Пара

Глава 1

Утро всегда начиналось в 6:47. Будильник Харуки издавал звук, похожий на то, как будто кто-то очень медленно раздирает сырую бумагу для слайдов. Он не выключал его сразу. Лежал, глядя в серый потолок, и ждал, пока звук сам не прекратится через девяносто секунд. Только тогда вставал. В 7:12 он сидел за маленьким кухонным столом напротив Аои.

Аои всегда ела йогурт с таким лицом, будто каждый раз заново убеждалась, что эта белая кислая масса — реальность, от которой не спрятаться. Ложка двигалась медленно. Иногда она замирала и очень долго смотрела на ложку, словно ждала, что та заговорит и объяснит, почему всё именно так, а не иначе.

— Ты опять не помыл вчера чашку, — произносила она голосом, в котором уже давно смешались обида и усталое смирение.

— Я помыл. Ты просто снова её использовала после меня, — отвечал Харуки.

В 7:38 они вместе выходили из квартиры. Лифт открывался. Внутри пахло чужим дезодорантом и потом. Они входили. Двери закрывались медленно.

На первом этаже всегда стоял сосед сверху — тот, что курит на площадке, хотя это запрещено. Он никогда не здоровался первым. Они тоже. Происходил отточенный годами ритуал взаимного игнорирования.

На улице было серо. Не просто облачно — серо так, будто весь мир покрасили одной и той же дешёвой серой краской, которой не хватило на второй слой.

До станции пешком было ровно одиннадцать минут. В вагоне начиналось самое тяжёлое. Там существовала Очередь.

Не просто очередь на турникеты. Очередь была повсюду: на эскалатор, перед дверями вагона, внутри вагона за место у поручня, за воздух.

Харуки и Аои ненавидели всех, кто стоял впереди. Особенно тех, кто стоял спокойно. Особенно тех, кто читал книгу или смотрел в телефон с лёгкой полуулыбкой. Особенно тех, у кого вообще был хоть какой-то намёк на то, что им не всё равно.

Аои особенно ненавидела девушек, у которых волосы лежали идеально, у которых сумка висела под правильным углом, у которых даже усталость выглядела постановочной.

Харуки особенно ненавидел парней с широкими плечами. Как будто они имели право занимать больше места, чем он. Они никогда не обсуждали это вслух.

Но каждый день, стоя в переполненном вагоне, они мысленно проводили суды. Приговор всегда был одинаковый — смертная казнь через длительное, очень скучное осознание собственной ничтожности.

Иногда Аои шептала, почти не разжимая губ:

— Опять этот… в тёмно-зелёной парке.

Харуки знал, о ком речь. Тёмно-зелёная парка появлялась каждый день. Всегда в одном и том же вагоне. Всегда в одно и то же время. Всегда стоял так, будто весь кислород в радиусе двух метров принадлежит только ему.

— Он специально выдыхает громко, — добавлял Харуки.

— Специально, — соглашалась Аои.

И это было самое близкое к взаимопониманию, на что они были способны.

Работа у обоих была такая, что её можно описать одной фразой: «перемещение одной и той же бесполезной информации из одного цифрового контейнера в другой». Разница состояла только в цветовой схеме интерфейса.

Харуки работал в компании с названием «Future Process Solutions». Никто не понимал, какие именно решения и для какого будущего. Аои работала в «Stream Optimization Partners». Оба названия звучали так, будто их придумывал человек, который ненавидел японский язык.

В обед они встречались в одной и той же столовой в подвальном этаже офисного здания. Там всегда пахло пережаренным луком и тихим отчаянием.

Брали одно и то же: рис с тонкой котлетой тонкацу, мисо-суп цвета больничной воды и кусок чёрствого хлеба, который можно было использовать как подставку под документы.

Садились за один и тот же столик у несущей колонны. Разговор всегда начинался одинаково.

— Сегодня опять требовали отчёт за прошлый квартал, — говорил Харуки.

— Как будто кто-то его правда читает, — отвечала Аои.

И замолкали.

Иногда Аои добавляла:

— Я думаю уволиться.

Харуки всегда отвечал одно и то же:

— А какой смысл?

На этом разговор заканчивался.

Вечером всё повторялось в обратном порядке. Вагон. Очередь. Тёмно-зелёная парка. Сосед на площадке. Лифт. Дверь-чемодан.

Дома ужинали. Ужин состоял из остатков вчерашнего ужина и того, что купили по дороге «на всякий случай». После ужина садились на диван.

На диване лежал пульт. Пульт был их третьим сожителем. Включали любой сериал. Главное — чтобы звучали чужие голоса и отсутствовала необходимость что-либо понимать.

Смотрели, пока не начинали клевать носом. Потом шли чистить зубы. Ванная была самым честным местом в квартире. Там было зеркало.

В зеркале стояли два человека двадцати двух лет.

Аои чистила зубы медленно, с выражением человека, который подозревает, что зубная паста — часть большого заговора с целью её отравления. Харуки чистил быстро, как будто хотел поскорее покончить с этим унизительным ритуалом.

Потом ложились.

Иногда, очень редко, между ними происходило то, что можно было бы назвать близостью, если очень сильно захотеть. Это было похоже на автоматическое выполнение контракта, который никто не подписывал, но все почему-то помнят его условия.

Потом лежали на спине и смотрели в потолок. И у каждого была одна и та же мысль, которую они никогда не произносили вслух:

«Если бы я мог сейчас просто исчезнуть, не создавая никому лишних проблем…»

Но они не исчезали. Утром в 6:47 всё начиналось сначала.

Проходили месяцы.

Однажды тёмно-зелёная парка не появилась. Харуки и Аои стояли и ждали. Ждали, что он придёт. Он не пришёл. Они посмотрели друг на друга. Впервые за очень-очень долгое время. В глазах Аои было что-то странное. Не радость. Не облегчение. Что-то среднее между разочарованием и тихим ужасом.

— Его нет, — сказала она почти шёпотом.

— Да, — ответил Харуки.

И они вдруг поняли, что без тёмно-зелёной парки весь их маленький ежедневный ритуал ненависти теряет смысл. Они стояли и не знали, кого теперь ненавидеть. Вагон качнулся. Двери открылись. Они вышли.

На эскалаторе Аои вдруг сказала:

— Может… кофе?

Харуки посмотрел на неё так, будто она предложила прыгнуть с крыши небоскрёба.

— Прямо сейчас?

— А почему нет?

Он не нашёл возражений.

Они зашли в крошечную кофейню у выхода из станции. Там всегда была очередь. Но сегодня она почему-то казалась менее оскорбительной.

Взяли два обычных американо. Самых безвкусных из возможных. Сели за маленький столик у окна. За окном шёл дождь. Капли были серыми.

Они молчали.

Потом Аои сказала:

— Знаешь… я поняла кое-что.

— Что?

— Что мы с тобой… мы ведь точно такие же, как те, кого ненавидим. Только хуже. Потому что мы это знаем. А они, может быть, и не знают.

Харуки долго молчал. Потом произнёс:

— Да.

И это было самое честное слово, которое он сказал за последние три года.

Дома ничего не изменилось. Но что-то всё-таки сдвинулось. Они стали ненавидеть друг друга чуть-чуть меньше. Не потому, что стали лучше. А потому, что просто устали ненавидеть. И это оказалось самым страшным, что с ними могло произойти. Потому что когда ненависть уходит, остаётся только пустота.