а голубое платье подчёркивало её утончённую фигуру.

— Ты обмолвился, что хороший бар здесь знаешь.

— А, да! — засмотрелся на неё Пасисяки. — Вот туда! Идём?

Они пересекли площадь, маневрируя между фонтанчиками, где плескалась детвора.

Один из детей в это время попытался их облить водой, но попал исключительно на лысину Пасисяки, тот скривился и показал кулак хохочущему над ним ребёнку, Тули же засмеялась.

«Сегодня мы штуденты — а завтра платим алименты!..» — распевали громко песню двое парней, сидя на лавке.

— Миленько тут. Я живу далеко, бываю здесь редко, — сказала Тули.

— Тут ещё и не такое бывает, — оглянулся Пасисяки на этих парней.

Бар «Половые клубы» находился на цокольном этаже в одном из доходных домов в самом углу Гран-Пляс, напротив мазазинчика сезонных женских шляп. Вывеска бара заманчиво сияла пурпурным цветом, располагая посетителей к приятному времяпровождению.

На удивление Пасисяки сегодня свободных мест было много, но его любимый столик оказался занят, поэтому они с Тули уселись в уголок за небольшую овальную стойку спиной к окну с видом на площадь.

— Что закажешь? — спросил Пасисяки.

— А что тут есть? — Тули уткнулась в меню.

У стойки бара стоял музыкальный аппарат. Бармен, завидев нашу пару, подошёл к нему и включил какую-то непонятную песню — а-ля флейта купается в болоте.

— Я обычно заказываю салат из болотного цезаря, да сок трав, — сказал Пасисяки, но вспомнив, что в кармане у него всего пятьсот воней, выпалил: — Правда, я сейчас не голоден и возьму только сок.

— Я бы взяла… — глядя в меню, томно протянула Тули, — мятный напиток, творожные палочки и десертик.

Официант принял заказ и удалился.

— Так значит… ты чистишь вентиляции? — поинтересовался Пасисяки после небольшой паузы, так как пытался, напрягая слух, разобрать слова песни, звучащей из музыкального автомата.

— Не только. Я их проектирую, устанавливаю и поддерживаю в рабочем состоянии, — ответила Тули и, обернувшись, посмотрела в окно на площадь.

— Работаешь в исцелительной?

— Нет. Я работаю сама на себя, мне так больше нравится. Моё объявление есть практически в каждой газете Токсикотно. Раньше сама искала заказчиков, а теперь заказчики ищут меня — дома́ в городе сейчас уже не первой свежести, их вентиляции надо перестраивать, даже их прочистка порой не помогает. Этим летом вообще заказов уйма — почти без выходных работаю. Воть... А ты чем занимаешься?

— Я? Я… — Перед глазами у Пасисяки пронеслась сцена, где он рассказывает Тули про потерю себя и про соцвыплаты, про праздношатание мыслей у себя в голове — как это жалко и унизительно звучит — что он покраснел и выдал: — Я устроился работать в «Чик-чирик», на склад... Поэтому и приходил на медицинский осмотр в исцелительную, где и встретился с твоей очаровательной лестницей-подружкой. А так, до этого… я много, где работал… В последнее время вообще писал рассказики и поэмки, но так как издать их не получилось, то забросил это дело.

— Интересно! Я в юношестве сочиняла стихи и мечтала книгу написать, но я слишком неусидчивая, ничего не вышло… Но я бы хотела твои рассказы почитать.

— Правда? — оживился Пасисяки.

— Почему нет? У нас сейчас в книжных мазазинах в последнее время из интересного вообще ничего не найдёшь, одни справочники по жабам, камышам и грибам.

— Я тогда принесу тебе что-нибудь прочесть из своего.

Тули кивнула.

Официант принёс их заказ и поставил на стол.

Тули принялась распаковывать деревянный нож и вилку, а в это время Пасисяки с ужасом стал осознавать, что действие отвара подходило к концу, и он опять погружается в сонливость и раздражительность.

— Прости за нескромный вопрос, а где ты живёшь? — Пасисяки сделал глоток своего болотного сока, пытаясь отвлечься и скрыть своё состояние.

— Ой, я далеко отсюда живу, у библивоньтеки. Ты бывал в тех краях?

— Да, бывал. Недавно я ходил в воньтеку, искал… э-э-э, некую информацию…

— В нашей воньтеке можно заблудиться! — отпила мятный напиток Тули и принялась за творожные палочки. — А ты где обитаешь?

— Я тут недалеко, на полноцветной улице.

— Значит, часто здесь гуляешь?

— Нет, не особо.

— Почему?

— Тут всё скучно для меня.

— Почему? — Тули заметила изменения в поведении и в тоне голоса Пасисяки.

— Ну, я местный такого склада, что мне больше присущ дух романтизма, нежели праздношатание или бесцельное сидение на этой площади, глядя в незнакомые и порой уродливые лица.

Опять воцарилась непонятная пауза. Пасисяки смотрел куда-то в сторону.

— А у нас и погулять у дома толком негде… правда, недалеко есть один небольшой овраг с лавками и маленьким болотом. Вот туда мы с бабушкой иногда и ходим.

— С бабушкой? — Пасисяки заёрзал на стуле.

— Да, я живу с бабушкой. Нам весело вдвоём! Она хоть у меня и из семьи нудных интеллигентов, но ещё та авантюристка! Однажды она обратилась в мэрию с просьбой сделать проезд в рельсобусах бесплатным за счёт зарплаты мэра! Представляешь? Мэр, конечно, обалдел тогда!

— Понятно, — Пасисяки словно пропустил слова Тули мимо ушей, — а я один живу.

Теперь наступила непонятная пауза уже для Тули.

Так, молча, они просидели минут десять. Пасисяки допивал свой сок — по нему было заметно, что он едва сдерживал зёв.

Тули в это время доела десерт и, чуть погодя, встала из-за стола сказав:

— Я отлучусь в дамскую комнату и, наверное, надо бы расплатиться… пойти уже на свежий воздух погулять.

Тули ушла, а Пасисяки попросил официанта их рассчитать.

Выходило пятьсот двадцать три воней.

«Мда-а, надо было только газированную воду заказывать…» — Пасисяки зажмурился, понимая, что его пятьсот воней не хватит на оплату всего счёта, и сказал официанту: — Нам бы раздельный счёт, пожалуйста!

Официант посмотрел на Пасисяки с видом «не можешь — не берись» и принёс новый счёт — уже раздельный.

Пасисяки оплатил свою часть заказа и стал ждать Тули. Та, вернувшись к столу и увидев, что ей предстоит оплатить свою часть заказа, выпалила:

— А я думала, ты́ приглашаешь?

— А?.. Да?.. Я значит тебя неправильно понял, извини… — замямлил Пасисяки, пряча глаза.

Тули удивлённо захлопала длинными и красивыми ресницами, полезла в карман, отсчитала нужную сумму и небрежно сунула прямо в руки официанту. Потом быстро, большими глотками допила свой мятный напиток и направилась к выходу, Пасисяки виновато поплёлся за ней.

Выйдя на Гран-Пляс, они молча пошли через площадь прямиком к остановке рельсобуса.

— Проводить тебя домой? — выдохнул Пасисяки.

— Где я заплачу́ в рельсобусе за проезд за нас обоих? Или ты и там попросишь отделить счёт?

— Правильней будет употребить глагол «разделить», но не суть, — ляпнул зачем-то Пасисяки.

Тули остановилась и грозно посмотрела на него:

— Знаешь, у моей бабушки есть родной брат, такой занудный мужичок, работает редактором в местной газете. С ним нельзя просто взять и поговорить по душам, так как он постоянно тебя ловит на всяких лингвистических ошибках и тыкает ими в тебя. Так вот, я всё думала, есть ли кто-нибудь в Токсикотно зануднее его? Оказалось — есть! Ты!

Пасисяки дёрнулся, словно его ущипнули, и расстроенно посмотрел на Тули, которая в это время отвернула голову в сторону:

— Ты обиделась?.. Я же говорю, что я тебя просто неправильно понял…

— Зато я тебя правильно поняла!.. Пока!

Тули гордо и быстрым шагом зашагала по площади и вскоре скрылась за углом.

— Ещё одна непонятная ситуация с женщиной в моей жизни… и что более вероятно, ещё один болван в её жизни… — устало вздохнул Пасисяки, — прокля́тый отвар, почему его хотя бы на сутки не хватает? Я бы придумал, как заплатить за весь счёт, я уверен!

Площадь продолжала жить своей беспечной вечерней жизнью, а штуденты на лавках продолжали петь свои нескончаемые песни.

[1] В нашем мире — студенты.

[2] (Исцелительная.) В нашем мире — поликлиника.

[3] В нашем мире — аптека.

[4] Психиатрическая больница.

[5] Прообраз моноблока нашего мира.

Глава 4 БОТИНКИ ДЛЯ ШТАБЕЛЕРА

Минуло две недели.

Всё это время Пасисяки не переставал думать о Тули и продолжал сокрушаться о раздельном счёте, который поставил ему предательскую подножку.

«Может, оно и к лучшему…» — грустно вечерами вздыхал он.

Тем временем Пасисяки благополучно устроился в мазазин «Чик-чирик».

Узнав про это, городская комиссия сочла, что он нашёл себя в себе, и отменила ему ежемесячную соцвыплату. (Об этом даже в одной небольшой газете написали заметку под заголовком: «Думали мошенник, а оказался честным работягой!»).

Пасисяки особо не расстроился, так как его зарплата в супермазазине была даже больше соцвыплаты, да и к тому же отвар давал ему всевозможные ответы на реализацию своего я на этой работе. (На болото, на островок, он наведывался ещё несколько раз, выкопал впрок корешки всех трёх ранее обнаруженных им Хоххоты.)

Поначалу коллектив принял Пасисяки достаточно приветливо: все решили, что он свой в доску (хотя была пара-тройка работников, которые совершенно не понимали, что тут забыл этот пухловатый выскочка), но потом, присмотревшись, сотрудники увидели в нём исключительно чокнутого карьериста.

Ему выдали спецодежду, закрепили за ним штабелёр, выдали к нему две пары специальных противоударных ботинок, две пары перчаток с противоскользящим покрытием, каску (с ремешком!) и обозначили его рабочий участок.

Полубокий обучил его работать с погрузочной техникой и разъяснил прямые обязанности.

Пасисяки вник в свою работу всего за пару смен: в его задачи входило правильно размещать вновь привезённый товар на складе, сортировать всё по паллетам согласно инструкции товарного соседства и вывозить продукты в торговый зал по требованию тамошних коллег (эти коллеги, кстати говоря, тоже рассмотрели в нём выскочку и зануду и всякий раз, завидев его, хихикали у него за спиной).

Уже начиная с первой недели работы Пасисяки (и его отвар) отметил и проанализировал все недостатки рабочего механизма складской жизни.

Всё обдумав и прикинув, он смело направился прямиком к руководству с предложением реорганизовать склад и работу в нём, а именно: убрать ненужные полки, установить стеллажи бо́льших размеров в тех местах, где они, по его мнению, однозначно требовались, каждый день назначать дежурного по уборке складского помещения, ввести регламентные работы.

Эти новшества необычайно понравились руководству, и оно стремительно их внедряло.

Также Пасисяки стал инициатором внедрения штрафов за опоздание на работу и за долгое сидение в туалете во время рабочей смены. А на-гора он добился, чтобы персонал беспрекословно выполнял технику безопасности — ношение касок, противоударных ботинок, специальных перчаток; манипуляции складской техникой, перемещение паллет — всё это теперь выполнялось каждым сотрудником строго по инструкции.

Работа на складе закипела: стала быстрее, организованней и безопаснее.

Пасисяки теперь был у начальства на слуху, а коллеги от его новшеств пребывали в полном ужасе — их спокойная, размеренная рабочая жизнь перевернулась с ног на голову: теперь все прибегали на работу задолго до начала смены, боялись присесть передохну́ть или сходить в туалет — вдруг всё это обернётся штрафами, а семьи их дома за это по голове не погладят. А самого Пасисяки на работе прозвали Чихуном. Прозвали за то, что он, утром придя на смену, начинал долго и громко чихать (но мы с вами знаем причину).

Логистика супермазазина вышла на рекордные показатели: ассортимент продаваемых продуктов и товаров увеличился, цены на них немного снизились, и сюда, за покупками, снова потянулось большое количество местных.

Через месяц работы Пасисяки повысили до бригадира складского отдела. Практически все рядовые сотрудники нарыдали в тот день целое болото.

— Ну всё, мы теперь точно с ним начихаемся полных камышей! — говорили они в один голос.

Сам Пасисяки был шибко горд собой. Он считал себя этаким первооткрывателем действенного порядка и хотел бы распространить его на всё Токсикотно, да что там! — на всю Волшебствонь!

В его распоряжении теперь находился небольшой кабинет с собственным шкафом, белым столом, мягким креслом и экраном. И если кто-нибудь (кроме руководства, конечно!) хотел зайти к нему кабинет (по любым вопросам), то должен был сначала постучать и зайти только после явно услышанных слов «Войдите!»

Так, на триумфе ясных мыслей и отвара Пасисяки проводил лето — наступила жёлтая осень и первые холода.

Приходя домой со смены, он, после ванных процедур, часто тянул ноги на диване, а в преддверии «осенних» сквозняков стал плотно закрывал все окна в доме.

Всё бы ничего, но со временем Пасисяки стал ощущать невыносимую духоту — окна сильно запотевали, и дышать было трудно. Так продолжалось неделю, и когда он понял, что с вентиляцией что-то не так — движения воздуха в доме определённо не наблюдалось — Пасисяки решился позвать Тули Амбидекстер, которая, собственно, и занималась решением подобных проблем.

Найдя без труда её объявление в газете, он сделал заявку.

Тули явилась через три дня ближе к вечеру. У Пасисяки был выходной день.

— Привет, Тули! — сказал он, открывая ей дверь и приглашая в дом. — Помнишь меня ещё?

— Здравствуйте, Пасисяки Пукк, — искусственно улыбнулась Тули, — к счастью, уже забыла. Ближе к делу! Что у Вас с вентиляцией?

Тули казалась сильно уставшей — её волосы были растрёпаны, а под глазами виднелись тёмные круги.

— В доме стало невыносимо душно в последнее время. Вентиляцию ещё мой дед лет пятнадцать назад прочищал, так что, я думаю, самое время повторить чистку.

— Посмотрим, — Тули достала из сумки прибор по определению влажности, духоты, спёртости воздуха и ещё чего-то там. — Да, хода воздуха недостаточно… Где вентиляционный клапан?

— В кухне, рядом с печной вытяжкой, вон там, — Пасисяки проводил её на кухню.

От Тули приятно пахло болотным шампунем.

— Лестница или большой табурет имеется?

Пасисяки поставил перед ней высокий и уже протёртый временем стул (на котором он сидел в детстве за столом с семьёй).

Тули беспардонно встала на него, открыла клапан вентиляции, затем просунула в вентиляционную шахту специальную насадку, пошаркала ею по стенам и вытащила обратно: «Смотри сюда!»

Пасисяки уставился на Тули. Её хмурое лицо и сдвинутые строго брови добавляли ей самобытной привлекательности.

— Не на меня, на насадку смотри!

Пасисяки, скривившись и сжав губы, перевёл взгляд на насадку. На её конце виднелись сгустки застывшего пепла фиолетового цвета.

— Ты здесь варишь что-то специфическое?

— Э-э… нет! Ничего не варю! — отрезал Пасисяки, резко выпрямившись. — Только гречиху!

— Но гречиха не даёт такого пепла после варки.

— Варю только гречиху, говорю же!

— Короче, мне не важно, что ты тут жаришь-варишь-паришь, это твоё дело, но вентиляция твоя засорена вот этим вот пеплом. Ещё немного и совсем бы забилась... А по-хорошему, всю систему надо уже переделывать, дом-то старый!

Пасисяки кивнул:

— Ты сейчас сможешь прочистить?

— Разумеется! — Тули важно повела плечами. — Попробуем дать ещё один шанс твоей вентиляции!

Она возилась около двух часов.

Чтобы ей не мешать, Пасисяки тихо, не шевелясь, сопя в две дырочки, сидел в углу кухни и наблюдал за её лёгкими и грациозными движениями: стройная девушка выполняет работу, которую, казалось, и придумали исключительно для неё.

«Дурацкий раздельный счёт, — думал в это время Пасисяки, смотря на милое личико Тули, которое уже покрылось капельками пота и было перемазано сажей и копотью, — девушка же хорошая, а я её так обидел!»

Отвар в его желудке начал кое-что нашёптывать.

Пепла набралось с целый мусорный мешок.

Когда Тули закончила, Пасисяки сопроводил её в ванную умыться, а сам понёс закапывать в огороде мешок с пеплом.

Вернувшись, Пасисяки с порога выпалил:

— Тули, не буду ходить вокруг да около! Может, ты мне дашь ещё один шанс, как дала его вентиляции?

Тули в это время причёсывала волосы у зеркала, стоя спиной к Пасисяки.

— То есть ты хочешь сказать, что твоя голова также забита всяким пеплом и мусором, который надо оттуда вычистить?

— Хорошо сказано!.. Да, именно этим и забита! Поможешь?

— С чего начнём? — Тули повернулась к нему лицом.

— С поцелуя!.. Хочу поцеловать тебя, но, правда, боюсь получить за это в тыкву…

— Ну, получишь разок, зато хоть поцелуешь…

Лёд начал таять, а вместе с ним поплыли прочь по талой воде все раздельные счета.

Так пролетел ещё один месяц.

Поначалу Тули приезжала к Пасисяки на выходные, а потом перебралась к нему жить насовсем; не забывала она и свою бабушку, навещала её при первой возможности, хотя та говорила ей весёлым и звонким голосом: «Нашла мужика, наконец, так живи в радость! Что ты со мной носишься, я сама могу о себе позаботиться, не девочка же!»

Отношения Пасисяки и Тули сложно было назвать любовью с первого взгляда, они, скорее, оглашали о настоящих чувствах: эта парочка понимала друг друга с полуслова, разрушала все барьеры семейного быта и стеснения, могла бесконечно подшучивать друг над другом, обсуждать других и разговаривать совершенно на любые темы, ничего не стесняясь (тему Хоххоты Пасисяки, естественно, не поднимал).

Тули по характеру была самостоятельной, независимой от чужого мнения, всегда знающей, что спросить и что ответить. На её фоне Пасисяки был мягкотелым тюфяком с Хоххотой вместо силы воли, но со своим гонором.

Пасисяки не забыл про желание Тули (теперь уже своей девушки) почитать его рассказики и стишки. Она читала их и за словом в карман не лезла: «Это неинтересно!», «Это скучно!», «Это как будто девчонка маленькая сочинила!», «Это чушь полнейшая!», «Это инфантильное нытьё!», «А вот „Дапёся и Феврояль“… признаться, я так давно не смеялась! Хотя бред — глубже болота!»

Тули в ответ поделилась с Пасисяки своим откровением, что каждый день ей сняться настолько реалистичные и запоминающиеся сны, что она, проснувшись, долго ещё помнит их до мельчайших подробностей. Причём сюжеты снов всегда разные, и во сне Тули зачастую не может понять, где явь, а где нет. (Пасисяки даже предложил ей записывать эти сны в дневник, что она и начала делать, хотя события из этих снов записывала далеко не все.) Но есть и недостаток этих снов — у Тули наутро очень часто сильно болела голова, и целый день она ходила словно варёная. Пасисяки всё думал, как же ей помочь, и отвар нашёл способ утихомирить эту боль — теперь Пасисяки ополаскивал в ледяной воде полотенце и клал Тули на лоб и виски. Боль через несколько минут как рукой снимало. Для Тули это оказалось таким простым решением серьёзной и давно наболевшей проблемы, что она долго ещё удивлялась, почему не могла до такого додуматься сама. Пасисяки был только рад, оттого что избавил Тули от этой невыносимой боли.

Но от своей «боли», приходящей после окончания действия отвара, он спасти себя пока не мог.

Пасисяки каждый день начинал с отваром в пузе, и, конечно, это не могло не обратить внимание Тули.

Ей стали бросаться в глаза явные перемены настроения Пасисяки (особенно под вечер), практически по щелчку пальца — раз! — и тот уже в отвратительнейшем настроении, ни с кем не хочет говорить, брызгает слюной и ворчит, что устал от своей работы и проклинает её, потом замолкает и идёт спать; вот, две минуты назад Пасисяки прыгал в радостном припадке крича: «Смотри, там пингвины-какаду с мячом! Они в костюмах и такие смешные!» — а потом раз! — и словно кто-то его переключал.

«Прямо местный от дождя! — думала Тули в такие моменты. — А этот странный запах на кухне?.. От чего он исходит?..»

Пасисяки всё списывал на камышовую гречу, а так как Тули готовить не умела (и не особо этого хотела), и кашеварением занимался хозяин дома, то чрезмерного внимания на странные запахи она старалась не обращать.

Зато обращала внимание на постоянные громкие и долгие чихи, на которые уже не могла спокойно реагировать и, негодуя, затыка́ла уши всякий раз, когда он начинал чихать. Пасисяки оправдывал это аллергией на воздух в Токсикотно, но Тули в глубине души подозревала, что тут что-то не так.

Сам отвар Пасисяки варил, пока Тули была на работе. Он специально купил на кухню супернепроницаемые шторы, чтобы ни одного лучика света не проникало в помещение. Вываренные корешки тут же бежал закапывать в огороде у забора. Готовый отвар он разливал в чарочные бутылочки, сделанные из тростникового стекла, которые купил на барахолке, и которые прятал в подвале в ботинках для штабелёра (одну из пар, которую ему выдали на работе, он принёс домой), так как эти бутылочки в них идеально помещались. Там же, в подвале, он и пил отвар.

С отваром в желудке Пасисяки был готов для Тули свернуть абсолютно любые горы и горные породы, которых, правда, в Токсикотно отродясь не было, а пока он ограничивался разнообразными подарками (фиолетовым шарфом, тёплыми носками с изображением маленьких хамелевонов, жемчужинами из древесных ракушек, яркими цветами с болот, самоцветами из засохшей глины), хотя всегда жаждал подарить ей что-то сверхъестественное, необыкновенное, поэтому после работы часто бродил по разным необычным лавкам и мазазинчикам.

Однажды ноги занесли его в салон Леди Потеклеи, где ему предложили различные дорогие и своеобразные украшения, но он отрицательно мотал головой, бубня, что это безвкусица. Тогда к нему вышла сама Леди Потеклея и, почти шёпотом, предложила кое-что из, так сказать, запретного. Так он купил для Тули несколько комплектов нежнейшего (и дорогущего!) нижнего белья.

«Да, действительно! Слухи, что в этом салоне продают бельё из запрещённого краснокнижного камыша, оказались не враками!» — радостно бежал домой Пасисяки, предвкушая реакцию Тули.

Тули подарок безумно понравился, и от радости она провисела у Пасисяки на шее полчаса, целуя его в нос.

Надев это бельё, она, спустя какое-то время, вообще перестала обращать хоть какое-либо внимание на бесконечные чихи Пасисяки[1], на его резкие смены настроения и тому подобное. Наоборот, он ей стал казаться вообще этаким Аполлоном и мужчиной мечты.

А когда она заболела гриппом, то Пасисяки, взяв отпуск за свой счёт, не отходил от неё ни на шаг и лечил сливами дуба-дубой, приговаривая: «Тули, смотри, сливка, её надо скушать, чтобы выздороветь».

С тех пор как только Тули нездоровилось, она старалась носом уткнуться в подмышку Пасисяки, приговаривая нежно-жалобным голосом: «Тули — слииивка!» А Пасисяки с нежностью обнимал её и сострадающим голосом повторял: «Тули — слииивка!»

В эйфории чувств они облазили вместе все закоулки Токсикотно, все парки и множество развлекательных заведений, две выставки редких пород жаб и цапель, посетили несколько непонятных для них спектаклей, покатались на ночном рельсобусе (встретив всё тех же трёх подружек-пенсионерок) и прошлись практически по всем барам и ресторанчикам на Гран-Пляс (Пасисяки снова пригласил Тули в «Половые клубы», заказал пышный ужин и показательно оплатил весь счёт). Казалось, они были самыми эйфорнутыми местными Волшебствони.

Как-то Тули предложила Пасисяки позвать в гости общих подруг и друзей, чтобы всем весело провести время, но с удивлением узнала, что у Пасисяки никого нет. Она поверить не могла, что у него, такого, на её взгляд, общительного, умного и остроумного местного нет совсем друзей.

Тогда Тули рассказала про близкую подругу по имени Пе́рсик, которую давно хотела с кем-нибудь познакомить, так как переживала, что та совсем зачахнет и сойдёт с ума из-за своего надуманного якобы одиночества, поэтому спросила Пасисяки (учитывая, что друзей у него не было), нет ли кого-нибудь на примете у него с работы. У Пасисяки на тот момент был один невзрачный коллега, который спрашивал примерно то же самое. Родилась идея их познакомить.

Всех пригласили в дом к Пасисяки, но накануне его коллега, к несчастью, заболел, так что пришла только Персик: грузная высоченная девушка с длиннущими чёрными волосами.

Услышав, что местный, ради которого она столько времени прихорашивалась, не придёт, она зашипела на Тули и Пасисяки (которого и видела-то впервые): «Вы меня бесите, бесите! Как вы меня бесите!»

Пасисяки раскрыл было рот, чтобы возмутиться, но Тули одёрнула его и глазами попросила, чтобы он не обращал на эти слова внимания.

— Персик, не переживай, он выздоровеет, и мы опять организуем вечеринку! — пыталась задобрить подругу Тули.

Надо сказать, что Пасисяки не ожидал, что такая странная девушка, которая, казалось, вообще не имеет ничего общего с Тули, может быть её подругой.

Персик остаток вечера, нагло развалившись на стуле, беспрерывно жаловалась на свою бесполезность, приговаривая: «Жизнь — боль!». Пасисяки и Тули слушали это около часа, иногда пытаясь вставить весёлые темы, но Персик каждый раз возвращалась в свою вселенную: «Люди в Токсикотно такие токсичные!»

Затем, спустя ещё полчаса нытья, она вдруг резко замолчала, просидела так минут десять, затем молча встала, оделась и, не попрощавшись, ушла.

— Что это было? — спрашивал Пасисяки.

— Это был Персик, — махала рукой Тули.

На работе тем временем у Пасисяки шло всё просто замечательно. На складе обосновался полный порядок, всё стояло на своих местах, всё вовремя вывозилось со своих мест, сотрудники выполняли свои обязанности на двести процентов.

Вскоре Пасисяки решил, что нужно двигаться дальше. Он составил проект (отвар вдохновлял), по которому внедрялся такой рыночный ход как «скидка»: на товар слегка приподнималась цена, он какое-то время так продавался, а затем объявлялась на него «скидка», и искусственно завышенная цена чуть снижалась, то есть по факту товар в итоге продавался чуть выше изначальной цены.

(Да, дорогой читатель, в Волшебствони никто и никогда не думал о таком подходе к рынку и, наверное, никогда бы и не додумался.)

Руководство восторженно ахнуло от такой идеи «навариться» и поспешила внедрить её в «Чик-чирик» (предварительно договорившись с Пасисяки о неразглашении «коммерческой тайны»).

Результат был ошеломляющий: сначала местные приезжали в супермазазин, чтобы просто поглазеть на эту «скидку», а потом целыми семьями начали сметать товары с такой ценовой пометкой молниеносной скоростью.

Лавочники снова хватались за голову и снова терпели убытки. Кто-то пытался перенять коммерческий ход «Чик-чирика», но ничего не получалось (сути этих «скидок» они же не знали). Тогда торговцы снова объединялись в союз и жаловались мэру Токсикотно, чтобы администрация города приняла меры по их спасению.

Руководство супермазазина выписало Пасисяки двойную премию и выдвинуло его кандидатуру на конкурс управляющего торговым залом. Коллеги, которые годами строили карьеру, пыхтели, недосыпали, недоедали, теперь хотели в буквальном смысле сожрать Чихуна с потрохами.

Пасисяки, воодушевлённый мыслями о новой прибыльной должности, придумал ещё один коммерческий план, которому дал название «Идеальный калибр», цель которого — ни единой пустой полки в торговом зале.

Теперь логисты «Чик-чирика», под эгидой девиза «Нет — пустым полкам!», должны были отслеживать состояние торговых мест и просчитывать доставку товара таким образом, чтобы покупатель никогда не смог усомниться в том, что в супермазазине чего-то может не быть в продаже. Правда, теперь сотрудники логистики по такому плану должны были работать и день и ночь, так как нагрузка появлялась колоссальная. Пасисяки и тут извернулся и придумал новшество — вахтовые смены — сутки через двое.

— Нас жёны домой не пустят, если мы на работе сутками пропадать будем, недоброе подумают! — возмущались работники мужского пола.

— А кто с детьми сидеть будет? Мужья, что ли? — кричали работники женского пола.

— А если вам зарплату поднимут? — тоже кричал Пасисяки.

— Если зарплату поднимут, то это уже другой разговор! — кричали сотрудники уже обоих полов. — Жёны поймут! Мужья с детьми посидят!

— Ну вот и договорились! А теперь — все тестируем «Идеальный калибр»!

Карьерные дела у Пасисяки шли как по маслу.

У самой Тули, к слову сказать, на рабочем поприще тоже было всё отлично — заказов было хоть отбавляй.

Неделей ранее она восстановила старую вентиляцию в здании мэрии и вдобавок проложила новую по обводной трассе. Мэр Токсискотно Бубетон Грануки её рьяно благодарил, говорил, что устал сидеть в душных кабинетах и бессмысленно потеть, и вообще пообещал наградить Тули, но наградить почему-то памятной медалью «За вклад в осушение болот».

Ещё по просьбе Пасисяки Тули отремонтировала и прочистила вентиляцию у Тёти Гены Аркадьевича — вся она была забита кошачьей шерстью. Тули очень приглянулась кошкам Тёти Гены, и теперь она частенько заходила в гости почесать их за ушком.

Однажды, когда Пасисяки был на работе, а у Тули выдался выходной день, она, наконец, захотела осуществить свою давнюю идею — тщательно прибраться в доме Пукков.

— Это не дом, а склад барахла и ненужных вещей, — часто говорила она.

Уборку Тули начала с подвала, так как причитала уже давно, что оттуда постоянно тянет затхлым воздухом. В подвале она ни разу не была, поэтому ей вдвойне было интересно, что же там у Пукков такого хранилось.

Тули с трудом открыла входную толстенную дверь, высеченную много-много лет назад из ствола дуба-дубой, потом долго искала рукой по стене выключатель.

Озарившись искусственным светом, подвальное помещение предстало перед Тули достаточно большим: вдоль стен располагались несколько ржавых стеллажей, на которых стояли запылённые зимние заготовки ещё времён бабушки и дедушки Пасисяки, в дальних углах валялся всякий хлам, штукатурка на стенах местами облупилась.

Сначала Тули протёрла пыль с полок стеллажа, банок с картофельной водой, которые дед Пасисяки закручивал на зиму, и которые стояли тут же на полках, потом убрала паутину в углах, а затем решила подмести пол, но валяющиеся тут и там у стен мешки, авоськи, тюфяки и разный мусор ей мешали. Сперва она вынесла в сад мешки и тюфяки.

От надышавшейся пыли Тули громко чихнула: «Что в них такое вообще хранится?»

Тули раскрыла несколько мешков: в одном лежали какие-то старые и плохо пахнущие тряпки, в другом — старые детские игрушки, книги и тетради, а в третьем Тули наткнулась на корни непонятных ей растений.

«Как это всё противно пахнет! — морщила нос Тули. — Картошка, что ли, в этом мешке проросла?»

На этом она не остановилась. Настала очередь старого хлама: ржавый водопроводный кран, дырявые сапоги, один жижеступень, два трухлявых чугунных котелка, осколки битой посуды, старые грампластинки, комок москитной сетки, ботинки для штабелёра и много другого барахла грязного вида очутились на лужайке.

«Надо бы всё это сдать в переработку! Надеюсь, Пасисяки будет не против!»

Тули побросала всё это на землю и снова направилась в подвал, чтобы продолжить уборку. Она совсем не заметила, как из штабелёрских ботинок выкатились небольшие бутылочки с фиолетовой жидкостью. Попав на солнечный свет, жидкость в них закипела, забурлила, затем вспенилась, успокоилась и приняла яркий фиолетовый окрас.

«Дом Пукков просто завален бесполезным мусором! — продолжала ворчать Тули. — Боюсь представить, что́ меня ещё ждёт на чердаке!»

К вечеру, к приходу Пасисяки, Тули успела навести порядок лишь в подвале и на первом этаже. Оказалось, что прибраться во всём доме быстро не получится, слишком много «нюансов»: старых вещей, грязи, пыли, да и силы не вечны.

Когда пришёл Пасисяки, Тули, вся уставшая, сидела в саду и отдыхала.

— Привет, Тули, как прошёл твой день? — весело спросил Пасисяки, выглядывая из дома в открытое окно на участок. — Чем занималась?

— Привет, Пасюсю́шик[2]! Устала как хамелевон на болоте! Занялась, наконец, уборкой твоего дома. Ты знаешь, сколько хлама у тебя хранится? — Тули указала на развороченные мешки, лежащие на лужайке.

— Э-э-э... а этот хлам ты взяла… где́? — Пасисяки прищурился и стал нервно рыскать глазами по вещам, валявшимся на земле.

— Именно вот этот — я выгребла из подвала… Что-то лежало в мешках, что-то просто валялось по углам. Воть!

У Пасисяки пробежал холодок по спине. Он подошёл к мешкам и стал рыться в них.

— У тебя такой хороший и большой подвал, оказывается! Если его окончательно вычистить, — продолжала Тули, — то там можно устроить спортзал…

— Ага… и вырыть огромный бассейн, — съязвил Пасисяки.

— Зачем нам бассейн?.. Ты шутить, что ли?

Тут Пасисяки увидел корешки Хоххоты, которые он хранил в мешке в подвале, и которые уже завяли на свету, а также — штабелёрские ботинки и прокипятившийся на солнце отвар в чарочных бутылках.

В глазах у него потемнело, земля под ногами стала колебаться.

«Заначку я для денег придумал, а для отвара это сделать не догадался», — пронеслось в голове у Пасисяки.

— Пойду посмотрю, как теперь подвал выглядит, — Пасисяки метнулся в подвал — пусто!

Все его запасы теперь лежали аккуратненько на лужайке на солнечном свету и уже ничего из себя не представляли.

— Тули, — Пасисяки улыбался как можно шире, чтобы не выдать нервного тика всего себя, — сливка, ты… как в следующий раз решишься на уборку, то… предупреди меня, пожалуйста, заранее… я тебе помогу, а то одной всё это таскать не стоит… можно переусердствовать или… выкинуть что-нибудь нужное!

— А что тут для тебя нужное? Ржавый кран?.. — громко засмеялась Тули.

Пасисяки не спал всю ночь, мысли его спутались в хаотичный комок, сознание провалилось в бездонную тёмную пропасть — он совершенно не знал, что ему делать.

Испорчены все корешки и испорчен уже готовый отвар. На болота идти, искать новые островки с Хоххотой, времени просто не было — в ближайшую неделю его ожидал плотный рабочий график, да и у Тули бы возникли вопросы: «Куда это ты, Пасюсюшик, на ночь глядя собрался с большим рюкзаком?» Ничего не оставалось, как идти в хмуром настроении на работу.

Без отвара в голове у Пасисяки в «Чик-чирик» всё повалилось из рук.

Его не узнавали коллеги. Он ходил хмурый и сердитый, постоянно огрызался, подолгу сидел у себя в кабинете, уронив голову на стол, не в состоянии сообразить, что ему делать, не понимал вопросов коллег, а когда ему принесли на анализ отчёт об успехах его же проекта «Идеальный калибр», то он глупо таращился в цифры и бубнил что-то вроде «молодцы, работайте дальше». Ещё, как назло, руководство просило как можно быстрее составить рабочий график подчинённым, но для «безотварного» Пасисяки это задача казалась чем-то непреодолимым — в итоге он рассовал смены всем наобум.

Коллеги, непосредственно на местах, продолжали и продолжали спрашивать дальнейшие указания, так что ему пришлось выползти из своего кабинета в торговый зал, где он, шаркая ногами и испуганно озираясь на всех, просто кивал или мотал головой всем подряд.

— Пасисяки, куда нам лучше поставить новый холодильник, сюда, ближе к стене?

— Да, поставьте сюда.

— Или, всё же, поставить его в угол?

— Да, поставьте в угол.

Работники только недоумённо переглядывались.

— Пасисяки, нам наконец-то нарисовали рекламный баннер, где будем его вешать?

— Э-э-э… А куда бы вы его сами повесили?

Работники продолжали хлопать глазами — что происходит с их шефом?

Две сотрудницы логистики вызвали Пасисяки на склад: нужно было снять паллет с огуречным лимонадом со второго яруса. На складе из сотрудников никого не было.

— Прямо очень нужен вам этот паллет? — раздражённо спросил Пасисяки.

— Да, очень! Это же делается по Вашей программе «Идеальный калибр» — чтобы исключить пустые полки, всё снимается заранее.

— Ладно, сейчас найду людей!

— Они все на обед ушли…

— Все разом? Как это?.. Кто расписание такое составил? — оскалился Пасисяки.

— Вы же составили…

— Я?.. Ах да, точно! — Пасисяки захотелось убежать прочь от хаоса в своей голове. — Хорошо, сейчас сам сниму этот паллет!

Не надевая каски, перчаток и противоударных ботинок, Пасисяки включил находившийся рядом штабелёр, затем рывками, будто первый раз им пользуясь, подвёл его к нужному стеллажу, поднял вилы, приподнял нужный паллет, отъехал немного назад и уже начал опускать мачту штабелёра, как край опускаемого паллета задел угол балки стеллажа, покачнулся и стал заваливаться набок.

— Беги!!! — послышались визги логисток, разбегающихся в разные стороны.

Паллет с диким грохотом упал на пол — стены мазазина задрожали, стеклянные бутылки, находившиеся на паллете, звеня, разлетелись на мелкие осколки, лимонад образовал целое липкое озеро.

На шум сбежались практически все: и бросившие свой обед работники склада, и сотрудники торгового зала, и бухгалтера, и секретарша директора (сам директор был на выходном), Полубокий и ещё кто-то из руководства.

Все они, заохав и заахав, метались возле валявшегося и уже треснувшего паллета и не могли поверить, что образцовый сотрудник, без пяти минут менеджер торгового зала, Пасисяки Пукк-Чихун мог так вот запросто, не соблюдая технику безопасности, которую сам ужесточил, халатно отнестись к своим обязанностям.

— Я сейчас всё уберу! — виновато замямлил Пасисяки. — Надо сначала технику убрать.

Он рывком нажал кнопку хода штабелёра, тот резко дал вперёд и наехал на ногу находившемуся рядом Полубокому.

— А-а-а!!! — закричал тот, хватаясь за правую ступню. — Вонь твою!!! Ты фто, фдурел?!.. А-а-а!!! Моя нога!!! Как фе больно!!! Вефите меня в иффелительную!!! А-а-а!!!

Все бросились к Полубокому, стали мельтешить перед ним, пока он прыгал на одной ноге, а затем схватили его под руки и повели на выход, чтобы увезти в исцелительную.

Его крики ещё долго доносились из служебного помещения, словно там кого-то зверски мучали.

Пасисяки имел долгий и мучительный разговор с руководством. Сославшись на дикую усталость, он отделался строгим устным замечанием, но штраф за несоблюдение техники безопасности (который он сам и внедрил) на него всё-таки наложили.

Разозлившись на себя, Пасисяки заперся у себя в кабинете и стал думать про отвар: «Нет, так дело не пойдёт! Надо сегодня ночью идти искать новые места, где растёт Хоххота… А! Я забыл про луну!.. Надо узнать, когда будет луна и будет ли она ещё этой осенью… Эх, Тули! Нашла, конечно, время для уборки!»

Все три следующих дня Пасисяки, находясь в сквернейшем состоянии, спрашивал себя, хлопая по щекам, что он тут забыл в этой коммерции, он же не торгаш, это ему чуждо. Без отвара в животе весь этот «Чик-чирик» был ему крайне омерзителен.

«Где же созидание? Где изобретатели? Где творцы? Где настоящие учителя? Где настоящая Волшебствонь? Где беззаботные времена, когда не было культа еды, а был культ добрососедских отношений и радости? Всё сгинуло в пучине алчности!»

Луна по прогнозу (если таковой не врал) должна была появиться только через неделю. Пасисяки осознавал, что чем дольше он остаётся без отвара, тем больше растёт вероятность того, что его мозги скатятся в полный чик-чирик.

До выходного дня надо было пережить ещё одну рабочую смену.

Уже с утра его вызвал директор поговорить про повышение.

— Пасисяки, мне очень импонируют все твои новшества, и ты знаешь — я даю согласия на их продвижение, но ты должен понимать, что инцидент со штабелёром и Полубоким вызвал вопросы практически у всех. Да, ошибки бывают у каждого, но всё-таки не ценой целого паллета лимонада и ноги нашего первоклассного инструктора.

— Справедливости ради хочу отметить, что Полубокий также не одел противоударные ботинки и в таком виде появился на складе… Как его самочувствие, не знаете?

— На больничном, с костылём.

— Сожалею, —Пасисяки сжался и посмотрел на директорскую этажерку: на ней располагались всякие наградные дипломы; стояли в рамочке какие-то медали и пару кубков в виде кувшинки.

— Пасисяки, — продолжал директор, — если ты ещё хочешь занять должность менеджера торгового зала, то самое время взять себя в руки!

— Взять руки в себя, понял!

— И больше никаких промахов!

Не успел Пасисяки дойти до своего кабинета, как две пресловутые девушки-логистки нагнали его в коридоре служебного помещения и заголосили: «Пасисяки, нам отдел декорации неправильно составил баннер! Возникла путаница с ценами! Что делать?»

— Так снимите этот баннер, тоже мне проблема!

— Там уже неразбериха произошла!

— Ладно, пойдёмте посмотрим!.. И перестаньте так противно визжать!

Втроём они вышли в торговый зал, забитый покупателями (с доверху наполненными едой и вещами покупательскими тележками), и подошли к холодильнику в отделе болотной гастрономии.

Пасисяки посмотрел на растянутый над торговыми рядами баннер. На баннере был изображён копчёный творог с указанием цены — восемь воней за упаковку — и рядом со словом «скидка» была указана сумма уже в двенадцать воней.

— Покупатели жалуются, что сумма скидки больше изначальной цены! — запищала одна из логисток. — Постоянно спрашивают, какая цена верная!

— Эти олухи из отдела декорации всё перепутали!.. А вы куда смотрели, когда вешали этот баннер? — повысил голос на подчинённых Пасисяки. — Восемь воней — это реальная цена данного творога, по двенадцать воней он должен продаваться, именно эта цена должна быть указана на баннере, а скидка — десять воней! Что тут непонятного?!

Одна из логисток стала что-то быстро записывать себе в блокнот, а другая задёргала рукав Пасисяки. Он обернулся и увидел нескольких покупателей с ошарашенным видом, которые только что услышали про схему продаж по так называемым скидкам.

— Молодой человек, это как понимать? — заголосила полная женщина с крашеными волосами. — Вы нас, покупателей, обманываете? То есть, скидки нет, мы просто переплачиваем, а вы наживаетесь на нашем доверии?

— Что же это такое делается?! — заголосила другая покупательница, в тележке которой лежали с десяток упаковок «скидочного» творога. — Скидка — это что, обман?

Пасисяки побледнел:

— Нет-нет, что Вы! Вы меня просто неправильно поняли!.. Я сейчас постараюсь объяснить…

По мазазину вмиг полетели переклики: «Скидка — это обман!», «Нас дурят!», «Верните наши деньги!!!», «Это всё мэр придумал!!!»

Толпа стала напирать на Пасисяки и девушек-логисток.

— Вы все бессовестные!!! Болота на вас нет!!! — кричала какая-то бабуля.

— Вы растоптали всеобщее доверие!!! — кричала толпа.

— Уважаемые покупатели, просьба выслушать меня!! — пытался перекричать толпу Пасисяки и едва не сорвал голос. — Никто вас не обманывает!!.. Да дайте же сказать, вонь вашу!!

Один мужчина с грохотом вывалил на пол содержимое своей корзины и закричал: «Сами покупайте всё это со своими „скидками“, жулики! Верните деньги! Это безобразие!»

Увидев данный пикет, все остальные покупатели стали кидать свой товар на пол и скандировать: «Верните деньги!!!»

— Где директор?! Пода́ть его сюда!! Сейчас он съест у нас свои «скидочные продукты»!!!

— Кровопийцы!!!

— Жульё!!!

— Профанация!!!

— Как вам не стыдно!!!

Толпа отпихнула Пасисяки в сторону и хлынула в служебное помещение. Воцарился хаос: крики, шум, гам.

С улицы (уже и туда донеслись новости о вранье со «скидками») в мазазин начали вбегать разъярённые местные.

Из служебного помещения толпа вынесла на руках директора и его секретаршу, которая хваталась за юбку, чтобы та не задралась. Их поставили на ноги, окружили и принялись допрашивать.

— Рассказывай всю правду, негодяй!! — кричали мужчины, тряся кулаками перед носом директора.

— Уважаемые покупатели, кто вам сказал такую ерунду про скидки и… обман? — испуганно вертел головой директор и одной рукой держался за плечо секретарши.

— Кто́ сказал? — завертели головами в толпе.

— Лысый пухлый очкарик сказал! — завопила та самая женщина, с которой бедлам и начался.

— Пода́ть его сюда!

— Где он?

— Был где-то здесь!

Толпа забегала по мазазину, и найдя Пасисяки в отделе ширпотреба, потащила его за шкирку. Очутившись в кругу толпы напротив директора, Пасисяки виновато посмотрел на него.

— Вот — он сказал, что скидка — это обман! — кричала та женщина.

«Подыграешь мне — уволю по-тихому…» — незаметно шепнул директор Пасисяки и обратился к толпе: — Местные, этот тип здесь никогда не работал! Я его не знаю! Его нет среди моих сотрудников! Вам тут это любой скажет!.. Он просто наглый врун!

Толпа немного озадачилась.

— Пусть он сам скажет! — загудели мужчины.

— Да, это правда! — спокойно сказал Пасисяки, жестикулируя себе руками. — Я здесь не работаю и никогда не работал! А то, что у меня рубашка и брюки — такие же, как у работников «Чик-чирика» — это совпадение, всего-то!.. Я обычный покупатель, я просто неудачно пошутил!

— Пошутил он, видите ли, просто!! Делать больше нечего?!

— В ухо захотел?!

— Негодяй!!!

Толпа надвинулась на Пасисяки.

— Не надо меня осуждать! — закричал он. — Это всё с одной женщины началось, она начала кричать, что скидки — враньё, а другие, не разобравшись, ей поверили! С неё и спрос!

— И верно! — заголосили мужчины. — Это всё бабы воду мутят!

— Точно! Не слушать баб! — в ответ закричали мужчины с другого конца толпы.

— Так скидки — это не враньё? Они настоящие? — истошно крикнула одна бабуля.

— Конечно, скидки — настоящие! — директор мазазина сотряс руками воздух. — В «Чик-чирик» вас никто и никогда не обманывал! И не обманет! Клянусь вам! Имело место просто неясность с ценами… и недопонимание!

— Директор врать не станет! — послышалось из толпы. — Ему смысла нет врать!

— Да, директор уважаемый местный!

— Уважаемые покупатели, — продолжил голосить директор уже более уверенным голосом, — давайте поступим следующим образом, а именно: поможем нашим сотрудникам навести порядок на торговых местах — они вернутся к своим обязанностям, а вы продолжите покупки!.. И сегодня наш супермазазин в качестве извинений за это недоразумение подарит каждому из вас банку консервов из коры ивы!

Толпа радостно загудела, захлопала в ладоши и побежала приводить в порядок то «безобразие», которое сама же и создала.

«Не те ли это просроченные консервы, паллет которых, по словам старожил, стоит в углу склада уже как год? Мне его трогать запретили, а тут на тебе! — подумал Пасисяки, глядя на счастливые лица людей. — Оказывается, толпе можно что угодно скормить…»

Пасисяки в этот вечер очень долго плёлся домой.

Зайдя в дом, он снял обувь, протёр очки, глубоко вздохнул, повесил куртку на крючок, умылся в ванной, зашёл в спальню — Тули сидела в кресле и читала книгу.

— Привет, Тули… Я уволился…

[1] Читатель уже понял, в чём причина такой перемены в поведении Тули — невидимые жучки, которые своим укусом вызывают длительную эйфорию.

[2] Так Тули ласково называла Пасисяки.

Глава 5 Я ЗА ЛИНГВИСТИЧЕСКУЮ СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Прости меня, дорогой читатель, я перед тобой провинился! Мне сейчас автор высказал много чего неприличного, так как счёл, что я рассказываю о Пасисяки в образе, скажем, не совсем образованном. Признаю́ — это моя ошибка. Я совсем забыл упомянуть, что у Пасисяки Пукка было высшее образование — рассказчик-филолог — и диплом (не фиолетового цвета) где-то валялся у него дома, покрывшийся толстенным слоем пыли. Пасисяки по этой специальности никогда не работал, так как не успел понять её суть — он тогда потерял себя — и вскоре вообще уже ничего не помнил по учёбе.

Но вспомнить об этом ему «помогла» Тули. Вернее, пришедшая в себя Тули. (Со сменой сезона бельё из запрещённого камыша с жучками эйфории отправилось в шкаф до лета, и теперь пелена «счастья» рассеялась.)

Тули крайне негативно отнеслась к увольнению Пасисяки. А так как он не рассказал ей всей правды про историю, произошедшую в «Чик-чирик», то ей казалось, что решение Пасисяки об уходе являлось необдуманным и эгоистичным. Пасисяки своё увольнение аргументировал нежеланием более заниматься торгашнёй. На справедливые упрёки Тули, что он, дескать, сам рассказывал, как ему там нравится работать и как он многого добился на этой работе, Пасисяки реагировал невнятно и старался уходить от таких разговоров.

Так и возник закономерный вопрос Тули — почему бы ему не пойти работать по специальности. Пасисяки отнекивался, мол, ему необходимо немножко отдохнуть, прийти в себя, подумать о недовечном, да и по сути специальность у него не ахти какая. Тули ужасно злилась, но тешила себя мыслью, что Пасисяки вот-вот возьмётся за голову. Сам Пасисяки, осознавая, что никак не может собрать свои мозги в кучку, уже несколько раз порывался рассказать всю правду об отваре, но боялся последствий и ещё более закрывался в себе.

Близилась зима. Воней из заначки стало не хватать. Пасисяки тем временем «превращался» в комок нервов и болотного ила. Он ругал отвар, что повёл его на чуждую ему работу (и тем самым лишил его соцвыплаты), вместо того чтобы вывести на смысл жизни, далее он ругал Тули за то, что та полезла со своей идиотской уборкой в подвал и испортила корешки, и только потом он ругал себя, хотя толком не понимая за что.

Когда Тули уходила работать в ночь, и когда выходила луна, он шлялся по болотам в поисках Хоххоты, но ничего не находил. Из-за этого Пасисяки был всегда простужен и находился в мерзопакостном настроении. Вскоре он перебрался жить и спать в отдельную комнату.

Тули видела, что всё идёт к краху, и решила спасать ситуацию, хотя ей очень часто хотелось всё бросить и уйти от этого угрюмого безработного тюфяка, ноющего и философствующего о недостижимом. Что-то её удерживало, но вот что именно — вряд ли она сама это понимала.

Однажды утром, зайдя к Пасисяки в комнату, Тули командным голосом выдала:

— Итак, Пасюсюшик, философия закончилась, нытьё закончилось, нервы мои тоже закончились — пришла реальность. Поднимай свою тушку и иди ищи работу. Так больше продолжаться не может!

Пасисяки лежал в кровати, закутанный в одеяло с головой. Он высунул нос и пробубнил:

— Да-да, я всё понимаю, но сейчас я неважно себя чувствую. Выздоровею — пойду поищу что-нибудь.

— Что-нибудь?! — возмутилась Тули.

Она схватила за край одеяла и с силой рванула его, Пасисяки запищал, оставаясь лежать в одних трусах:

— Отдай, холодно же!

— Ты не «что-нибудь» пойдёшь искать, а работу! Там, где платят деньги, а на них ты покупаешь еду… и живёшь тем самым своей жизнью!

— Уж тогда не живёшь, а существуешь, — Пасисяки попробовал забрать одеяло у Тули, но та крепко в него вцепилась.

— Как же ты достал меня со своей философией, что я уже готова все болота на тебя вылить! — Тули отбросила одеяло в угол комнаты. — У тебя есть диплом о высшем образовании, и ты ноешь про какое-то «не живёшь, а существуешь»? Здоровый мужлан лежит в кроватке и хнычет! Что с тобой случилось? Ты же так любил эту работу в «Чик-чирик»!

— Я думал, что я люблю, а по факту я её терпеть не мог, — Пасисяки сел на край кровати и попытался дотянуться до валявшегося недалеко одеяла.

Тули оттолкнула его, и он распластался на матрасе:

— Так и знала, что столкнусь с твоей такой гаденькой реакцией!.. Значит так, — она по-командирски скрестила руки на груди, — я поговорила с бабушкой: её брат, как ты знаешь, редактор в газете «Неновости» и он, по её просьбе, готов с тобой побеседовать на тему работать у них. Специальность твоя подходит, рассказики ты писать вроде как умеешь, поэтому после обеда ты идёшь туда и возвращаешься с положительным результатом! Ты меня понял?

— Писать рассказы одно, а писать то, что от тебя требуют — это совсем другое, — Пасисяки съёжился, — я, наверное, им не подойду.

— Либо ты идёшь в газету на разговор, либо я от тебя ухожу! Выбирай!

Пасисяки посмотрел на Тули — такой он её ещё никогда не видел — строгий ясный взгляд: голубые глаза метали искры словно иней на солнце, напряжённость каждой мышцы и полная уверенность на лице, что слова обязательно превратятся в дело. Пасисяки стало страшно.

— Хорошо, я схожу.

— Так-то лучше! — Тули кинула одеяло обратно Пасисяки. — Я на весь день ухожу помогать Персику, какие-то с камином у неё там проблемы, потом к вечеру приду — посплю чуток, так как мне сегодня предстоит работать в ночь — делаю вентиляцию в новой частной школе, они скоро открываются, времени мало на заказ отвели, а ты, дорогой мой друг пузатый, тем временем топаешь в газету и спрашиваешь там редактора по имени Вадиди́м Ткну́сь, хотя все его там зовут просто Ткнусь. Он такой же зануда, как и ты, да и к тому же — рутинёр, поэтому я очень надеюсь, что вы найдёте общий язык, и он возьмёт тебя к себе в редакцию. Всё понял?

— Всё понял.

— Вот только попробуй всё запороть!

— Тули, говорю же, я всё понял.

Тули ушла к Персику вся в сомнениях: она боялась, что Пасисяки может не понравиться Ткнусю, так как тот может счесть его откровенным болваном, что, естественно, было не так уж и далеко от истины.

Пасисяки же размышлял полдня — идти или нет; он отчётливо понимал, что потерять Тули он не может, но и не понимал, что делать дальше — наличие работы не вернёт его умиротворения. Также он боялся, что его квалификации (а с института он всё напрочь забыл) просто не хватит для работы в газете, но всё же решил идти навстречу непонятной судьбе[1].

Газета «Неновости», куда направился Пасисяки, славилась в городе тем, что не соблюдала конкретные рамки — в ней печатались статьи абсолютно на любой вкус и цвет. В Токсикотно газету читали местные самых разных возрастов, но сам Пасисяки её никогда не покупал и, соответственно, не читал, так как в последнее время счёл покупку газет выбросом денег на ветер.

Редакция газеты находилась недалеко от библивоньтеки и, собственно, от дома бабушки Тули. Вместе с издательством первый этаж здания газета делила с детской музыкальной школой, где постоянно звучала музыка из фальшивых нот (в Волшебствони существовали преимущественно струнные и духовые инструменты).

Зайдя в помещение редакции со скучным лицом, Пасисяки спросил у первого попавшегося сотрудника, где ему можно найти Вадидима Ткнуся.

— Он сейчас занят, ждите!

В редакции был самый настоящий творческий бардак. Тут едва можно было развернуться — мешали десятки столов, уставленные почти вплотную друг к другу, за которыми сидели заваленные стопками бумаг работники газеты; кипела бурная рабочая деятельность: везде шумели печатные машинки, работники о чём-то горячо спорили между собой, стоял шум и гам, в углу гудел печатающий станок — через барабан шли свежие номера газеты.

Пасисяки не знал, куда ему деться.

Сначала на него наткнулся парень, который нёс на плече отпечатанные номера газеты, потом ему несколько раз отдавили ноги две девушки, носившиеся как угорелые от стола к столу, а потом на него задом налетел пятящийся работник, почему-то бредущий здесь с тарелкой супа.

— Привет, ты новенький? — спросила Пасисяки девушка, которой он в очередной раз мешал пройти.

— Здрасьте! Нет, я на разговор с редактором Ткнусем, — ответил Пасисяки, втягивая живот, чтобы девушка могла пройти.

— А, поняла! Но он пока подписывает в выпуск новый номер, так что тебе придётся подождать.

— Ага. Но я смотрю, у вас тут вообще никуда не встанешь, чтобы кому-нибудь не помешать.

— У нас так всегда, когда сдаём новый номер… — ответила девушка и завертела головой, — слушай… садись пока за мой стол, я всё равно у станка сейчас занята… Пойдём, я тебя отведу.

Девушка проводила Пасисяки к небольшому, но массивному столу, который находился у стены, и усадила его на жёсткий и ходящий ходуном стул.

— Меня зовут Бизонокоси́лка, но всем лень произносить это длинное имя, так что для всех я просто Би́лка, — сказала девушка.

— Очень приятно, а я Пасисяки… — сказал он это уже в пустоту, так как девушка ушла от стола, отозвавшись на оклик коллеги. — Сдаётся мне, что рабочий график здесь ненормированный…

Работа в редакции продолжалась, Пасисяки сидел и ждал.

От нечего делать он стал разглядывать стопки бумаг и газетные вырезки, которые хаотично валялись на столе. Внимание его привлекла статья в макете газеты, который лежал в самом центре стопки.

Как понял Пасисяки, эта статья из нового номера, и озаглавлена она была так «Приливы и отливы болот. Календарь». Пасисяки с детским интересом, углубился в чтение.

В статье рассказывалось о явлении приливов и отливов болот Токсикотно, о природных процессах, происходящих в это время в почве, а в конце давался календарь — где и когда ожидаются в Токсикотно приливы и отливы. И первая дата судя по этому календарю выпадала на сегодняшние сутки. Пасисяки задумался, в его голове тикала мысль: «Лишь бы сегодня была луна!»

— Нравится? — послышался голос Билки.

Пасисяки вскочил со стула.

— Что ты так напугался-то? Я просто спрашиваю, без подвоха.

Билка была ниже ростом и щупленькая, поэтому Пасисяки на её фоне казался переевшим великаном.

— Это твоя статья? — спросил он.

— Да! В сегодняшний номер в печать ушла. Я писала её целую неделю, умаялась просто! Разговаривала с тремя известными болотологами, сама просидела сутки в бибиловеньтеке, изучила несколько научных материалов, чтобы только вникнуть в эту тему отливов и приливов, и — вот результат моей работы!

— Отличная статья! А главное — полезная! — Пасисяки захотелось похлопать Билку по плечу.

— Спасибо! Хотя она, по сути, является узкопрофильной статьёй с календарём, — засмеялась Билка. — и вообще, это было задание редактора Ткнуся, так что тут польза только для строителей новых городов — знают теперь, когда надо идти осушать болота под котлованы. Хи-хи!

— Ещё бы добавить сюда календарь полнолуний, то статья бы получилась просто меганаучной!

— Думаешь? — призадумалась Билка. — А зачем календарь полнолуний?

Пасисяки внутренне ущипнул себя:

— Э-э-э… ну как?.. Опять же польза для строителей, чтобы ночью работу не останавливали, лунный свет им, как прожектор, будет освещать место стройки.

— Слушай, а это хорошая мысль! Жаль, что статью уже не дополнить! Спасибо, Дапасяки! — Билка протянула ему свой локоть, подражая мужскому рукопожатию.

— Я Пасисяки, но ладно… — он в ответ тоже протянул локоть.

Тут кто-то окликнул Билку, она махнула рукой и сказала:

— Иди, Дапасяки, Ткнусь освободился.

Кабинет редактора Вадиди́ма Ткну́ся был отделён от рабочего помещения небольшой фанерной стеной. Это был отдельный кабинет, с небольшим дверным проёмом и противно скрипучей дверью. В кабинете приятно пахло травяным чаем, и царил безупречный порядок: у стены стоял большой опрятный стол, где всё лежало на своих местах — даже карандаши, ластики и скрепки; рядом находился шкаф с папками и книгами, которые, казалось, были выставлены в ряд по строительной линейке, в книгах красовались разноцветные закладки, на стене в рамках висели газетные номера и несколько фотографий.

За столом сидел редактор Вадидим Ткнусь: пожилой мужчина, высоченного роста (выше Пасисяки на голову), с густой шевелюрой, худощавого телосложения, с толстенными старомодными очками на носу.

— Здравствуйте… Меня зовут Пасисяки Пукк… — неуверенно произнёс Пасисяки, тихонько заходя в кабинет, — я пришёл поговорить о работе в газете «Неновости». Вам, наверное, сказали, что я приду.

— Добрый день, молодой человек! Проходите, присаживайтесь! — Голос Ткнуся показался Пасисяки звонким и менторским. — Не буду ходить вокруг да около, Вы мне не особо приятны, тем более что, по последним рассказам Тули, Вы ещё, оказывается, и инфантильная личность. Но раз уж меня так просила с Вами поговорить моя сестра, то я дам Вам шанс. Тули упомянула и про Ваше образование, и про то, что Вы пишете стихи в стол… Нам сейчас в редакцию нужен человек в помощь к журналистам дописывать всяческого рода завершающие колонки на последнюю страницу…

— То есть поработать статейщиком? — пискнул Пасисяки.

Ткнусь, не скрывая недовольства, сжался всем лицом.

— Пасисяки Пукк, «статейщик» — это неологизм необразованного молодого поколения, и Вам стыдно этого не знать… У нас работают журналисты.

— Понял, извините!

— Не надо извиняться за свою глупость, её надо осмыслить и впредь избавляться от подобных вещей.

— Понял.

— Не надо понимать, надо осознавать.

Пасисяки стиснул зубы:

— Осознаю.

— Итак, я Вам сейчас дам небольшое задание, справитесь — возьму в штат. Нет — сердитесь только на себя. Задание, скажем, следующее — опишите на одном листе любой приятный день Вашей жизни с Тули. Этого мне будет достаточно, чтобы оценить Вашу… гм… квалификацию… Вот, берите листок, карандаш, ластик, садитесь за любой свободный стол в рабочем помещении и приступайте. Минут тридцать-сорок готов Вам дать.

Пасисяки кивнул, осторожно взял лист и канцелярские принадлежности со стола Ткнуся, боясь задеть руками что-либо на столе, и, неловко пятясь, вышел из редакторского кабинета.

В рабочем помещении он попросился сесть за стол Билки и, заняв его, принялся скрипеть заржавевшими мозгами.

— Дапасяки, ты главное — не переусердствуй, — сказала ему Билка, — Ткнусь не любит выскочек, умников, круглых дураков и тех, кто из кожи вон лезет, чтобы ему понравится. Уверена, что ты не один из них! Пиши от сердца!

— Учту! Спасибо!

Пасисяки мучительно стал вспоминать самые лучшие прожитые дни с Тули. И оказалось, что бо́льшую часть он их попросту не помнит, а остальная часть ничего интересного из себя не представляла. Зато отчётливо он помнил все те моменты, когда действие отвара прекращалось.

«Описать наши прогулки по городу?.. Нет, это скучно! — думал Пасисяки, слюнявя и грызя кончик карандаша. — Как я ударился лбом о её лестницу в исцелительной? Нет, не жили мы тогда ещё вместе… Написать про камышовое бельё?.. Нет, это личное и… незаконное…»

Тут ему пришла в голову мысль описать сегодняшнее утро — оно ему ещё хорошо помнилось.

Пасисяки вынул изо рта карандаш и заскрипел им по бумаге.

Через двадцать минут он перечитал написанное и понял, что кое-что кое-где надо бы приукрасить. Он взял ластик, стёр некоторые слова и строки, а затем старательно вывел новые. После, ещё раз, прочитал всё целиком и отправился к Ткнусю. Билка, увидев это, сжала кулаки, давая понять Пасисяки, что она мысленно с ним.

— А, вот и Вы, Пукк! Я уже было начал думать, что вы не сдюжили и ушли, — Ткнусь поправил очки и взял протягиваемый Пасисяки лист, — ну что же, ознакомимся с Вашими талантами.

Пасисяки тихонько присел на стул, который стоял при входе в кабинет редактора, и замер в ожидании.

На мгновение ему показалось, что Ткнусь сейчас вот-вот скажет: «Надеюсь, я успею дочитать первое предложение хотя бы до конца, прежде чем порву этот лист?»

Но Ткнусь спокойно углубился в чтение, чуть свистя лёгкими.

«Было прекрасное жаркое утро. За окном птички пели птичьи песни. Я проснулся рано и, решив не будить Тули, вышел в сад подышать утренним воздухом и коснуться росы на траве босыми ногами. Мой сосед по участку выгуливал своих кошек. Он приветственно помахал мне, а я приветственно помахал ему.

На небе плыли пару облачных облаков. В какой-то момент мне захотелось прыгнуть высоко-высоко и вскарабкаться на эти ватные комки и, оседлав их, нестись ввысь к звёздам.

Тули проснулась и, не найдя меня в доме, пошла на улицу. Выйдя в сад, мы коснулись взглядами глаз. Я понял, что она будет со мною жить вечность, а я буду жить с нею тоже вечность…»

— Вы безнадёжны, Пукк, — Ткнусь разорвал лист на несколько частей, смял их и выбросил в мусорное ведро, — но Вы делаете правильно, что пишете в стол, это спасёт наши уши и чьи-то ещё неокрепшие умы.

— Вам не понравилось? — Пасисяки растерялся и заёрзал на стуле, начав дёргать ногой.

— Что? Я надеюсь это риторический вопрос?

— Вовсе нет.

Ткнусь замолчал и посмотрел куда-то выше головы Пасисяки, тот же продолжал усиленно дёргать ногой.

Здесь редактор открыл ящик своего стола и достал оттуда апельси́нос[2]:

— Пукк, скажите, пожалуйста, что это?

Пасисяки нахмурил брови и сложил губы трубочкой:

— Апельсинос.

— Здесь Вы правы, а какой он формы?

— Эм… круглый, конечно.

— Пукк, круг — это плоская фигура, а апельсинос — это объёмная фигура, именуемая сферой! — Ткнусь опять перешёл на менторский тон. — Весь Ваш талант и стиль, которых я абсолютно не увидел, замкнуты в подобной сфере, и выйти за её рамки у Вас, увы, не получается, понимаете?

Пасисяки виновато опустил глаза.

— Займитесь лучше физической работой, — продолжил Ткнусь уже спокойным голосом, убирая апельсинос обратно в ящик, — потягайте снова паллеты штабелёром, у Вас же это хорошо получалось… Я Вас больше не задерживаю… Хотя, если Вас не затруднит, передавайте от меня большой привет Тули!

— Не затруднит…

Пасисяки с осунувшимся туловищем, словно улитка, выполз в рабочее помещение.

— Ну как? — крикнула ему Билка, которая в это время сидела за своим столом.

Пасисяки отрицательно помотал головой.

— Не расстраивайся, Дапасяки!

Пасисяки посмотрел себе под ноги, шмыгнул носом и проговорил: «Да ну в болото эту газету!»

Тут он взглянул на стол, за которым сидела Билка, затем подошёл к нему и, увидев, что макет со статьёй про приливы и отливы болот всё также лежит на своём месте, обратился к журналистке:

— Билка, слушай, мне так понравилась твоя статья про отливы — отличный слог, стиль — можешь мне её подарить на память?

— Серьёзно?.. Да, конечно! Она уже ушла в печать, так что можешь взять макет.

— Благодарю!

По дороге домой Пасисяки купил вестник погоды на месяц (что касается прогнозов погоды, то в Волшебствони в этом преуспели — точность составляет 99,38%. Нам ещё расти и расти до такого уровня!) и, обнаружив, что сегодня ночью обещается полная луна без облаков, помчался домой экипироваться для похода на болота.

Дома он нашёл записку от Тули, в которой она сообщала, что ушла на ночную смену пораньше, так как работы предстояло проделать много. Это было на руку Пасисяки.

В подвале он теперь держал сундук, привинченный крупными анкерами к полу и закрытый чуть ли не на амбарный замок. В нём он держал экипировку для болот на любой погодный сезон. Тули он соврал, что там лежат вещи его бабушки и деда, которые он не выкинет ни за какие коврижки, и попросил Тули там не швыряться. Тули ответила строго: «Да пожалуйста! Храни и дальше свой хлам!»

Из статьи Билки Пасисяки сделал вывод, что сегодняшний отлив и обмельчание болот должны происходит примерно в тех местах, где он в первый раз нашёл Хоххоту. Все неудачные походы, принимаемые им за последний месяц, были совсем не в тех краях, да и собственно…

(Бабах!!!

Пока я писал эти строки, в моём туалете так сильно громыхнуло, что я подскочил на стуле словно ужаленный, больно ударившись коленом об ножку стола и уронив ноутбук. Вооружившись увесистым французско-русским словарём, который у меня всегда под рукой, я мелкими шажками стал приближаться к туалетной комнате. За закрытой дверью слышалось кряхтение и возня. Подойдя вплотную к дверному проёму, я резким движением включил свет, рывком распахнул дверь и замахнулся словарём... На полу, весь мокрый, лежал наш с вами любимый автор. Его шарф сполз с шеи и болтался на правом плече, а куртка была вся в грязи.

— О! Привет! — сказал он мне, выплёвывая изо рта кувшинку. — Я тебя не напугал?

— Очень напугал! — ответил я ему, помогая подняться. — Ты из Волшебствони?

— Откуда же ещё? Мы убегали с Пасисяки от разъярённых местных женщин, он побежал в арку между домами, а я не вписался в поворот и треснулся головой о фонарный столб и вот, — я уже тут вылетаю из твоего унитаза.

— У меня в унитазе плавают кувшинки?.. — недоумённо спросил я сам себя и обратился уже к автору, протягивая ему полотенце: — Что у вас там стряслось?

— Сущие пустяки, Пасисяки на Гран-Пляс забрался на фонтан и оттуда читал лекцию всем местным женщинам, что-то в стиле — не пилить своих мужчин по вечерам. Мягко говоря, женщины его не поняли, и мы пустились наутёк.

— Ну вы даёте!

— Не возражаешь моей компании?

Автор остался у меня на весь вечер: он принял душ, причесался, я его угостил шарлоткой, которую небрежно испекла моя жена из кучи яблок, всученных нам тестем со своего огорода, а потом он принялся читать то, что ты, мой дорогой читатель, прочёл страниц восемь так назад.

Мне безумно хотелось расспросить его о приключениях, в которые они с Пасисяки угодили, ведь автор отсутствовал в Волшебствони несколько недель, но пока он был занят чтением. Я же решил вернуться к тому месту, где и остановился, сейчас только ноутбук проверю, не разбился ли он. Нет, не разбился, всё хорошо, продолжаем!)

Итак, ночная экспедиция Пасисяки удалась. Я не буду её подробно описывать, поскольку из интересного произошло лишь то, что в момент, когда он копал найденную Хоххоту, его с ног до головы облепили хамелевоны и хрипло пищали на него, так как отлив открыл невооружённому глазу их подземные домики. Хамелевоны беспокоились, что Пасисяки разрушит их жилища, и суетились, бегая кругами, но тот копал очень аккуратно и ничего не сломал.

Нашёл он Хоххоту недалеко от того места, где впервые ещё летом выкопал корешки. Вода опустилась ниже среднего уровня и оголила много поверхности и растений, которые Пасисяки видел только в школьных учебниках. На этой почве теперь же, в ожидании прилива, бегали взад-вперёд хамелевоны, жучки-косынки[3], цаплевидные жабы и прочая подводоболотная живность — и все в один голос ругались на Пасисяки.

Целый мешок Хоххоты был выкопан, и Пасисяки (думая, что наконец ему в жизни крупно повезло) отправился домой.

Вернулся он ещё затемно, весь продрогший, с ледяным носом и ногами.

К счастью, Тули ещё была на работе, и Пасисяки в срочном порядке бросился на кухню очищать от земли и ила корешки, чтобы приготовить отвар.

Когда всё было готово, а именно: отработанные корни были закопаны (с трудом) под забором в уже промёрзлую почву, мешок с оставшимися для варки корешками спрятан в большом сундуке в подвале, а отвар был разлит в чарочные бутылочки и аккуратно уложен во всё те же ботинки для штабелёра (которые он после увольнения не сдал), Пасисяки выпил чарку отвара, прочихался и уселся в бабушкино кресло размышлять.

«Безусловно, надо ещё накопать Хоххоты, — думал Пасисяки, улыбаясь и похлопывая себя по животу ладонями, — а пока этого мешка корешков хватит на пару-тройку месяцев, а там и зиме конец. Потом утром, как только Тули придёт с работы и ляжет спать, надо отправиться в редакцию „Неновости“ и ещё раз поговорить с Ткнусем, убедить его взять меня на работу, благо теперь в голове у меня ясные мысли и нет больше бесполезной пустоты. Если устроиться в эту газету в штат, то со временем можно и свои рассказы со стихами напечатать под шумок».

Утро наступило уже через пару часов. Пасисяки был у себя в комнате на втором этаже и одетый лежал в кровати в ожидании Тули.

Как только за окном начало светать, послышался звук открываемой входной двери. Тули тихонько зашла в дом, сняла верхнюю одежду, приняла ванну, перекусила, а потом заглянула в комнату Пасисяки, слегка приоткрыв дверь. Пасисяки нагло притворился спящим и даже сымитировал храп. Тули посмотрела на его лысую голову, вздохнула и отправилась к себе в комнату спать. Пасисяки выждал около часа, бесшумно спустился на первый этаж, накинул куртку, нацепил ботинки и вышел из дома, как можно тише закрывая за собой дверь.

В редакцию «Неновости» Пасисяки зашёл размашистым шагом, уверенной походкой и с порога, увидев Билку, крикнул: «Салют труженикам пера и чернил!»

— Привет, Дапасяки! — ответила Билка. — Как дела? Ты что-то забыл тут вчера?

— Привет, Билка! Я — Пасисяки! — он подошёл к журналистке и положил ей руку на плечо. — Не Дапасяки, не Расписяки, и уж тем более не Опусяки, не люблю опусы, знаешь ли. Вчера случилось недоразумение, мы с Ткнусем просто не поняли друг друга. А тебе, талантливая моя, большое спасибо, что дала мне в подарок свою статью, она, без преувеличения, спасла мне жизнь!

— Да не за что, — промолвила Билка и удивлённо нахмурилась.

Перед ней сейчас предстал не какой-то там неуверенный в себе вчерашний пуфик с пузом, а статный широкоплечий местный мужчина с уверенным голосом и походкой.

— Я к шефу! — сказал Пасисяки и, не дожидаясь ни от кого ответа, зашагал в сторону кабинета редактора.

Билка и ещё несколько журналистов недоумённо переглянулись между собой и с долей уважения посмотрели ему вдогонку.

В редакции сегодня было спокойно и относительно тихо, так как номер вышел утром, и работники в неспешном темпе трудились над написанием новых статей.

— Пасисяки Пукк, — ничуть не удивившись, сказал Ткнусь, когда тот, громко скрипнув дверью, зашёл в кабинет и вплотную подошёл к столу, где в это время сидел редактор, — доброе Вам утро! Вы забыли вчера у меня в кабинете остаток совести, поэтом и вернулись?

— Добрый день, шеф! Антимонией[4] не соблаговолю заниматься[5]. Я здесь за вторым шансом.

— Как-как? — Ткнусь отложил в сторону свежий номер газеты, который до этого просматривал, и посмотрел поверх очков.

— Вчера пребывал я в некой форме фрустрации[6], поэтому, к сожалению, и написал ту чушь, которую Вы нашли в себе силы зачитать.

— И?

— Поэтому прошу у Вас второго шанса, — Пасисяки самовольно взял со стола Ткнуся лист бумаги и карандаш, — на какую тему изволите, чтобы я написал?

— Молодой человек, — заговорил Ткнусь с улыбкой на лице, — Вы за ночь обзавелись писательским талантом и изучили словарь агнонимов[7]?

— Ни то ни другое! Но Ваша афабельность[8], признаться, мне уже по душе!

— Значит, атихифобией[9] Вы, Пукк, не подвержены, это похвально!.. Тогда давайте с Вами договоримся — с этого момента, раз и навсегда, если Вы напишите в том же ужасном безвкусном стиле, то больше никогда меня не потревожите, Вы согласны?

— Согласен! Но сразу задам встречный вопрос! Если мы с Тули решим пожениться, мне всё-таки придётся Вас потревожить, дабы пригласить на свадьбу!

— По́лно, Пукк!.. Хорошо, я даю Вам десять-пятнадцать минут. Напишите про, скажем… про нашу редакцию. Можете даже не пользоваться строгими рамками нарратива[10].

— Спасибо за доверие!

— Пока не за что…

Пасисяки собрался было выйти в рабочее помещение, но Ткнусь предложил ему писать тут, в его кабинете, и выделил ему даже край своего стола. Пасисяки лёгкими движениями карандаша начал наполнять пустой лист мыслями в форме текста.

Ткнусь погрузился в свою непосредственную работу, но время от времени краем глаза посматривал на Пасисяки.

— Извольте ознакомиться! — сказал тот ровно через десять минут. — Я обошёлся без преамбул, сразу к делу.

«Вы когда-нибудь задумывались, как создаётся очередной выпуск газеты? Как рождаются мысли в головах тех творцов, которые впоследствии извлекают их на бумагу? Как шумит барабан печатного станка, выдающий на выходе номер за номером? Как сотрудники издательства с волнением смотрят на новый свежеотпечатанный выпуск? Как пахнет этот новый газетный номер? Мне стыдно вам признаться, но я тоже никогда об этом не задумывался. А зря! Энергетика в редакции стоит такая, что теряешь дар речи! Она несёт вперёд всю талантливую сущность разумов редакционной команды!

Казалось, вы берёте газету и читаете небольшую заметку. Чтение у вас занимает не больше пяти минут, а для журналиста проходит целая вечность! Как ни как он по крупицам собирал материал, беседовал не один час с научными мужами, не спал ночами, чтобы…»

— Ну, здесь, Пукк, Вы перегибаете, ночами мы все спим, а не гоняемся за учёными мужами, — Ткнусь небрежно отложил листок с творением Пасисяки в сторону. — Вам не хватает прецизионности[11].

— Я за лингвистическую справедливость, — Пасисяки широко улыбнулся, — каков же будет Ваш ответ?

— Говорю же, Вам не хватает прецизионности… А! Вы про другое… — Ткнусь вернулся к своим бумагам, — приходите завтра утром, посмотрим, на что Вы ещё способны.

Пасисяки, пританцовывая, вышел из кабинета Ткнуся: «Теперь можно и Тули обрадовать!»

К нему одним прыжком подскочила Билка:

— Дапасяки… ой, прости! Пасисяки, ты теперь будешь работать с нами в редакции? Ткнусь тебя взял?

— Можно и так сказать! Начинаю завтра с утра!

— Тогда добро пожаловать в команду!

Билка захлопала в свои маленькие ладошки, а Пасисяки отвесил ей старомодный поклон.

Надо ли говорить, что жизнь Пасисяки и Тули снова вернулось в нормальное и спокойное русло (утром чихи, вечером плохое настроение). По крайней мере, Тули успокоилась. Они снова стали жить в одной комнате. И эти два месяца зимы шли довольно быстро. (Зима вообще в Волшебствони редко, когда бывает холодной (кроме этого года), а температура практически никогда не опускается ниже минус одного градуса по нашему Цельсию, хотя влажность, безусловно, даёт о себе знать.)

На работе, в издательстве газеты «Неновости», Пасисяки поначалу был прикреплён в помощь к Бизонокосилке — помогал ей в подборе тем для статей (когда сам Ткнусь давал им на это разрешение), где-то дописывал за неё, где-то что-то писал самостоятельно. Если им выпадало писать научные заметки, то именно Пасисяки отправлялся в библивоньтеку (уже хорошо изучив её коридоры и залы вдоль и поперёк), чтобы часами просиживать за словарями и специальной литературой.

Часто Пасисяки и Билка дурачились и брали совершенно глупые темы для статей: «Как повернуть солнце вспять?», «Кто такой тренер фонарей?», «О чём воркуют между собой филины в брачный период».

Также они подтрунивали над коллегами в редакции: кому-то канцелярскую кнопку на стул положат, кому-то серьёзную статью заменят на свою глупую писанину, и она пойдёт в печать, а потом Ткнусь будет долго топать ногами и негодовать. Одним словом, веселились.

Конечно же, в издательстве стали ходить кое-какие слухи про их «союз». Эти слухи дошли и до Тули, и однажды, в один из вечеров, между ней и Пасисяки произошёл довольно забавный диалог, который, правда, больше походил на скучную ежедневную беседу престарелой семейной пары.

— Что у тебя с этой Бизонокосилкой? — сидя на диване в зале и читая книгу, без интереса спросила Тули, не отрывая глаз от текста.

— С Билкой? — пожал плечами Пасисяки. — Ничего, мы просто коллеги.

— И чем вы, коллеги, занимаетесь?

— Просто работаем. А занимаемся в основном журналистикой и литературой…

— А-а-а… то есть вы теперь литературные любовники?

— Почему?

— Про вас слухи ходят, пузан мой дорогой, вот даже до Персика они дошли, а она мастер на выдумки.

— Тули, неужели ты ревнуешь? — захихикал Пасисяки.

— Надо больно!

Хоть Тули и не была замечена в склонности ревновать, но Пасисяки, втайне, всегда мечтал спровоцировать у неё подобный приступ.

Где-то в глубине себя Тули понимала, что с таким, как Пасисяки может быть либо больная на голову женщина, либо она сама (хотя она и так постоянно говорила себе, что она два в одном).

На второй месяц работы Пасисяки в редакции Ткнусь решил, что пора попробовать дать ему больше самостоятельности. Не сказать чтобы он был им доволен (а он никогда и никем не был доволен), но решил-таки оформить его как самостоятельного журналиста и дал ему вести небольшую колонку на последней странице газеты. Пасисяки этому очень обрадовался, ведь теперь он мог сам брать темы.

Но сперва эти темы, конечно же, давал ему Ткнусь, и только потом, когда на редактора навалилось много работы, он выдал Пасисяки своеобразный карт-бланш.

Первые самостоятельные статьи Пасисяки были небольшими, блёклыми и довольно скучными (про филинов, крадущих кепки с голов местных в брачный период и про химический анализ капель летнего дождя).

Отвар каждый день талдычил Пасисяки о необходимости поиска оригинального стиля изложения, чтобы статейки, расположенные на последней странице, наконец заметили и начали читать.

Однажды, придя вечером домой после работы (с ещё плескавшимся отваром в пузе), Пасисяки застал Тули на кухне, прочищавшую вентиляцию. Рядом стоял мешок, доверху наполненный фиолетовым пеплом.

— Опять вентиляция засорилась этим непонятно откуда берущимся пеплом, — кряхтела перемазанная сажей Тули, — мне кажется, наш сосед Тётя Гена что-то варит специфическое для своих кошек, а нам потом ветром через трубу на крыше попадает в вентиляционный канал.

— Возможно… — Пасисяки про себя поблагодарил Тули за версию появления фиолетового пепла у них дома — теперь есть, что отвечать в следующий раз. — Ты бы вот кухонный стол тканью какой-нибудь накрыла, а то он весь в пепле теперь… после твоей чистки.

— Ой, да!.. вымоешь потом, Пасюсюшик?.. А вообще, ты мне про мою работу ничего не говори, я для нас обоих стараюсь. Ты у себя на работе кого-нибудь покритикуй.

«Покритикуй…»

— Какая ты у меня молодец, Тули!!! — взвизгнул Пасисяки и запрыгал на месте от восторга.

И в самых страшных снах не могло присниться, что в газетах Волшебствони, присутствовала бы хоть какая критика. Ну не было такого отродясь! (И лучше бы так и оставалось.)

Изучив несколько крайних выпусков от дома писателей Токсикотно, Пасисяки, захватив свои стихи, пришёл пораньше на работу и принялся за написание статьи, которую он назвал «А поэты кто? или Я за лингвистическую справедливость!»

Над этой статьёй Пасисяки трудился два дня. На третий надо было её сдавать. Пасисяки попросил Билку прочитать и поделиться мнением.

— Это как-то… смело! Очень даже смело! Смелее всех болот! Пасисяки! Ты — новатор!! — чуть ли не закричала Билка, прочитав его статью.

— Считаешь? — Пасисяки почесал затылок. — Спасибо! Что скажет Ткнусь, как думаешь?

— Завернёт! Он местный старой закалки, такое точно не пропустит.

— Как быть?

— Давай сделаем так, твою статью мы дадим прочесть ребятам, и если большинству она понравится, то мы все вместе пойдём к Ткнусю. Ему будет просто некуда деться!

К обеду вся редакция гудела и галдела, обсуждая статью Пасисяки. Практически все её восхваляли за открытость и смелость (и, конечно же, сразу появились завистники). Многие не могли поверить, что, оказывается, можно писать в таком стиле. Оставалось за малым — отнести эту статью на проверку Ткнусю.

Возле его кабинета столпилась вся редакция, Билка скрестила пальцы и тихо произнесла: «Пусть все болота сейчас нам помогут!» Пасисяки постучал в дверь и шагнул в кабинет. Остальные, затаив дыхание, прильнули ушами кто к двери, кто к стене. Повисла звонкая тишина.

— Пукк, принесли на проверку материал? — Ткнусь стоял у книжного шкафа и рылся в своих цветных папках, — советую Вам его приносить не на третий день, а уже на второй, чтобы избежать дополнительной нагрузки для нас всех.

— Спасибо, шеф, впредь так и буду поступать, — ответил Пасисяки, теребя в руках свою статью.

— Я не прошу Вас о ригоризме[12], это, скорее, совет начальника подчинённому, — Ткнусь сел за свой стол, — давайте статью.

Пасисяки положил лист на стол Ткнусю, затем, заложив руки за спину и делая безразличный вид, отошёл к стене, чтобы, наконец, «подробнее рассмотреть» висевшие на ней фотографии.

— А поэты кто? или Я за лингвистическую справедливость… — прочёл вслух Ткнусь.

«А поэты кто? или Я за лингвистическую справедливость!

Прогуливаясь недавно со своей подругой по улицам нашего славного города, я забрёл в дом писателей, где соизволил купить выпускаемый ими еженедельник, который тогда вышел под заголовком «Куда движутся мысли поэтов». Раньше я часто покупал этот журнал, так как люблю поэзию и, чего таить, сам пишу. Вернее, пытаюсь. Мне нравились стихи и поэмы уважаемых авторов Токсикотно. Какой слог! Какой стиль! Какой богатый внутренний мир! Безупречно!

И вот однажды я, преодолев мандраж, отправил в редакцию дома писателей свои стихи. Самые лучшие мои стихи, как я думал на тот момент. И что же? Вердикт был суров — любительские стихи не могут находиться на пьедестале нашего уважаемого журнала. Точка!

Ах, теперь я точно знаю, кто я… я — любитель…

Да, по классификации редакции журнала я, и такие, как я, мы все просто — любители. Мэтры этого журнала перестают читать наши четверостишия после первой же строчки. Бросают их в топку, словно это засохший тростник, предназначенный лишь для обогрева домашней печи. Они сжигают наш слог, нашу веру в искусство и, самое страшное, веру в самого себя. Да, мы — любители, и многие из нас такими и останутся, но позвольте, кто же есть судьи?..

Чтобы не быть голословным, я хотел представить вам стихи основного поэта дома писателей, а по совместительству ещё и главного редактора этого журнала, опубликованные в прошлом выпуске. Заранее прошу прощения у читателя, я сознательно не берусь обсуждать стихи «большого размера», так как место в моей колонке ограничено.

Как много судеб тут болотных

мелькают в жизни нашей так.

Как если бы я был на нотах

с гитарой песни пел, что ах!

Оставим на совести автора его «безупречную» рифму. Прежде всего я задумался, о чём же именно эти стихи?.. О каких судьбах идёт речь, что они всего лишь мелькают в нашей с вами жизни? Допустим, что говорится о судьбах семей маленьких хамелевонов, чьи жизни протекают, как всем известно, на болотах, и они действительно имеют не последнее место в жизни местных, то есть наших с вами. Любой болотолог вам скажет, что хамелевоны не дают размножаться бактериям в болотной воде, оттого и лес может беспрепятственно произрастать в этих местах. Но для автора это всего лишь мелочь, эти судьбы лишь мелькают в его жизни. И они не просто мелькают, он ещё и на гитаре аховые песни про это исполняет. А что за рифму использует поэт? Перекрёстную? Прекрасно! Вот только зачем продолжать сочинять, если важные вещи заранее названы мелочью?

Вы знаете, мне захотелось немножко похулиганить, с вашего позволения:

Как много тут травы-болотки

у этого поэта в глотке…

А сейчас мне бы хотелось обратиться к четверостишию, посвящённому зиме, и которое было опубликовано уже в крайнем выпуске дома писателей другим не менее известным поэтом и философом Токсикотно:

Приходят холода!

Мы говорим им — да!

Впускаем в дом тепло,

и счастье потекло!

Меня пугает чопорность автора, если честно! Кто из нас говорит «да» холодам? Самый непопулярный погодный сезон в Волшебствони был и остаётся неизменным — зима! Вероятно, у автора, и по совместительству философа, есть новейшее инженерное устройство, которое с помощью пришедших холодов пускает в свой дом тепло, пока все остальные обогревают жилища печками и каминами. А счастье быть согретым, видимо, настолько «осчастливилось», что попросту растаяло и утекло куда-то в неизвестном направлении.

Кстати, год назад я читал в одном научном журнале статью интеллектуала-инженера, который наглядно проиллюстрировал преимущество централизованного трубного отопления домов. Весь научный и инженерный мир Волшебствони тогда бурно протестовал, считая эту идею выдернутой из области фантастики. Теперь возникает у меня закономерный вопрос, может, наш философ, и по совместительству поэт, установил такую систему отопления у себя дома и теперь посвящает оду именно этому инженерному чуду, а вовсе не зиме?

Но что-то я отошёл от темы сегодняшней беседы. Да, они мэтры слов и рифм, я не спорю, но хочу вам представить стихи моего коллеги по «любительской поэзии», которые как раз отвергли вышеуказанные боги литературы. (В силу того, что я остаюсь непредвзятым лицом, свои стихи не публикую по понятным причинам.)

Мы стали забывать смеяться,

жить полным вздохом и любить…

Мы стали забывать напрасно

те мысли, что не погубить.

Парень простыми словами и наипростейшей рифмой описал думы, которые будоражат любого местного, будь он в Токсикотно или в других городах Волшебствони. Думы, которые несоизмеримы ни с чем, особенно с поэзией насмехательства дома писателей.

Так кто из нас любитель? Такие, как я и этот парень, или такие, как всем известные мэтры?

Лично я — за лингвистическую справедливость!»

Пока Ткнусь всё это читал, на его лице не дёрнулась ни одна мышца:

— Почти филиппика[13]… Смело, конечно, но скучно. Вы, Пукк, опоздали лет так на сто. У мэтров-философов давно существовали труды на тему критики, но не будем забывать, — тогда и времена были неспокойные. Сейчас в Волшебствони всё в порядке, критиковать особо уж так некого и нечего, страна живёт умиротворённо. Перепишите статью.

Пасисяки, улыбаясь про себя, молча кивнул Ткнусю, затем открыл дверь редакторского кабинета и сказал:

— Ребята, заходим! Отказ!

Толпа работников редакции ввалилась гурьбой в кабинет Вадидима Ткнуся и загалдела.

Громче всех, махая руками, голосила Билка.

— Как же так? Это новое веяние! Надо пустить в печать!

— Да, разрешите пустить в печать!

— Ну пожалуйста!

Послышался грохот.

Вскочив с места, Ткнусь с силой шлёпнул толстенным фонетическим словарём волшебствоньского языка по своему столу, тем самым призвав подчинённых к спокойствию.

Все смолкли и виновато посмотрели кто куда.

— Пусть говорит кто-то один, — сказал спокойным тоном Ткнусь, сев обратно в своё мягкое кресло.

— Я скажу! — Билка вышла из толпы и подошла вплотную к Ткнусю. — Мы, то есть работники редакции газеты «Неновости», выражаем полную поддержку статье Пасисяки Пукка ввиду её новаторства и свежего дыхания всей нашей работы!

— А в чём выражено, по вашему мнению, это самое новаторство, Бизонокосилка?

— Мы, то есть работники редакции, считаем, что новаторство этой статьи заключается в том, что Пасисяки указывает жителям Токсикотно, да и всей Волшебствони, на их право читать стихи не только мэтров поэзии, но и молодых авторов! Мнение мэтров не должно рассматриваться как единственное! И у местных теперь не должны возникать вопросы, где и почему сейчас прозябает наша талантливая молодёжь! То, что мэтры задвигают талантов — это несправедливо! Если разобраться детально, как это сделал Пасисяки, то у них самих стихи непонятно о чём!

— Да, верно! Всё правильно! — загудела редакция.

— А какую главную цель преследуете этой статьёй Вы, Пукк? — Ткнусь обратился уже к Пасисяки.

— В идеале, чтобы молодые авторы объединились… ну, допустим, сперва в литературный кружок, а там, может, и в сообщество, и, главное, чтобы они все перестали робеть перед «вердиктами» старших поэтов. Чтобы равнодушие и зависть старшего поколения не тянули литературный мир на дно своего невежества.

Ткнусь подумал с минуту, аккуратно смахнул соринку со своего стола и сказал:

— Хорошо, я пущу эту статью в печать… Но под Вашу полную ответственность, Пукк!

Вся редакция радостно заголосила.

После выхода номера «Неновости» со статьёй Пасисяки, литературный мир, спокойно дремавший в своём уголке и привыкший к однообразию, перевернуло с ног на голову. Редакцию практически сразу завалило сотнями писем от читателей. Одни содержали слова благодарности, другие — восхищения, третьи — недоверия и непонимания.

Множество писем приходило также от местных, именующих себя молодыми авторами. Они «красочно» описывали, как мэтры дома писателей уже годами отказывали им в издании их стихов, рассказов и поэм. Все они в один голос сердечно благодарили Пасисяки за то, что он вот так в открытую рассказал всем жителям о сложившейся ситуации, и сообщали, что уже собирают деньги на открытие собственной газеты. (Большое количество читателей писало ещё о том, что и понятия не имели, что в Токсикотно так много молодых талантливых поэтов и писателей.)

В связи с этими событиями спрос на газету «Неновости» вырос в более чем два раза, а желающих продолжать читать журнал дома писателей уменьшилось втрое. Главный его редактор, местный маленького роста на маленьких ножках, даже приходил ругаться с Ткнусем из-за статьи Пасисяки, грозно требовал опровержения, но Ткнусь, видя оживление в обществе благодаря этой статье, выступил в защиту Пасисяки и навстречу дому писателей не пошёл.

В следующей статье (по совету Ткнуся) Пасисяки едким словцом громил всех тех литературных местных, которые не умели ничего созидать, а лишь создавали вид бурной деятельности, существуя в своих узких рамках и нагло пользуясь благами других людей.

Под критику попали многие газеты и журналы; в очередной раз «литературной артиллерией» проехались по дому писателей, и даже раскритиковали, приводя железные факты со ссылками на именитых учёных, некоторые исторические статьи газеты библивоньтеки.

Отныне газета «Неновости» стала еженедельником каждой семьи. Её читали за завтраком, за обедом, за ужином, на улицах, в рельсобусах, в кафе, в куафюрных, в парках, в обеденный перерыв на работе и читали её даже на ночь.

Ткнусю вскоре пришлось увеличивать обороты выпуска газеты. Он нанял дополнительно десять человек, которые стали работать исключительно в ночь. Теперь же свет и печатный станок в редакции никогда не выключались.

Пасисяки чувствовал себя героем-правдорубом, которому, как он подумывал, следует ставить памятник ещё при жизни, тем более что Ткнусь теперь выделил ему заглавную страницу в газете, а последнюю колонку отдал на публикацию его стихов (правда, поэму «Дапёся и Феврояль» печатать запретил).

Разгромные статьи выходили одна за другой:

«Исцеляет ли нас исцелительная?»

Статья о нецелесообразности использования докторского времени на всякие синяки, ссадины и занозы местных.

Критиковалась система организации рабочего процесса самой исцелительной. Предлагалось, за счёт медицинского ликбеза местных, облегчить работу докторов и пустить их рабочее время на серьёзные научные исследования.

К статье прилагалось описание действий по оказанию первой помощи на дому при лёгких случаях травм. (Пасисяки и Билка не один рабочий день потратили на беседу с ведущими докторами, чтобы подробное обрисовать такую первую помощь. Впоследствии эту полезную информацию в виде плакатов с доскональными рисунками стали расклеивать на информационных тумбах улиц города.)

Результат не заставил себя долго ждать — исцелительные опустели, местные сами стали заниматься своими ссадинами, многие доктора вздохнули и занялись разработками новых лекарств. (А в частной школе Панэльфа ввели даже такой предмет — «Самостоятельное оказание первоочерёдной помощи».)

«Самый шумный рельсобус в мире»

Опираясь на свой жизненный опыт шумного «соседства» с рельсобусом под окном, Пасисяки критиковал в этой статье саму структуру транспортной развязки Токсикотно. Он задавался вопросом — почему рельсовую колею для рельсобуса изначально проложили в нескольких метров от жилых домов (учитывая, что маршруты передвижения аккумуляторных тележек продумали почти досконально), как это сказывается на сне и в дальнейшем на здоровье местных. Как можно решить эту насущную и волнующую очень многих жителей проблему.

Другой вопрос — ужасный шум, издаваемый самим рельсобусом. Пасисяки в статье привёл слова из интервью с молодым инженером, который работал на производстве главных и составных деталей данного вида транспорта, и который сообщал, что при нынешнем технологическом прорыве можно уже сейчас изготавливать прочные бесшумные детали и рельсы из сплава каучукового камыша и обожжённого болотного ила. Резонный вопрос — почему это до сих пор не применяют в производстве?

В редакцию снова хлынули большой волной читательские письма, в которых местные жители проявляли солидарность с Пасисяки касаемо вопроса расположения рельса в городской среде и шума рельсобуса.

Многие местные даже стали приходить в редакцию, чтобы лично поделиться с Пасисяки и Ткнусем о наболевшем — рассказать свои грустные истории: кто-то заработал бессонницу, у кого-то появился нервный тик, у кого-то опухли уши из-за постоянного ношения берушей.

Результатом дискуссий стало коллективное обращение жителей в мэрию о пересмотре устаревшей технологической карты производства рельсобусов, о разработке новой, современной карты, об укладке и производстве в сжатые сроки бесшумных рельсов и бесшумных деталей для составов, с последующей заменой старых шумных рельсов и деталей на бесшумные. А в перспективе — объединение дорог для рельсобуса и аккумуляторных тележек в одну магистраль.

В мэрии вся канцелярия разом схватилась за голову. Сотрудники, истерично перекрикивая друг друга, заметались вихрем по кабинетам, сталкиваясь лбами в уже недушных коридорах — никто не знал, что делать.

Такого в городе, да и во всей Волшебствони, никогда не было — чтобы местные жители, до вчерашнего дня не знающие слово «жалоба», вдруг резко стали недовольны тем, что всю жизнь их устраивало.

Тогда мэр Бубетон Грануки, пытаясь сбавить градус напряжения, решил перенаправить эти обращения прямиком на места производства рельс и рельсобусов в надежде, что тамошнее руководство решит «шумную» проблему.

«Удостоверение — для удостоверения»

Без внимания не обошлись и правила, введённые правительством Волшебствони, на покупку по удостоверениям лесников, геодезистов-копателей и прочих лесных служащих определённого перечня товаров, в которых остро нуждались и продолжали нуждаться обычные местные жители.

Пасисяки насмехался над чопорностью этих правил и призывал отменить их раз и навсегда.

Он мотивировал этот призыв тем, что множество товаров, которые продаются сейчас по удостоверениям (это и плуг на солнечных батареях, и автоматический вскапыватель грунта, и система полива территорий и т. д.), ранее успешно использовались для мелиорации почвы многими местными фермерами, живущих преимущественно на окраинах и у самых лесистых болот, а это в прямом смысле слова помогало лесному массиву и животному миру сосуществовать, питаться и развиваться.

Сторонников этих призывов вновь нашлась целая толпа, и она теперь состояла не только из фермеров.

В ту же мэрию люди активно стали подавать жалобы на ущемление их покупательских прав, а когда горожане, спустя некоторое время, поняли, что местная администрация не может им дать внятного ответа — как же будут предопределяться эти жалобы — то было принято коллективное решение писать в правительство Волшебствони. Тут уже мэр чуть окончательно не поехал мозгами.

Токсикотно становился передовым городом по жалобам и требованиям улучшения городской и частной жизни (вернее, не передовым, а единственно первым городом).

«Расширить узкие дороги Токсикотно? Пожалуйста!»

«Больше широких дорог для аккумуляторных тележек!»

«Даёшь строительство многоэтажных зданий!»

«Централизованное отопление домов — шаг в тёплое будущее!»

«Что лучше — супермазазины или частные лавочки?»

Ткнусь уже не знал, куда девать приходящие письма. Он с трудом договорился с руководителем музыкальной школы (которая соседствовала с редакцией) временно складывать письма им в подвальное помещение, а сам задумался над тем, чтобы перевести издательство в здание побольше.

Дела в газете просто летели в гору. Тираж вырос в пять раз; станок, не зная отдыха, печатал выпуски каждый день, но на всех читателей экземпляров всё равно не хватало — газету, как только она появлялась с утра в продаже, раскупали за считанные минуты.

(Стихи собственного сочинения, которые Пасисяки размещал на последней странице газеты, стали весьма популярны в городе (не так, как бы хотел сам Пасисяки, но всё же), некоторые строчки из них даже ушли в народ:

«Мы жить в тепле всегда хотели,

но негодяи нас раздели!»

На этой волне, можно сказать, популярности, Пасисяки удалось договориться с Ткнусем о выпуске своего сборника стихов, но реализовать это пока не получалось — у обоих просто не доходили руки — очень много было работы помимо.)

Тем временем за Пасисяки потянулись и другие журналисты газеты «Неновости». Все они, руководствуясь обличительными статьями их «скандального» коллеги, стремились придать своим трудам изюминку, а сам Пасисяки старался всем им помочь — например, в статью про безобидные творожные булочки одного известного кафе, он посоветовал журналисту добавить небольшую заметку, дескать, надо бы эти булочки при покупке каждый раз взвешивать, может, продавец обманывает посетителей своего кафе (чем, кстати, спровоцировал проверку от мэрии этого заведения), другому журналисту, который работал над статьёй про фиксированную стоимость за проезд в рельсобусе, посоветовал изучить труды по экономике, чтобы можно было с научной точки зрения обосновать, что цена в тридцать воней за проезд — это слишком дорого, и что эта цена бессовестно завышена.

Билке Пасисяки постоянно подкидывал, как ей казалось, самые безумные идеи: одна из последних заключалась в разгромной критике решения мэрии красить пешеходные переходы жёлто-рунной краской, что являлось, по мнению журналистов, абсолютно недальновидным делом.

На фоне поддержки таких статей местным населением мэрия стояла на ушах и обещала, по мере их физических возможностей, все вопросы и претензии решать в положительную сторону. Но уже тогда стоимость проезда в рельсобусе снизили до двадцати воней за поездку, во всех кафе теперь поставили весы, дабы покупатели лично могли убедиться, что продавцы их не обманывают, пешеходную разметку в обязательном порядке запланировали перекрасить, как только в город придёт весна, а в проектном бюро решили всерьёз обдумать систему центрального отопления домов Токсикотно.

На этом пике свежих идей жители и не заметили, как кончилась достаточно холодная зима, со своими ветрами и небольшими льдинками на окнах домов, а затем пролетела уже недостаточно тёплая весна, с весёлым пением болот-и-птиц и приятными запахами, просыпающихся от зимней спячки, цветов.

Лето в этом году, в связи с бурными городскими событиями, подкралось незаметно абсолютно для всех, даже для тех, кто его каждый год ждал с нетерпением. Опомнились местные тогда, когда уже совсем наступили жаркие дни, и фонтаны вновь стали радовать шумную детвору.

Дома у Пасисяки по-прежнему оставалось всё без изменений. Вечерами с работы он приходил очень уставившим и разбитым. В такие моменты Тули его не трогала. Но она очень им гордилась — ведь теперь о нём говорит весь город! Её радовало, что у Пасисяки есть теперь любимая (как она думала) работа, хорошая зарплата, а на его плохое вечернее настроение можно и глаза закрыть.

Но Пасисяки чувствовал, что дико устал. Отвар стал его безумно утомлять. Да и эту работу, собственно, как и прошлую, он также невзлюбил.

Когда действие отвара заканчивалось, он с ужасом читал в газете, что понаписал за день. Он, который все похожие мысли всегда держал в себе и даже в стихах их избегал, теперь рубит правду-матку, которая так и рвётся из него наружу после выпитого отвара.

Надо было что-то делать. Отказаться от отвара — конец отношениям с Тули, а от одной такой мысли на сердце у Пасисяки становилось невыносимо больно.

«Через силу ходить на работу, где без отвара я ничто, стараться улыбаться не своей улыбкой, — это точно в скором времени сведёт меня с ума, и я быстро выдохнусь. Тем более, я и строчки близко не напишу, которые от меня теперь все ждут. Продолжать пить отвар — амплуа героя-журналиста мне, конечно, обеспечено, но это не то, чего я бы хотел. Я так стремился бежать против движения по спирали жизни к своему смыслу, что не заметил, как погряз в привязанности к Тули, к отвару и нелюбимой работе. Они-то теперь и тянут меня в разные стороны, а я стараюсь их всех удержать в одном месте, но с каждым разом у меня получается всё хуже и хуже, я чувствую, как стремительно слабею… Рассказать об отваре Тули?.. Боюсь… Боюсь, что сделаю ей больно… Наверное, лучше страдать одному… Но надо как-то выходить на путь к смыслу», — думал Пасисяки свободными вечерами в момент «просветления» от отвара, сидя в бабушкином кресле, попивая травяной чай (к которому он пристрастился в редакции) и грустно смотря через окно в сад на свой фиолетовый забор.

Как это часто бывает, всё решил его величество случай.

За зиму и весну Тули вычистила от хлама и всевозможного мусора весь дом Пукков, переделала вентиляцию (теперь фиолетовый пепел почти там не скапливался), на пару с Пасисяки сделала небольшой ремонт на втором этаже (переклеив обои и купив новую двуспальную кровать), а также помогла Тёте Гене переложить его старый камин.

В дни же, когда Тули просто хотела отдохнуть и поваляться на диване, она читала книги (и, конечно же, газету со статьями Пасисяки).

Перечитав всё в «библиотеке» Пукков (включая непонятное «произведение» «Париж меня не видит»), она однажды пожаловалась Пасисяки, что ей становится скучно на выходных (зачастую у Тули и Пасисяки выходные дни не совпадали), а тот, чтобы избежать утомительного диалога, ответил, уходя на работу:

— Тули, посмотри у меня в прикроватной тумбочке, там ещё есть какие-то книги, можешь взять их почитать, чтобы уж совсем не скучала.

— Спасибо! — сказала Тули. — Я хотела ремонт начать в кухне, но пока чувствую, что нужно восстановить силы… проваляюсь с книгой на диване тогда весь выходной.

Пасисяки ушёл на работу, а Тули, съев шоколадку (сладкое она ела втайне), заглянула в тумбочку «мужа».

Стоит ли говорить, что первая книга, на которую Тули наткнулась, была бабушкиным дневником, про который Пасисяки уже забыл (да даже если и не забыл, то всё равно бы поленился убрать, скажем, в тот же подвал).

— Ух ты! Какая-то старинная книга! — присвистнула Тули, рассматривая её переплёт, поудобнее устраиваясь на диване. — Надеюсь, не заскучаю!

И она не заскучала, дойдя до описания отвара и его действия.

У Тули округлились глаза, открылся рот, волосы стали дыбом: «Веселье, улыбчивость, лёгкость в движениях, чихание, упадок настроения, идти от себя к себе… Что это вообще такое?»

В таком положении она пребывала до самого вечера — уставившись в одну точку и пытаясь собрать мысли в единое целое.

— Привет, Тули! — заголосил Пасисяки, заходя домой. — Как сегодня — хорошо поскучала?

— Хорошо «поскучала», — пробубнила себе под нос Тули.

— Что? Не расслышал! — кинул Пасисяки, уходя в ванную. — Я в душ.

Вскоре он вышел, вытирая голову полотенцем, и вошёл в зал, где на диване без движения продолжала сидеть Тули.

— Ты чего такая хмурая? Упадок сил продолжается? — подмигнул ей Пасисяки.

Тули продолжала молчать и следила за ним лишь глазами.

— Тули, ау! — Пасисяки подошёл к ней и погладил по руке.

Вдруг Тули словно очнулась и на её лице появилась ехидная улыбка:

— Как твоё настроение, Пасюсюшик?

— Настроение?.. Да нормальное. Смена в редакции была спокойная, не устал особо, а задание, которое я…

— А когда́ ты устанешь? — Тули зло прищурилась.

— Что?.. не понял… — Пасисяки удивлённо поднял брови.

— Я спрашиваю, когда устанешь? — У Тули заблестели глаза.

— Почему я должен устать?..

— Ну то есть, действие Хоххоты ещё не закончилось, и ты пока «в ударе», правильно?

— А?..

— А? — передразнила его Тули, продолжая улыбаться не своей улыбкой.

Пасисяки замер. На мгновение ему показалось, что он ослышался, ведь слово «Хоххота» знал только он.

— Тули, ты о чём, сливка?

Тули глазами показала на лежавшую рядом книгу бабушки Пасисяки.

Тот, посмотрев на неё, мгновенно изменился в лице и даже немного побелел:

— Ты… бабушкин дневник, что ли, читала? — сглотнув комок, начал по-дурацки хихикать Пасисяки. — Да она у меня ещё тот фантазёр была! Представляешь?.. Ага!.. Там её сочинения… детство, юношество… миры всякие… э-э-э… волшебные травы… отвары… наверное… тоже…

— Рассказывай всё!

— Чего рассказывать-то? — всплеснул руками Пасисяки.

— Ты меня за дуру держишь?! — взорвалась Тули. — Все твои чихи, перепады настроения… пепел этот дурацкий фиолетовый в вентиляции… Рассказывай немедленно!!

Пасисяки резко затошнило, он позеленел, его ноги задрожали и он, будто бы набитый железом, грохнулся в кресло и обхватил голову руками:

— Ты всё равно не поймёшь!

— А ты попробуй!

Пасисяки молчал минут десять, затем тяжело вздохнул и погрузился в долгий рассказ о потере себя, о соцвыплатах, о том, как он нашёл бабушкин дневник, о его походах на болота, о Хоххоте, о процедуре варения корешков, о свойстве отвара, о его побочных эффектах, о том, что именно отвар ему помог продвинуться в «Чик-чирике» и в газете.

Под конец своего монолога у него стало портиться настроение — кончалось действие отвара.

Тули была ошарашена. Она так и сидела раскрыв рот какое-то время:

— То есть ты хочешь сказать, что ты… каким я тебя привыкла знать, — не ты! То есть… ты, но с отваром этой, как бишь вонь её, — Хоххоты в голове?!

Пасисяки кивнул и опустил голову себе на грудь.

— А когда у тебя меняется настроение, то это ты приходишь в свою… сущность?

Пасисяки снова кивнул.

— И значит, всё вот это… — Тули указала пальцем на дом и на себя, — ненастоящее? Без отвара ты… меня не любишь?

— Нет, тут ты не права! Я тебя… очень люблю… и без отвара…

— В паршивом настроении по вечерам, а мы теперь знаем, что это —настоящий ты, ты никогда ко мне не проявлял должного внимания! Не то что там приобнять, поцеловать, ты даже не смотрел зачастую в мою сторону!.. Ты меня не любишь, Пасисяки, не любишь!

— Да что ты заладила? — гавкнул Пасисяки и топнул ногой. — Я просто очень устаю на работе, понятно? Выпив отвар, я знаю, что делать, как работать, а когда эффект Хоххоты проходит — мне становится ненавистна эта искусственная работа. Она меня душит, понимаешь? Мне всё это в тягость! Я сам себе в тягость!.. Я чувствую себя не на своём месте! И вообще… я хочу уже уволиться.

— Ах, посмотрите на него несчастного! — затараторила Тули. — Проблемы у него, он не на той работе, видите ли, работает! Ты у нас кто — дитя малое? Работать ему тяжко! А всем жителям Волшебствони, думаешь, не тяжко работать? Все прямо счастливые ходят на свои работы!.. На что ты жить будешь? Социальную выплату тебе больше не выпишут!

Пасисяки попытался что-то вставить, но Тули продолжала:

— Искать себя три года!.. Это же надо! Чем ты вообще думал? Что тебе соцвыплату всю жизнь будут платить? Что ты будешь пузо своё чесать да жаловаться на судьбу, что нет никакой цели?.. Ты хуже Персика, та хотя бы себя не теряла, она просто долбанутая! А ты — ребёнок! Повзрослей уже!

— Я давно повзрослел! — Пасисяки удалось вклиниться. — Ты многого просто не знаешь обо мне…

— Это точно! Я тебя, оказывается, вообще не знаю! Кто ты без своего отвара?.. Нытик и дитя?.. Ты что думаешь, ты вечно будешь этот отвар пить, и жизнь будет сказкой? А если ты больше не найдёшь это растение на своих прокля́тых болотах? Представь, что оно больше не растёт? Что тогда?!

— Тогда я возьмусь за ум…

— А что тебе мешает взяться за ум сейчас?!

— Я и хочу… Но только не на этой работе.

— Но увольняться в никуда — это тоже не выход! У тебя отличная работа, как ты не понимаешь? Ты на хорошем счету!.. Да, многое ты внедрил, получается, благодаря своему поганому отвару, но теперь-то своей головой надо начинать думать, а не отвар свой слушать!.. Я хочу, чтобы со мной был настоящий Пасисяки Пукк! Понимаешь?

— Я всегда с тобой настоящий!.. Разве нам не было хорошо всё это время?

— Да, было! Но в свете последних открывшихся событий получается, что я жила не с тобой, Пасисяки, а с совершенно другим человеком!

— Но отвар мне помогает быть счастливее и по-другому смотреть на жизнь…

Последние слова окончательно вывели обычно спокойную Тули из себя:

— То есть ты собираешься лакать свой отвар и дальше?!

— Я сейчас… не готов ответить на твой вопрос.

Тули замолчала на минуту:

— Скажи мне честно, ты любишь меня?.. Ты, Пасисяки Пукк, без отвара в голове, любишь меня?

Пасисяки задёргал ногой и начал вращать глазами. Врать он не хотел, но и не знал, что ответить.

— Я к тебе… привык…

— «Привык»?! — огрызнулась Тули. — Ты к отвару своему привык!!

На Пасисяки в этот момент стала наваливаться страшная усталость, ему сильно захотелось зевнуть, но он изо всех сил сдержал зёв.

Тули, заметив это, неожиданно для себя схватила бабушкину книгу и с силой швырнула её в Пасисяки, попав ему точно в лоб.

— Психичка! — закричал Пасисяки, хватаясь за ушибленное место.

— Знаешь что, катись ты в болото со своим отваром!!!

Тули, соскочив с дивана, одним прыжком взбежала по лестнице на второй этаж, схватила свою сумку и стала собирать свои вещи. Пасисяки же молча продолжал сидеть в кресле.

Уже направляясь к выходу, она остановилась, посмотрела на Пасисяки, видимо, намереваясь что-то сказать, потом тихонько вздохнула, открыла дверь и вышла из дома.

Пасисяки зевнул во весь рот.

В середине лета издательство «Неновости» переехало в новое двухэтажное здание недалеко от Гран-Пляс, где расположилось на обоих этажах, а также заняло подвальное помещение, заполонив его доверху читательскими письмами, зачастую остававшимися без ответа, и редакционным оборудованием, отслужившим своё. Коллектив, ещё больше сплотившись, пополнился новыми сотрудниками (как молодыми, так и в возрасте).

Пасисяки теперь возглавил, созданный Ткнусем специально для него, отдел по критике; хотя от такого назначения он упирался всеми силами, но Ткнусь был неприступен, как скала, и Пасисяки пришлось согласиться. Билку Ткнусь, видя, как та щенячьими глазами смотрит на Пасисяки, перевёл в другой отдел и завалил работой.

Два этажа работали сплочённо и уверенно.

Мэр Бубетон Грануки, ещё больше поседев и сгорбившись, в последнее время стал частым гостем редакции. Он взял привычку наведываться туда аккурат за пару дней до выхода нового номера, чтобы побеседовать за чашкой травяного чая с Ткнусем в его опрятном кабинете и как бы невзначай выведать, о чём на этот раз выйдет новый номер, и к чему его канцелярии нужно готовиться.

Городок Токсикотно преображался на глазах. Были перекрашены в правильный цвет все пешеходные переходы, началась укладка первых бесшумных рельсов (с бесшумными деталями к рельсобусам пока возникли проблемы, которые инженеры обещали решить в кратчайшие сроки), был разработан конечный проект центрального отопления; дороги, по которым ежедневно ходят большое количество местных, стали расширять, правда, за счёт палисадников и некоторых клумб, — много чего было сделано в плане убранства города. Жители теперь лицезрели жизнь с ещё большей улыбкой и самыми светлыми ожиданиями.

Корешков Хоххоты у Пасисяки вполне хватало (в конце весны он наведался на оттаявшие болота, накопал себе пару мешков), а вот котелки худились часто.

Так, в один из тёплых летних дней, когда на небе было ни облачка, а солнечные лучи заставляли по-доброму щурить глаза, в свой выходной, Пасисяки (естественно, с отваром в желудке) отправился в мазазин за очередным котелком. Купив его, он, выходя из торгового помещения на улицу, на радостных мыслях о предстоящем выпуске сборника своих стихов, не заметил отрешённо валяющегося на мостовой нашего автора и, споткнувшись о его тело, распластался рядом.

— Я Вас не задел? — спросил Пасисяки, переворачиваясь на спину, продолжая прижимать к себе котелок.

— Задели! — буркнул автор, потирая правый бок. — Не подскажете, я сейчас в Волшебствони?

— Ещё в какой! — мечтательно ответил Пасисяки. — Я бы даже сказал, что Вы в лучшей её части!

— В какой именно?

— В филейной! Город Токсикотно!

[1] Тут автор посоветовал мне коротко пробежаться по периодике Токсикотно. Так вот, сама мэрия издавала общегородскую газету, где печатались новости как Токсикотно, так и новости других городов Волшебствони. Газета была весьма скучная и состояла лишь в описании сухих фактов: «Токсикотно отметил День города», «В здании мэрии проложена новая вентиляция», «Волшебствонь строит новые города», «Рельсобус модернизируют» и всё остальное в этом духе. Читало её в основном старшее поколение. Городская библивоньтека издавала свою газету-журнал, где печатала статьи больше на историческую тематику. Эту газету вообще мало кто читал (а многие даже и не знали, что такая существует), и продавалась она лишь в самой библивоньтеке. Ещё выпускался журнал дома писателей, где была представлена различная нудная полемика на бестолковые философские темы от очень «умных» людей-болтунов, мыслителей, писателей и поэтов. Некая часть молодёжи без царя в голове боготворила этот журнал. (Пасисяки сейчас, наверное, и не признается, что раньше зачитывался им, пока ему не отказали в издании его собственных стихов.) Также мэрия Токсикотно позволяла издавать частные газеты, но только при наличии городской лицензии (так что эти издания сами себя называли получастными). Насчитывалось их с десяток и освещали они самые разные темы: кулинария, лесничество, образование, туризм, фольклор, бакалея, болотоведение и т. д. и т. п.

[2] Фрукт, похожий на апельсин нашего мира, но по вкусу напоминающий смесь апельсина и арбуза.

[3] Исходя из описания автора, я не смог найти аналог таких жучков в нашем мире.

[4] Учёные люди (а также выскочки) Волшебствони зачастую употребляют в своей речи заумные слова, но так как они звучат на наш слух весьма и весьма непонятно, то я решил подобрать в русском языке близкие им аналоги (да простит мою самовольность автор).

[5] Вероятно, здесь имеется в виду — пустая болтовня.

[6] Вероятно, — подавленное состояние.

[7] Скорее всего, — малоизвестное и многим непонятное слово.

[8] Приветливость.

[9] Вероятно, — боязнь совершения ошибок.

[10] Здесь, как и в русском языке, — рассказ, описывающий фактические события.

[11] Вероятно, — точности.

[12] Здесь — строгое следование определённым нормам.

[13]Здесь — обличительная речь.

Эпилогов Эпилог Эпилогович

Да, дорогой мой читатель, на этом, к сожалению, я должен закругляться. Прошу по-человечески меня понять, мне нужно вернуться к бытовым делам, а также обратить своё внимание к другим моим рукописям, которые я так бесчестно бросил в сырости на своём рельефном подоконнике, продуваемый холодными ветрами.

Всё, что я хотел тебе рассказать о ранних похождениях Пасисяки Пукка, — всё это я переложил на страницы, которые ты сейчас и листаешь. Поверь, мне самому не терпится поведать о дальнейших приключениях нашего автора и Пасисяки и дать ответы на закономерные твои вопросы: нашёл ли Пасисяки себя, идя от себя, помог ли ему в дальнейшем отвар или нет, как сложились дела у Тули, установили ли в Токсикотно центральное отопление и прочее-прочее-прочее интересное и не очень.

Но сейчас автор пропадает в Волшебствони уже как несколько месяцев, и у меня нет возможности обсудить с ним тему следующей книги, поэтому я тождественно обещаю, что по его возвращении, как только его увижу, выведаю у него все подробности их приключений в местечке под уже известным тебе названием «Волшебствонь» и подробно опишу их.

А у нас пока наступает зима. Я уже облачил свои куриные лапы в шерстяные носки, надел подштанники и фиолетовый свитер (над цветом прошу не смеяться — нет тут совершенно аналогии с фиолетовым забором — просто подарок супруги), уселся поудобнее в кресле с кружкой тёплого чая и задумался, как говорил Пасисяки, о недовечном.

За окном шумят последние дожди, деревья расстаются с засидевшимися на них листьями, которые до последнего пытаются удержаться на ветвях, прохожие прячут свои шеи в шарфах, автомобили беспокоят своими колёсами грязные лужи, а я с улыбкой ребёнка вспоминаю Волшебствонь и отчётливо слышу на своей кухне запах отвара корешков Хоххоты…

Апчхи!

***

P.S.

(Эти строки пишу уже спустя год, после публикации книги.)

Эх, ребята вы мои! Так хочется сейчас броситься, обнять вас по-дружески, потрепать по щекам, похлопать по плечам и рассказать вам, что же тут такое произошло у нас за это время! Но нет пока у меня ни одной свободной минутки, к великому моему сожалению, поэтому обойдусь лишь несколькими словечками — вернулся! Вернулся, наконец, наш автор… и вернулся-то он не один! А значит — ждите новых приключений!