Парижские одуванчики

Глава 1

Говорят-поговаривают, что любовь хранит человека от всех бед и несчастий, если он действительно любит, а если ещё и любим, то становится неуязвимым, и возраст не играет никакой роли, просто надо уметь любить и быть достойным любви.

Говорят, что Миром правит любовь. Нет, Мир и есть любовь, и это аксиома бытия.

Был серый, беспроглядно унылый, надоедливый своей январской рутинной однообразностью, совершенно типичный для этого времени года, день. Словно в Питере густой туман сменялся моросящим дождиком, порой с мокрым снегом, потом тяжёлыми хлопьями снега, но не радостными рождественскими, праздничными, весёлыми и пушистыми, а прозаичными, залепляющими очки, налипающими на пальто и создающими атмосферу уличной неуютности, одиночества и просто тоски.

Доктор неспеша брёл по грязи в центре города и прикидывал, сколько времени осталось до окончания стажировки, когда следует подумать о сувенирах для многочисленных друзей, и сослуживцев, и таких немногочисленных родных людей, когда закончить отчёт по стажировке и статью, на завершение которой хронически не хватает ни времени, ни сил. Впрочем, как всегда, доктор совмещал ежедневную прогулку со своими делами.

Очень хотелось домой, здесь и домой вообще, в смысле, вернуться в свою уютную квартиру, на русскоговорящую улицу, в отделение, в операционную, одним словом, просто домой и точка.

Было около четырёх часов, смеркалось, и от этого воскресный Париж был не просто нерадостным, особенно после прошедших рождественских праздничных шумных и весёлых дней, а грустным, прозаичным и даже унылым, напоминая праздничный надувной шарик, из которого со временем вышел воздух, а покрывшая его пыль скрыла и рисунок, и красоту ранее столь привлекательных красок.

Внимание доктора было сосредоточено на себе, точнее, на своих планах, в которые не входило разглядывание города, изрядно надоевшего за последние четыре месяца.

«Интересно, в „ОРСЕ“ уменьшились очереди, надо глянуть, метров через сто будет видно и кассы, и вход, может, стоит зайти, раз уж рядом,» — рассуждал доктор.

Очки почти полностью покрыла туманная завеса из мокрого снега, намерзающего на стёкла, а подобие тумана уменьшало видимость до предельно возможной для перемещения пешехода. Внезапно в тумане появились две фигуры, совсем близко, метрах в двадцати. В тумане со снегом тела словно растворились, и было видно только две головы с пушистыми седыми волосами, словно зимние одуванчики плыли по городу.

Доктор улыбнулся, протёр очки, водрузил их на привычное место и обнаружил, что одуванчики вполне материальны и это просто пара однозначно влюблённых людей.

Эмоционально говоря, держась за руки, они не суетливо, но озабоченно пытались найти выход из неразрешимой ситуации — преодолении гигантской, по международным меркам, лужи, глубокой, холодной, подёрнутой по краю льдом и не предвещающей ничего хорошего тому, кто попытается определить её глубину.

Доктор привычно глянул на ноги одуванчиков, ведь врач всегда подсознательно осматривает встречных прохожих с позиции поиска патологии и её причин. Туфельки, «элегантные зимние ботиночки» или как там их женщины называют, зимние ботиночки ниже лодыжки. Мужская обувь спутника, то есть второго одуванчика, была ещё проблемней — просто городские полуботинки. Какая там лужа — на тротуаре промокнут оба, и потом привычные проблемы от лёгкой простуды, и...

«Эх, в вашем возрасте, да в такую погоду, валенки с калошами — милое дело," — подумал доктор, продолжая путь «на сближение с одуванчиками».

«Интересно, — подумал он, — румянец от морозного воздуха или грим, кто их женщин поймёт, тем более здесь, в Париже».

Расстояние между нашими героями сократилось метров до пяти.

— Эх, выручай, РОССИЯ, — сказал тихонько, только для себя и потому по-русски, доктор.

Перемахнув в один привычный, по нашим родным дорогам, прыжок лужу, он оказался рядом с влюблёнными. Сомнений не оставалось, такими глазами друг на друга и на мир могут смотреть только влюблённые, этот взгляд нереально описать и невозможно сравнить ни с одним взглядом во вселенной, потому что это взгляд умеющих быть влюблёнными людей.

Доктор извинился, подхватил потерянных двумя крепкими руками и привычным жестом ласково и безопасно расположил их на суше напротив места, на котором они так отчаянно пытались найти выход из тупиковой ситуации. Улыбнувшись, доктор повторно попросил прощения за свои действия по спасению одуванчиков, склонился и, получив согласие, поцеловал руку мадам: так в России зачастую называют предположительно замужних парижанок.

Влюблённые наперебой, весьма эмоционально, стали благодарить своего спасителя, сбиваясь на ломаный русский, но откуда, подумал доктор? Прочитав в его глазах вопрос, мадам смущённо сказала: «Мы дети первой волны, так о нас говорят местные, но родились мы гораздо позже. Мы дети детей первой волны, перевернувшей мир». Завязалась непринуждённая, не ограниченная рамками профессионального этикета беседа, и всё же доктор не удовлетворил своё любопытство в полной мере.

На вопрос «Сколько вам лет?» (профессиональная привычка), доктор услышал: мадам 87, месье — 91. Доктор решил идти до конца. Извинившись, он задал обывательский вопрос, немного грубый, в меру пошлый, но абсолютно естественный для человеческого любопытства: «Вы давно женаты?»

Одуванчики парно рассмеялись, не скрывая эмоций и улучшения настроения: «Семнадцать дней, у нас медовый месяц, но влюблены мы лет семьдесят, или больше, ещё со школьных лет, просто случилось так, что жизнь нас разлучила, потом оба были несвободны, как принято говорить, а теперь, вновь нашлись и, наконец, вместе.»

«Да, бывает и так,» — подумал доктор.

Мсье нежно прижимал драгоценную руку мадам к пальто, в проекции сердца, как говорят медики, мадам улыбалась счастливыми глазами и уголками рта, порыв ветра вновь вспенил две гривки седых волос, оба тихонько рассмеялись, задорно, по-юношески, а доктор подумал: «Пора уходить, не ровен час, унесёт ветром моих одуванчиков, как спасать...»

Почувствовав намерение доктора удалиться, влюблённые, переглянувшись, но не сговариваясь, одновременно, перебивая друг друга, стали уговаривать его зайти на чашечку чая, совсем близко и очень не надолго, но доктор, так же эмоционально, смущённо, что характерно для умных интеллигентных людей, попросил прощения за то, что должен отказаться от приглашения к чаепитию и задержку случайных знакомых, пожелал им здоровья, хорошей погоды и долгого семейного счастья, чем вызвал новый всплеск задорного юношеского смеха и получил невоздушный поцелуй мадам.

Разошлись. Одуванчики, гонимые зимним промозглым ветром, поспешили домой, возможно, пить чай, а доктор не спеша побрёл в угрюмую вечернюю мглу такого неуютного Парижа, размышляя о том, как сладостна любовь и влюблённость в любом возрасте, в любом уголке Земли, и как ему повезло, что он встретил этих влюблённых одуванчиков.

Доктору пришла дурацкая, по его мнению, аналогия — одуванчики не растут на загрязнённых территориях, чистая любовь не может выжить в грязных душах. Ах, милые мои одуванчики, берегите себя, на нас, пожалуйста.

Подняв лицо к хмурому, недоброму, такому холодному и чужому небу, доктор тихонько проговорил: «Высшие силы, если вы там, даруйте им долгие лета, а любовь и так бессмертна.»

Он снова оглянулся и бросил короткий взгляд в направлении пути случайных встречных, и улыбка вновь посетила его лицо, над заснеженным промозглом и таким неласковым Парижем тихо, словно в свадебном танце, танце для двоих во вселенной, плыли убелённые сединами серебряные одуванчики, и город за ними становился иным, серая грязь под ногами становилась серебряной, на подобие лунной дорожки, мокрый снег искрился не от уличного освещения и витринных фонарей, а словно блистал алмазной пылью в вечернем волнующем воздухе. Пропала серая рутинная тоска по дому и родным, и в завершение — музыка, но откуда — звон колокольчиков, нет колоколов — не от храма..., это колокола звонили её Величеству Любви, и звон их легко заглушал такой знакомый шум вечернего мегаполиса, в котором мало кому есть дело до других, их чувств, города массового одиночества. А наши серебряные одуванчики, словно венценосные журавли в городских джунглях, просто шли домой, погружённые в свой медовый месяц, оставляя за собой след бриллиантовой пыли, скопившейся за годы такой чистой и не покорившейся всем житейским трудностям любви...

Доктор поднял лицо к хмурому со свинцовыми тучами вечернему холодному небу и тихо произнёс: «Высшие силы, если вы есть даруйте им долгие лета, а нам, хотя бы подобие их любви.»

Конец повести.