Папа Лев

Всем, шагнувшим через порог этой ночью

Тебе, кто устал от ежедневной войны – выиграть её, жить в мире и не позволять больше никому нарушать твои границы.

Тебе, кто очень хочет рисовать вкусными масляными красками, но всё время себе это запрещает – простить тех, кто запрещал, отпустить их из клеток своего непрощения на свежий воздух, позвонить, поздравить с Новым годом, достать из комода краски, которые ты давно купил, но всё никак, и вечером нарисовать небольшую картину. Праздник же? Праздник. Можно же? Да, можно. Не откладывай. Сегодня.

Тебе, кто считает себя фиговым писателем и ненужным бумагомаракой. Перестань обкрадывать мир, ему нужны именно твои истории. Написанные твоим языком. Выложенные и напечатанные. Нет ничего невозможного. Посмотри в окно. Мир однотонный? Серый? Знаешь, зачем?

Мир – отличный фон для твоих историй, для твоих ярких красок. Бери в руки карандаш и бумагу, клавиатуру бери. Напиши любое предложение из своей истории, из середины или конца, то самое предложение, отрывки из которого не дают тебе спать по ночам. Не откладывай. Сейчас.

Тебе, кто много лет назад повесил на стену гитару, и тебе, кто убрал барабаны в коробки на чердаке. Чтобы собрать себя заново по кусочкам, тебе без них не обойтись, так что доставай. Now. Вытирай пыль. Плачь над непослушными потерявшими гибкость пальцами. Облажайся по полной, так, что уши у соседей свернутся в десять трубочек, а дети убегут гулять на улицу на полдня. Сыграй то, что заставило тебя замолчать тогда, твою последнюю песню ДО. А потом сыграй то, что всегда хотел играть. А теперь – то, во что ты веришь. И то, на что надеешься. Не откладывай. Immediately.

Тебе, кто из последних сил работает нелюбимую работу, ненавидит своё начальство и уже начал подумывать о самоубийстве, настолько безвыходной кажется затянувшаяся петлёй на горле ситуация – работа против безденежья. Не тупи перед телевизором в выходные. Сядь в тихом месте, выключи все звуки. Закрой глаза. Вспомни себя подростком – что ты хотел? К чему стремился? О чём мечтал?

Что ты предал? Извинись перед собой, ты натурально был свиньёй, когда выбрал не себя. Прости глупого, отпусти из подземелья. Вымой, причеши, побрызгай мёртвой водой, чтобы все куски заново, и живой, чтобы жить, а не вот это всё.

Достань чистый лист и напиши: если бы я ничего не боялся на свете, то я бы сейчас... А когда допишешь, выпей чая с мятой, вдохни-выдохни десять раз и садись искать обучение по тому, что ты оставил.

Вот увидишь, ты найдешь. И всё сможешь. Такое сегодня время – можно менять и не бояться.

Тебе, кто проскочил свой перекрёсток и теперь доживает не собой не в своём мире. Тебе, пожалуй, самый сложный фант из всех. Готов?

Иди высоко в гору, на которой лежит снег, иди долго. Падай от усталости, умирай от жажды, кричи от голода и боли. Разбивай пальцы в кровь о холодные молчаливые камни. А когда дойдёшь до снега, то нарисуй на его поверхности свою новую дорогу, встань на неё и не сходи до самого конца. Не будет у тебя больше никаких перекрёстков, кроме тех, что сам себе нарисуешь.

Тебе, кто от этого года ждёт, чтобы он был легче. Будет жёстче, но и ты станешь сильнее и свободнее. Ты узнаешь о себе то, что никогда бы не знал ни в легкости, ни в сытости, ни в покое. Ты станешь стройнее и звонче, как стрела на тетиве. Быстрее и точнее, научишься летать очень высоко над грозовыми облаками. Ты узнаешь, как доверять ветру и своим крыльям. И будешь счастлив острым пряным счастьем свободного полета, тем видом счастья, который недоступен живущим во тьме подземелий. Радуйся, твоя дорога выбрала тебя и заявила свои права. Радуйся, потому что могло бы быть иначе.

Тебе, кто всё время боится и устал бояться – перестать сражаться и убегать. И найти то, что больше страха в сотни тысяч миллиардов раз.

Любовь. Упасть в любовь, пропитаться ей, как водой, так чтобы каждая твоя клеточка была – любовь, чтобы в каждом звуке твоего дыхания – милость, чтобы в каждой твоей песне – мудрость, а в прикосновении – святость. Поверь, страха ты больше не увидишь вовсе, будет убегать от тебя десятой дорогой.

Тебе, кто ненавидит себя и боится больше всего на свете. Прийти к Папиным коленям, на ручки, посмотреть на такого страшного зубастого себя Папиными глазами. Поделиться с Ним своим новогодним подарком, тебе столько всё равно не съесть. А потом пойти вместе играть в салочки. Или бадминтон. Или шахматы. И точно знать – случись что, Папа разнимет.

Тебе, кто ждёт удачного времени и подходящего момента. Плохие новости, их нет, эти звери водятся только в мифах и легендах. Сами к людям они не идут, в дом не стучат и в окно не влетают. Готовь снаряжение, запасай еду, продумывай маршруты, рисуй свои карты и отправляйся в дорогу – в свой собственный миф о себе самом.

Тебе, кто всё оставил и ушёл, кто пережил предательство и разрыв, кто умирал и воскресал в этот год, кто сложил себя из сотен тысяч кусков и сейчас думает, как бы вдохнуть в то, что получилось, жизнь. Ничего не вдыхай. Просто сиди и смотри, как прорастают семена, которые были изначально. Там, где прошёл пожар, вырос хвойный лес. Там, где была пустыня, катит свои воды полноводная река. Там, где был морок и тлен, теперь ты.

2020 Вам, живущим в такие времена, как эти,

радоваться!

Вам повезло так, как не везло, пожалуй, никому.

Впрочем, я забываю о войне, которую всё ещё помнит моя соседка по площадке, серебристая бабушка с небесно-голубыми глазами, которую я увижу теперь очень нескоро. Не раньше, чем, всё верно.

И забываю про собственных родителей, переживших девяностые и протащивших нас на своей спине сквозь эти девяностые вслепую, насквозь, через туман и полную потерю ориентации в ценностях, будущем и светлых идеалах коммунизма.

Вам несказанно повезло. Век, который вы не выбирали, год, который вы встречали на пороге и загадывали желания под бой курантов, оказался особенным.

Поставил вас на паузу.

Отменил все поездки. Обнулил ваш бизнес. Запер вас за закрытыми дверями с теми людьми, с которыми вы умеете управляться, пожалуй хуже всего. С вашими детьми, жёнами и мужьями. Там, где можно было уйти на работу и не разговаривать целый день, теперь придётся разговаривать. Там, где можно было хлопнуть дверью и пойти подышать солёным морем, теперь придётся договариваться. Там, где можно было просто отвести на очередную развивашку, теперь придётся смотреть в глаза.

Такие времена, как эти, делают вам великое одолжение, бросая вам вызов. И когда вы встанете с колен, вытирая кровь с разбитого тяжёлой латной перчаткой лица, у вас останется только одно.

Олди сказали об этом лучше, а я, убогая, только повторю.

Выбор, ребята.

Такие времена, как эти, подарили нам в новом 2020 году шикарнейший подарок – выбор.

Остаться дома или выйти на улицы. Получив диагноз «коронавирус» – запереться в своём рабочем кабинете и продолжать руководить больницами или наложить на себя руки. Взвинтить цены на имбирь и лимоны или послать тем милым ребятам, которые устроили нам санкции, несколько самолетов с медикаментами. Озлобиться на весь мир, ибо несправедлив. Записаться волонтером в местный центр помощи пенсионерам. Бухать по чёрному – всё равно квартира в аренде, работы нет, все сдохнем, какая разница, от чего. Научить младшего собирать из бумаги журавлика, предварительно долго и трудно научившись самому.

Впрочем, семьдесят лет назад тоже были те, кто, барыжил на чёрном рынке блокадного Ленинграда мукой и картошкой, скупая за бесценок фамильные драгоценности, которые моя прабабушка приносила им. И те, кто подделывал год рождения в паспорте, как мой дедушка Слава, чтобы убежать тайком от родителей на фронт. Про одних мы рассказываем истории, когда водим туристов по городским булыжным мостовым летом. Про других предпочли бы забыть напрочь. Не знаю, несут ли внуки их портреты девятого мая в Бессмертном Полку. Да и есть ли у них вообще – внуки.

И тридцать лет назад тоже были те, кто делил пополам с другом последнюю курицу в морозилке, и те, кто... впрочем, не хочу у них. Не сегодня.

Так вот.

Нам, живущим в такие времена, как эти.

Радоваться.

Не успеет закончиться апрель, как мы будем знать об окружающем мире в разы больше, чем знали когда-либо.

По именам знать друзей и по аватаркам – врагов.

Пределы собственной настоящей прочности и границы своего терпения.

Лицом к лицу столкнемся в ночной тишине с самым страшными злобным зверем в нашем суетном и шумном обычно лесу – с самим собой. Взвесим сто раз на весах и напишем на одной из стен нашего дома מנא, תקל, ופרסין.*

Каким ты проснёшься в первый день после? Кто будет твоим царем – страх или любовь? Что переполнит твоё сердце до краёв и перельётся через порог твоего дома? Кем ты перешагнёшь этот порог?

О да.

Спасибо вам, такие времена, как эти.

Кто бы ещё, в самом деле. Кто бы ещё.

Жаба по имени Птица

Я – жаба, мать моя жаба и живёт в этом болоте, и отец её был жабой. Все мои родственники жабьего племени, родились жабами и умирали жабами. Я знаю о жабьей жизни всё – как найти хорошую сухую норку для дневного сна, когда безопаснее всего выйти на ночную охоту за жуками и муравьями, как правильно впадать в осеннюю спячку, и как в марте проснуться живой и невредимой.

Все зовут меня Птица. Каждое утро, стоит мне только забиться в своё уютное убежище и закрыть глаза, я вижу один и тот же сон.

Полотнищем разворачивается вокруг бескрайнее синее небо, и безбрежное зелёное море внизу поёт свою песню о времени и вечности. Тёплый ветер толкает в спину, прохладный ментоловый – перебирает перья, я теряю свой вес и ложусь на воздух всем телом.

Там, наверху, живут разные потоки, и я знаю их по имени.

Пассат, например, это жаркий и сухой ветер. Он пахнет песком и солнцем, отчаянием и жаждой, и у него всегда есть пара-тройка историй о путниках, верблюдах, оазисах и чёрном ночном небе пустынь. Муссон очень переменчив, как ветреная кокетливая девушка, которой вчера исполнилось восемнадцать. Все его истории о людях и кораблях, зерном его не корми, подавай ему только поболтать о человеческих страстях и затерянных в море суднах. Лёгкий и тёплый Фён – мой давний дружок, у него всегда полный ворох анекдотов и шуток за пазухой. Иногда, бывает, так рассмешит, что от слёз берега не видать. А вот с ветром Бора и Торнадо я не знакома, предпочитаю отсиживаться где-нибудь в ущелье, если вдруг замечу их появление.

Однажды я просыпаюсь в особенно мерзком настроении, и чтобы развеяться, решаю прогуляться к самому краю болота. Я ковыляю долго, дольше обычного. Смеюсь себе под нос, вспоминая историю, которую Фён рассказал. Жила-была, говорит, однажды, жаба, которая всё хотела стать птицей, бредила, говорит, всеми этими полетами, тяжёлыми дождевыми тучами, потоками воздуха, лучами заходящего солнца и прочими птичьими радостями, да только крыльев у неё не было, как летать-то. И однажды вдруг, говорит Фён, гуляла она и наткнулась на старый сухой камень. Залезла наверх, огляделась – шумит над ней кронами вековой лес, шелестит в траве залётный ветерок, пахнет очень вкусно – прелой землёй и слизняками. А на самом камне, смеётся Фён, бороздки да полосочки. Выбоины. И вот уселась наша жаба на камень, и не мил ей стал её жабий свет. Вытянула она пупырчатую лапу вперёд, посмотрела на неё с ненавистью, и говорит, мол, отчего жабы не летают как птицы. И тут ррраз! – Фён делает дикие глаза, выросли у неё крылья и полетела она высоко в небо. Птицей.

Пока вспоминала, да думала, сама не заметила, как около камня оказалась. Ну, что делать, раз пришла. Сижу, смотрю – всё верно, как и рассказывал мой дружочек. Сухо, тихо, вкусненьким пахнет. Вот так жизнь у меня, думаю, тошно самой. Встала вечером, наелась слизняков, посидела. Ещё поела мух. Посидела снова. И так до самого утра, думаю я, и начинаю потихоньку выть. Ни крыльев тебе, не перьев, а так хочется летать, особенно после того, как проснёшься от той жизни к этой.

Нечем мне летать, не дано мне крыльев. Не дано ни перьев, ни хвоста. Ничего не дано, чтобы жить той жизнью, о которой я мечтаю – просыпаться на утёсах, парить высоко в небе, вить гнезда в горах, болтать с ветрами и нырять в грозовые потоки. Ненавижу, квакаю я, не-на-ви-жу.

Слизней этих, кожу свою пупырчатую, перепонки эти, жабры. Кто и когда засунул меня в это тело. Кто и когда похитил у меня мой полёт. Почему, за что, когда всё это кончится.

Когда я открываю глаза, я вижу Льва. Он ничего не говорит, только делает шаг. Один. Вперёд, к жертвеннику.

И камень подо мной вспыхивает сухой соломой. Я смотрю Ему в глаза и молчу.

Я очень-очень хочу летать.

Я молчу тогда, когда жабья кожа на мне начинает лопаться от жара. Я не издаю ни звука, когда огонь плавит мои мышцы. Я думаю о ветре – о прохладных объятиях Муссона и тёплых руках Пассата, я вспоминаю хохот Фёна и тёмные глаза Торнадо, я сжимаю челюсти до хруста и терплю. Но когда пламя добирается до моих костей и начинает с треском поедать их, я не выдерживаю. Кричу. Рык вторит мне, Лев не делает ни одного шага назад из моего пламени, Он горит вместе со мной. Это я ещё успеваю увидеть до того, как провалиться в густую спасительную тьму.

***

Я лежу на мху у подножия камня. Пахнет не особенно хорошо – гнилью пахнет, затхлым воздухом, насекомыми. Открываю один глаз. Потом второй. Вытягиваю вперед хищную лапу с четырьмя стальными когтями. Сажусь нахохлившись.

А потом резко взмываю в воздух над лесной поляной и рассыпаюсь искрами в вечернем плотном тумане – только для того, чтобы снова появиться, уже высоко-высоко над горой, там, где хохочет озорник Фён.

Там, где кружится в небе и хохочет во всё горло безбашенный Фён: Лети сюда, бестолковая птица Феникс, так и знал, что не устоишь, так и знал, что потащишься свою долю искать! Лети скорее, обниму тебя всеми ветряными потоками, какая ж ты молодец, ты и сама того не знаешь!

И Лев улыбается нам обоим, отряхивая пепел с шерсти.

Сказка о весеннем ветре

Далеко-далеко, за синими горами и не менее синими лесами жил-был светлоглазый Человек Семён.

Работа у него была не из простых. Работал он на складе, где хранились несбывшиеся желания людей. Каждый день на склад поступали тонны желаний, их нужно было просмотреть, разложить по алфавитному каталогу и отправить в специальный цех, где желания увязывали в огромные тюки и отвозили в предназначенное для них помещение.

Семён очень уставал от такой работы. Некоторые желания были грязными, пачкали руки и дурно пахли. После них он всегда долго отмывался земляничным мылом.

Человек Семён сортировал лёгкие прозрачные желания молоденьких девушек и жёлто-коричневые желания увядающих женщин, он перебирал пахнущие нафталином желания старушек и складывал в аккуратные стопки жгущие руки багряные желания подростков.

Так много было желаний. Все они хранились на складе по пять-семь лет, а по истечении срока из них делали весенний ветер. Нет ничего удивительного в том, что весна кружит голову, заставляя мечтать о несбыточном и стремиться к небывалому. В весеннем ветре слишком много неисполненных желаний.

Однажды он пришёл на работу в особенно хорошем настроении: на улице ярко светило зимнее солнце, синий снег вкусно поскрипывал под ботинками, и жизнь казалась особенно хороша. По дороге на работу он встретил своего давнего друга Димоса, с которым учился в одной группе в институте. Старенький трамвайчик грохотал по обледенелым рельсам, спускаясь с горы, и, перекрикивая скрежет, Димос рассказал, что и он неплохо устроился – работает переписчиком на складе осуществленных желаний, что недавно купил квартиру и женился.

Оказавшись на работе, Семён отряхнул снежинки с зелёного пальто и потирая занемевшие от холода руки, сел за свой стол. В окна яростно било солнце, работать не хотелось. Он откинулся в кресле и выдернул из кучи желаний на краю стола одно, серенькое и невзрачное. «Одиночка» – сразу определил он. Такого цвета желания, помятые и мокрые от слёз приходили только от них. Человек Семён уже приготовился сунуть его в папку с буквой «О», как что-то его остановило. Должно быть, это был прошлогодний весенний ветер, ненароком затерявшийся где-то в здании.

Вместо слов в желании были рисунки. За все десять лет работы в НИИНЖ такое он видел впервые. На смятом клочке бумаги был нарисован один и тот же человек – вот он идёт через какую-то чащу, сопровождаемый белым зверем (лисица? волк?), а над ним кружит птица. На следующем рисунке он подходит к небольшому вросшему в землю домику и кладёт на крыльцо дорожный посох… нет, погодите... какой же это посох? Это серебристо-серый меч.

Ну и желание. Ничего удивительного, что оно отправилось именно к нам, а не в контору Димоса. Хотя…

Человек Семён ухмыльнулся, снял трубку телефона и набрал номер Димоса.

«Как дела? Работаешь? Слушай, у меня к тебе разговор есть. Нет, не телефонный. Давай при встрече. Ага. Завтра приду. Какой говоришь дом? 14? Хорошо. Ну, до скорого».

…Много лет спустя Человек Семён и его спутница шли заросшей дорожкой через парк. Они по очереди несли плетёную корзинку, в которой что-то шевелилось. Подойдя к ветхому деревянному домику с зелёной ото мха крышей, они остановились.

– Матвеевна! – крикнул Семён, – принимай гостя.

Из корзины на землю спрыгнул рыжий котёнок и замер в растерянности. Покосившаяся дверь со скрипом отворилась. На пороге показалась заплаканная женщина лет сорока. Увидев котёнка, она удивленно всплеснула руками.

– Тимка! Прямо как мой Тимка, только маленький! Иди сюда… кис-кис…

Вечером, возвращаясь домой, они разговорились.

– Как хорошо, что мы нашли точно такого же котенка, как тот, который умер у неё на прошлой неделе!

– Ага. Это несложно, этих персов везде пруд пруди. А вот с прошлым желанием было потруднее. Сколько ты побегала, разыскивая ту девушку, с которой поссорилась Наташа?

Помолчали. Ветер шелестел листвой проснувшихся деревьев.

– Слушай, Семён, если не секрет, какое было самое первое несбывшееся желание, которое ты решил выполнить сам? – спросила шагающая в ночной тени Дикаро.

– Не помню, Дикки. Слишком уж давно это было, – соврал он.

И уже потом, сидя на веранде и разглядывая ночные звезды, он подумал:

Не стану я ей рассказывать, как искал кузнеца, способного выковать ТАКОЙ меч…и как долго упрашивал соседку дать ему на один день белоснежную лайку Фроську, и как обошёл весь рынок в поисках белого голубя. Как долго узнавал её адрес в бюро обслуживания НИИНЖ.

Пусть лучше ей расскажет об этом весенний ветер.

Но почему-то Семён был уверен, что тот промолчит.

Herr Mannelig

«Герр Маннелиг» (швед. Herr Mannelig) – средневековая скандинавская народная баллада. Она рассказывает о женщине-тролле, которая была влюблена в рыцаря Маннелига и желала стать человеком. По распространённой в Скандинавии легенде, тролль мог стать человеком, если другой человек полюбит его. Однако, несмотря на все обещанные троллихой волшебные дары, герр Маннелиг отверг её любовь, особенно подчёркивая, что троллиха не является христианкой.

https://ru.wikipedia.org

Ты живёшь глубоко под землёй.

В тебе восемь метров роста и при свете солнца ты обращаешься в камень, поэтому солнце ты любишь не очень, хотя всю жизнь мечтаешь прогуляться на рассвете по морской гальке на берегу. Охотишься на лесное зверье ночью, ешь сырое мясо днём: тугие волокна, хрустящие косточки.

Способ стать человеком есть, но тебе он очень не нравится. Кроме того, ты сильно подозреваешь, что обратно в родную пещеру, в темноту и холод, вернуться не удастся.

А потом ты решаешься, думаешь, ну что тут такого, можно ведь всю жизнь прожить так, пещерным троллем, и никогда того самого морского рассвета не увидеть. Цветов на лугу не собирать. По брусчатке разных городов не походить. Песен с людьми вместе у их костра не попеть. Дети, опять же, думаешь ты, вот бы мне маленькую такую девчушку с розовыми пятками и упрямым характером, да не на поесть, а чтобы своя и тёплая. Чтобы сказки ей на ночь читать и песни петь. Чтобы ночь была ночью, думаешь ты, а день днём, чтобы весь этот дурной мир встал уже на своё место, или я на своё место в этом мире встала, кто его знает, просто чтобы было уже так, чтобы жить хотелось.

Жить, а не доживать.

И ты ловишь его, синий щит и стальные латы, рано утром на лесной тропинке. Очень рано утром, солнце ещё не касается верхушек зелёных деревьев. Встаёшь на его дороге, страшная и большая, смотришь, как с него мигом слетает сон.

Ничего, говоришь, от тебя мне не надо, не бойся. Просто ужасно надоело так жить, во тьме, холоде и сырости, может, можно поменять, а? Я отдам тебе самое ценное, что у меня есть, говоришь ты. Самое дорогое, ну вот из того, что мы, тролли, считаем дорогим. Двенадцать коней, которые никогда не знали, что такое – быть несвободными. Двенадцать мельниц, красная медь, тусклое серебро, они мне хорошо служили все эти годы, не жаль, нет. А ещё меч, с трудом продолжаешь ты, потому что меч – это, пожалуй, твоё самое дорогое. Он волшебный, этот меч, не знает, что такое вернуться в ножны, не достигнув своей цели, столько лет был мне верным другом, но, если всё начинать с самого начала, с чистого листа, с морского солнечного побережья рано утром, надо уметь отдавать любимые и дорогие вещи. И не вещи тоже, пожалуй, говоришь ты, и закрываешь рот.

Ждёшь ответа, стоишь на тропинке, между рыцарем и его дорогой, тебя трясёт, но это не от холода, холода ты не чувствуешь. Чувствуешь только время – время, и его молчание.

Долгое. Очень долгое.

Ничего мне от тебя не нужно, говорит рыцарь. Не моей ты веры, ступай с миром.

Нет у тебя того, что мне нужно, это значит не то ты мне предложила, тролль.

Не нужно мне мельниц, коней и оружие у меня своё, может, оно не такое волшебное, как твоё, но его мне отец подарил, и я без него никуда. И рубашки не нужно, есть у меня рубашки, а кончатся – я смогу себе их сам купить, для чего мне жениться ради этого на тролле? Куда мне девать тебя потом, восемь метров чудовища? А родные что скажут? Совсем с ума съехал, Маннелиг, на тролле женился, и так всю жизнь был с придурью, а тут вообще того. В поход тебя не возьмёшь, в дом мой ты не поместишься, в деревне всех перепугаешь. Зачем мне вот это?

Едет дальше по тропинке рыцарь, вздыхает тайком. Вот бы ты мне, тролль, предложила другое что-нибудь. Вставать раньше меня каждое утро и варить мне кофе, например, терпеть не могу утром вставать, всё мутное и раздражает, ничего не понимаю – ровно до первой обжигающей ладони чашки чёрного и крепкого. Или бродить вместе по морскому берегу, всю жизнь хочу, а никак не выберусь, то одно, то другое, да и бестолково оно как-то кажется со стороны. Или ребёнка бы мне родила, крепкую здоровую девчонку-хохотушку, и не боялась бы ничего, особенно меня, когда я в плохом настроении, а то все боятся и разбегаются, говорят, тяжёлый я становлюсь, что пещерный тролль, тяжёлый и жадный до людского тепла, сколько не корми меня в такое время им, говорят они, всё как в чёрную бездонную пропасть, а вот ты бы не испугалась, заварила бы мне чаю и посидела рядом на тёплом камне. Этого вот бы пообещала...

Того, что мне нужно.

Уходит в горы пещерный тролль, тяжёлая поступь, каменные слёзы. Не будет у меня морской воды на рассвете, песен у костра, тёплых детских ладоней. Будут у меня низкие холодные своды пещеры, ночная охота в тёмных лесах, людской ужас и горячее мясо на ужин, завтрак и обед. Тишина подземелий. Крики пойманных зверьков. И больше ничего у меня не будет.

Доживать, а не жить.

Едет по дороге рыцарь. Сидит тролль у входа в свою пещеру, НИ-КУ-ДА не торопится.

Поднимается всё выше и выше над горами солнце.

Сказка о прекрасной принцессе

– Вы – чудо, Принцесса! – воскликнул рыцарь, и, бряцнув железом, тяжело опустился на одно колено. – Я искал Вас всю жизнь. Ваша красота поразила моё сердце. Стрелой. Навылет. Нет мне жизни без Вас, о, Прекрасная!

С этими словами рыцарь встал на ноги, повернулся к Принцессе спиной и взял под уздцы своего верного скакуна.

– Эээээ….Погодите, сэр… как-Вас-там? – растерянно протянула Принцесса. – Витольд? Нет, простите, ослышалась… Вильгельм? Куда же Вы, Вильгельм?

– Как куда? – рыцарь недоуменно моргал, – Подвиги в Вашу честь совершать, понятное дело. Вы теперь моя Дама Сердца, и в Вашу Честь я свершу множество славных побед и свершений. Весь мир узнает рыцаря Вильгельма и имя его Прекрасной Дамы… а, да, простите, как мне звать Вас, Леди?

– Изабелла. Но...

– Какое чудное имя! Иза-белла… Леди Изабелла, дорога зовёт меня. Ради Вас и Вашего светлого имени я совершу множество подвигов, одолею Дракона, сражусь с Василиском и пройду тысячи долгих лиг Дороги. Вернусь к Вам, покрытый пылью и славой! Ах! Какая это будет славная Дорога! Дорога за Чудом...

С этими словами рыцарь Вильгельм взмахнул рукой в латной перчатке, развернул серого в яблоках коня и ускакал по дороге, поднимая клубы дорожной пыли.

Принцесса Изабелла задумчиво комкала в руке кружевной платок. Дорога, говоришь, Вильгельм? Драконы, говоришь? Слава? Почести? Подвиги? Да, Вильгельм, это слова мужчины. У нас, принцесс, другие слова. Ожидание. Тоска. Время.

Чудовища пострашнее Дракона и Василиска.

– Кучер! Домой, в замок. – Принцесса хлопнула дверью кареты. Пора брать всё в свои руки, иначе ждать тебе его возвращения до седых волос, дорогуша, – пробормотала она себе под нос.

Дворцовые слуги шептались в углах, что, приехав с той странной прогулки, Принцесса сразу велела позвать в свои покои старуху-провидицу из леса неподалёку. И заперлась с ней, открывая двери только для подносов с апельсинами и зелёным чаем.

Дракон нынче пошёл не тот, – скользнула по краю сознания мыслишка. Увернуться от когтистой лапы. Присесть для ответного удара. Меч от чешуи отскакивает, не берёт старая верная сталь чудище. Выпад. Удар. Уход. Защищаться смысла нет, сомнёт, затопчет, задавит. Только уворачиваться. Уворачиваться, уходить, и атаковать. Ррррраз…. Дддва… Ых… Силы на исходе, как бы мне не пасть смертью храбрых, не дожив и до середины пути. Скользко… Кровь? Нет, не кровь. Вода. Дождь. Ливень даже.

Вильгельм недоумённо смотрел, как Дракон, чихнув, уползает в пещеру. Дождя боится? Да ну… не бывает…

И я тогда под дерево уйду, чего зря мокнуть… Что это? Руны на камне… Не видел раньше… Что? Что?!!!!!! Серебристой вязью на сером валуне проступали слова.

Не дождя. Простудиться боится, ревматизм у него, у старого.

Изабелла, понял Вильгельм. Магия. Ох…

И с тех пор, неотступно и невидимо, она постоянно была рядом с ним. Письмом на спинке почтового голубя. Рисунком облаков на небе. Обрывком случайного разговора в таверне. Грохотом грома. И ещё тысячами разных способов. Забавница...

Ну кто так бьёт? Кто так рубит-то? Кто тебя фехтовать учил? Где стойка? Ноги в коленях согни! И четвёртую защиту неправильно ставишь, меч у тебя на противника должен смотреть, а ты им машешь!

К Василиску – налево. Налево! Это не в ту сторону! Ты не в ту сторону едешь.

Вставай уже, сколько спать можно, полдень. Дрыхнешь, а я тебя жду. Вставаааай… И в путь.

Какие русалки?!!! Ну-ка, быстро отошёл от озера! Быстро, я сказала!

Жизнь Вильгельма стремительно и неумолимо превращалась в ад.

Темные сказки Темной стороны

У Тёмной стороны свои сказки. Совсем-совсем свои, укутывайся одеялом, я выключу свет. Тёмные сказки рассказываются в темноте, пушистой и ласковой, как ты сама, кофейные лапки, устраивайся поудобнее.

Жили-были два человеческих существа, мальчик и девочка. Мальчик умел видеть, а девочка умела делать. У мальчика были когти, шипы и чёрные крылья. У девочки крылья были радужные. Однажды утром они посмотрели друг другу в глаза и отправились на высокую скалу. Больше их никто не видел. Никогда. Потому что Живоглот, который внизу скалы живёт, не оставляет от человеческих существ даже ногтей. А из перьев получаются отличные подушки, сама видела, когда в прошлый раз к нему в гости заходила, мягкие и удобные. Из радужных – мягче даже, чем из чёрных.

Жила-была одна девочка, которая всего боялась. Боялась монстров, которые приходили к её порогу, дышали в стекло и рисовали на нём непонятные ей знаки. Боялась боли, которая живёт в сердце. И однажды ей бояться надоело. Ну вот надоело, и всё тут. И она вышла на порог своего дома посмотреть в глаза своим монстрам. И они её сожрали. Целиком. Мееедленно и со вкусом, высасывая мозг из костей и хрустя нежными хрящиками, и никто не слышал, как она кричала, потому что тишина заткнула всем её друзьям уши. Больно ей было до самого конца и немного дольше.

Жил-был один мальчик, у которого вместо сердца была зелёная калитка. Люди, которые находили дорогу к его сердцу, могли пройти сквозь неё в разные страны. Всегда в разные. Постоять на берегу моря, отправиться с рюкзаком или налегке в синие горы, разыскать потерянный тысячи лет назад город в пустыне, пройти сотнями дорог и вернуться домой сразу, как только поймёшь, что надо возвращаться. Странные существа приходили выпить чая у его костра, и каждое существо приносило с собой свою историю – бывало, и не одну, и никогда не уходило без истории на обмен – эти сказки, казалось, рождались, из самого воздуха – терпкого и пьянящего, полного осенних трав в полнолуние. Однажды мальчику надоело, что все ходят туда-сюда через него, и никому не нужен он сам, а только его калитка. И он разобрал её на дощечки и сжёг. И всю оставшуюся жизнь прожил мертвецом среди людей. Жил и помнил ветер своих стран, и все истории у костра помнил тоже.

Жили-были два брата, одинаковые и разные как две капли воды. Они семнадцать лет искали себя и друг друга, а когда нашли, сражались три дня и три ночи, а потом столько же разговаривали, хохотали и травили байки. Они договорились встретиться в Городе, чтобы быть вместе и никогда не разлучаться, деля пополам кружку воды, лепёшку хлеба и все дороги, которые лягут им под ноги. Ни один из них до Города не дошёл, оба увязли в болоте. Каждый в своём, потому что они забыли, что вместе они сильнее, чем каждый сам по себе.

Жили-были две полевые мыши. Рыжие-рыжие. Как солнце.

Они ходили друг к другу в гости, делились зерном с поля, рассказывали байки и сказки у камина тёмными осенними вечерами. Всё эти мыши умели делать хорошо, одного не умели. Не умели сказать «Не уходи» и «Ты мне нужен». Их так научили, что нельзя такое говорить, вот они и молчали. Жить это им не мешало, разговоры разговаривать тоже.

Ровно до того дня, когда одна мышь к другой в гости на вечерние посиделки не пришла.

Искать? Может, так и нужно... Бежать? Куда бежать, на улице темень, серость, дождь и ветер воет, как стаи голодных котов, того и гляди, схватят за шкурку и сожрут.

И осталась мышь сидеть перед камином одна, а чтобы не так тоскливо было, сделала из диванных подушек чучело своего друга. И разговаривала с ним долгими зимними вечерами, когда снег заметал поля и леса, радуясь тому, что есть хотя бы это – память. И что можно вот так – как будто рядом.

Давай последнюю, и спать пойдём, завтра в школу рано вставать. Жили-были два нечеловеческих существа, которые половину своей жизни пытались жить людьми. Криво у них это выходило, но пытались они честно. Засовывали себя в человеческие шкуры, обрезали щупальца по контуру, чтобы не высовывались, отпилили крылья, загнали внутрь себя шипы. Разговаривали с одними только людьми, и так привыкли к этому, что когда встретили друг друга, очень долго не могли наговориться. А когда наговорились, вернулись к человеческому обличью. Потому что привычнее. Потому что привыкли говорить с людьми, силы свои соизмерять под людей – чтобы не зацепить – и потому что собой жить сложнее всего. Одному из этих существ сложнее жить, а второму – собой. Обоим сложно. Так-то...

Спи, умница пушистая. «Крысы знают, о, мастер Гофман, как всё было на самом деле...»

Хмыкнула, задула свечу, погасила свет совсем.

А ты, отвернувшись к стене, чертишь на её гладкой поверхности руны, только тебе известный алфавит, только тебе понятные слова, не верю, не стану верить, текут по щекам горячие ручейки, не стану и всё тут. Жили-были два человеческих существа, мальчик и девочка, она умела делать, он умел видеть, и когда они взялись за руки и шагнули с той скалы вниз, они полетели. Высоко. И Живоглоту только и досталось, что перья из их крыльев, да и то, только те, что выпали сами, когда они расправили крылья - столько лет не летать, еще бы… И он помогал ей смотреть, а она помогала ему делать, они научились, потому что обоим было надо и потом всегда так было.

И девочка тоже, всхлипываешь ты, жила-была, да, и всего боялась. И монстров боялась, и боли, и нас, крыс, тёмных и мерзких боялась тоже, а саму себя боялась больше всего, потому что она сама для себя самый страшный монстр всегда была. И однажды ей надоело бояться, и она вышла на порог, луна еще светила, я помню, как на ладони всё видно было. И клыки её видно, и когти, и шерсть серую дыбом, каждую шерстиночку в лунном свете, серебро и сталь, огонь и вода в одном теле, ни одного монстра после этого на том пороге не было, потому что самый страшный монстр в этом лесу... да.

Жил-был мальчик, уже увереннее чертишь мокрым пальцем на белой стене, жил мальчик с калиткой вместо сердца, и когда ему надоело, что все этой калиткой хлопают, вместо того, чтобы ему в глаза посмотреть, он сжёг эту калитку и долгое время ходил с пеплом в сердце, да. А потом однажды, совершенно неожиданно, посмотрел в прозрачное весеннее озеро, и засмеялся. Потому что зачем – калитка, когда есть целая зелёная дверь. И стал Ключником, кому хотел – открывал, кому не хотел – не открывал. И нечего просто так дверями на ветру хлопать, сквозняк.

Жили-были два брата, выдыхаешь ты в жадную до твоих слов темноту, одинаковых и разных, противоположных просто, как батарейка – плюс и минус. И дрались, да, и дулись друг на друга, и ссорились, и мирились потом, и всяко бывало. Но один никогда не выпускал руки другого из своей, даже в ссоре, даже на расстоянии, и поэтому из болота они друг друга вытягивали по очереди, за руку, шла бы ты лесом, мерзкая трясина.

И мыши тоже жили, смеёшься ты. Рыжие такие мыши, полевые, рыжие-рыжие, как солнышко. Говорили друг с другом вечерами, сказки рассказывали, у огня живого грелись. И когда одна мышь не пришла однажды на посиделки, вторая побежала в дождь её искать, все ноги себе сбила, телефон ей сотовый оборвала, семь пар сапог железных износила, семь посохов изломала – прямо об голову непутёвой подруги и изломала, когда нашла её наконец-то в какой-то грязной и сырой норе.

Жили были два нечеловеческих существа, уже спокойно и уверенно говоришь ты, выравнивая дыхание под слова, и слова под дыхание, потому что ты пишешь, как дышишь, и задыхаешься, когда нечем... Жили и были, и людьми жить пытались, честно и правильно, да, людьми в человеческом мире людей, да только не вышло у них ничего, потому что сущность у них иная. Потому что двойного гражданства тут в принципе не водится, такой мир, таким сделан, не мир, вздыхаешь ты довольно, а сплошные перекрёстки, сплошные перемены, что значит не только трудности, но и воз-мож-но-сти...

А теперь спать. Завтра и правда рано вставать. Всё будет хорошо, потому что... потому что у Тёмной Стороны свои сказки, а у нас свои.

Совсем-совсем свои. Да.

Сказка о драконах

Солнце садилось, а его всё не было. Не было и не было, раздражённо постукивала она по каменному подоконнику ногтями. Не-бы-ло. Не-бы...

В башне холодно, сквозняки колышат гобелены на стенах. Воет ветер в горлышках пустых глиняных кувшинов у стен. Сколько говорила ему, давай переедем куда потеплее, в хижину какую в долине, а он заладил: Не могу работу бросить, работа такая. Все они одинаковы. – Принцесса со злостью топнула ножкой в атласной туфельке. Только о карьере и пекутся. О карьере, власти и этом ещё... чтоб его... серебре! Не-на-ви-жу! Серебро это мерзкое, всё зло от него, все беды от него, всё разделение в мире на драконов и людей – тоже от него, поганого...

Принцесса выглянула в окно сто пятьдесят первый раз за вечер. Закат плыл в холодном воздухе багрянцем, солнце медлило, не в силах оторвать от земли последнего взгляда – так прощаются влюблённые, поэты, мечтатели и менестрели. Может, я что-то не то ему в прошлый раз наговорила? Хм... да нет, всё верно. Подобрала длинное зелёное платье, плюхнулась в кресло.

Он пришёл тогда, и его доспехи кровью заливал багрянец заката. Дракон, по счастью, отлучился в деревню за провизией – в хозяйстве как раз кончились яйца, творог и мука, а она очень любила с утра сырники со сметаной.

– О, несравненная Принцесса, – крикнул он, опускаясь на одно колено. – Я, Вильгельм Бесстрашный, Рыцарь из Рыцарей, победитель нечисти и умертвий, прибыл сюда, чтобы сразиться с Драконом и освободить тебя из его плена. Направь мою руку, о, Святая Дева, не устрашусь!

– Эммм... как тебя там, Вильгельм? Поднимись, пожалуйста, разговор есть, а кричать с башни неприлично.

И через час с половиной она уже знала о Вильгельме всё. Как она и думала, состояние жуткое. Ни профессии, ни недвижимости. Замок перезаложен и наполовину разрушен, запущен донельзя. Рыцарствует с малолетства, поединки, турниры, войны. Ремеслу не обучен, работать не умеет – вся жизнь – череда странствий, турниров и пьянок.

– А ты знаешь, что если ты победишь Дракона, ты должен будешь на мне жениться? Таково условие освобождения принцесс.

– Почту за честь, принцесса, – важно кивнул рыцарь.

– Ну, честь тут, допустим, невелика... – улыбнулась она. А ты содержать меня как будешь? Ты знаешь, к примеру, что продукты в связи с военным положением, резко поднялись в цене? А я ем только свежую пищу. Это дорого. И одежда... ты себе представляешь, сколько стоят платья принцесс? А их пересылка из Парижа? Ну, и жить мне нужно где-то тоже... Свет, отопление... мебель, ремонт... Откуда у тебя серебро на это всё, Рыцарь?

Вильгельм Бесстрашный, Рыцарь из Рыцарей, победитель нечисти и умертвий, чесал в затылке и потел. Меньше всего он рассчитывал на такую отповедь. Думалось – вот он, прекрасный и невозмутимый, въезжает в родной замок на боевом коне, к седлу приторочен коготь дракона, прекрасная принцесса через плечо… восторженные возгласы толпы, одобрительные – наконец! – слова родителей. А тут...

Но вообще... вообще девка дело говорит. Надо бы сначала на ноги встать, а потом уже и семьёй обзаводиться.

На том и порешили. Принцесса пообещала Вильгельму ждать его пять лет, и проводив его до моста, всплакнула напоследок, такой славный мальчик... Пусть у него получится, что ли...

Пять лет истекали ровно сегодня – день в день, вечер в вечер, закат в закат. И она начала нервничать. Не получилось? Не захотел? Решил, что не такая уж она и великая награда, чтобы из-за неё жизнь перестраивать? Неприятно, что уж тут...

Он вернулся ночью. Он не опоздал – почти.

Принцесса стояла на самом верху своей башни, ветер рвал с плеча серый дорожный плащ – она так и не смогла заснуть. Молча смотрела она, как он переходит мост, грузный и тяжёлый, старое дерево прогибается под его весом.

– Серебро меняет людей, Принцесса, – бросил он, проходя мимо башни. Шипастый колючий хвост волочился за ним следом.

Стоят друг против друга, замечает Принцесса, и, подхватив платье, несётся вниз по лестнице. Отблески факелов на стенах, дура я, дура, сквозь зубы ругает себя, в который раз уже вот так – приходят красивые, смелые, романтичные – и возвращаются Драконами. Успеть бы мне, успеть бы... Хоть в этот раз успеть... Может, не говорят они ещё...

Может, дерутся, льётся горячая Драконья кровь кипятком на старые камни, – облизнулась она.

А нет. Не успела. Говорят. Вернее, мой говорит, а тот его слушает. Внимааательно. Скотина чешуйчатая.

– А ты думаешь, почему она столько тут живёт, брат? Ещё батяня твой, помнится, в молодости наезжал, убить грозился, двуручником вертел над головой. Отступился, не взяла сталь мою броню, да и он не особенно рвался побеждать, лениво ему было. Что он в деревне наговорил, не знаю, продал ему чешуйку с крыльев, деньги тогда нужны были позарез, у неё как раз обувь зимняя закончилась, нужно было новую покупать.

А ты думал, почему у неё лицо восемнадцатилетней? Что в землю смотришь, заметил, хороша, а? Кровь драконья, брат. Кровушка наша, огненная, горячая, ещё не такие вещи делает, да не рассказывай только никому, особенно жене... Всю выпьет, стерва, не пожалеет ни капельки.

Принцесса поёжилась и открыла дверь в башню. Завтра предстоял новый день, пора было ложиться спать. Она без труда могла сказать, что будет дальше – обнимутся, выпьют по чарке вина, поплачут о судьбе-суке, о бабах непутёвых, выпьют ещё... А потом её Дракон, дождавшись, пока Вильгельм заснёт, убьёт его и съест. Кровь, впрочем, он аккуратно соберёт в глиняные сосуды у стен.

Нужно начистить завтра столовой серебро, думала принцесса, расчёсывая на ночь волосы и прислушиваясь к пьяным воплям внизу.

Совсем потускнело.

Стражи

«Те, кто однажды вступил на стражу, будут стоять на своём посту».

Джек-с-Фонарем

Его зовут Кайл, и он появился первым. Крепкий коренастый парнишка, смелый, вихрастый, весёлый, огонь в глазах, ветер в голове. Победитель драконов, балагур и весельчак, косая сажень в плечах. Тебе и придумывать-то его толком не пришлось, пришёл, как представился – я, Кайл, победитель драконов, давай дружить. Тебе двенадцать, ему пятнадцать. Старший брат, тяжёлый и прямой, как меч за спиной.

Хочешь, расскажу тебе, как я с тем драконом сразился? Пламя и сталь, чешуя и кровь, чёрное ядовитое дыхание, чуть не угорел, хуже, чем от щелястой старой печки, веришь… Толкает тебя локтем в бок, хохочет. Ногами топает. Я ему по башке, а меч от него отскакивает, только тупится, вот ведь гадина.

Идёшь по заснеженному городу в библиотеку, тишина свивается змеиным кольцом, холод лезет за пазуху холодной лапкой. Хорошо Кайлу, он большой, сильный, смелый. У него меч. А ты маленький, слабый, ты один, тебе страшно, ты идёшь сдавать книжку, которую ты должен был сдать месяц назад, но забыл. Сначала зачитался, маги и приворотные зелья, как не дочитать до конца, и не перечитать после, а потом забыл. Дааа… А серебра у тебя нет. Нисколько. Ни почему. Кайлу про такое и рассказывать-то стыдно. У него там драконы и чешуя, а у тебя что… долг в библиотеке.

Приду тихонько, думаешь ты. Зайду, и книгу на стол библиотекарю положу. И удеру сразу, чтобы не спрашивала ничего. Книгу-то, главное, вернул…

– Ага, – хмыкает Кайл, – и больше в эту библиотеку ни ногой, да? А чтиво откуда брать будешь?

– Выкручусь как-нибудь, засовываешь голову в кусачий воротник поглубже. Одной закрытой дверью больше, подумаешь…

Его зовут Морган. Он оборотень, в полнолуние его выворачивает в волка, вот видели, как людей в нелюдей выворачивает, вот и его так же. Ничего он сделать с этим не может, разве что в лес подальше убежать, переждать это гадостное время, да и надеяться, что никого за ним в чащу не потащит… Уберечь людей от себя самого, сильного и быстрого, клыкастого и злого – задача не из легких. Но он справляется. Ну, пока что справляется.

Тебе пятнадцать. Ты – не справляешься. Когда ссоришься с мамой, не справляешься, и когда сестра достает, не справляешься тоже. А уж звери-однокласснички… Впрочем, это даже, кажется, к лучшему. Оскалиться, показав зубы. Низко зарычать. Броситься на обидчика, отлупить его от души, не забыв получить свою долю синяков и ушибов. И вот тебя уже обходят стороной те, кто ещё вчера с хохотом и визгом гонял по гулким школьным коридорам. Да и надо ли сдерживаться? Ухмыляешься ты… Пусть регенерируют, что ли. Или не лезут.

– В лес, всё же, честнее, – как бы невзначай замечает Морган. Как будто в наш век кого-то интересует честность, аха. Морган смотрит на прибывающую луну, печально улыбается тебе и продолжает читать книгу, которую держит на коленях. В камине трещит огонь, доедая полено. Ты оттаскиваешь своё кресло в сторону, и туда же большую пузатую кружку с чаем и солёных печенек горсть. Смотришь в пламя.

– Хочешь, я тебе вслух почитаю? – спрашивает вервольф. – Сегодня почитаю, и завтра, а послезавтра ты не приходи, меня не будет, хорошо?

– Хорошо, читай, – забираешься в кресло.

Её зовут Сез. Она волшебница, лёгкая, из светлого тумана сотканная. Серое платье в пол, светлые волосы, прозрачные глаза, серебристый смех. Она не очень сильная волшебница, а только учится, и всё время что-то не то делает. Смех выходит, но они никогда над ней не смеются – ни Кайл, ни Морган, ни даже Кейлин. Кейлин вообще не смеётся, но это отдельная история. Старик Виттариус всё обещается рассказать, да не до этого, то в поход собираемся и вещи пакуем, то из похода только что вернулись и вещи стираем, бытовуха, короче, заедает, сил нет. Хохочем. Переглядываемся.

Тебе восемнадцать. Возвращаешься домой поздно, заплетаешь в отросшие волосы ветер и бубенцы. Горланишь песни под гитару, уходишь в тайгу без оглядки, сам себе компас, сам себе карта. Всегда возвращаешься, но дома ты уже не часть семьи, а случайный гость.

Они выходят из весеннего тумана, когда вы возвращаетесь домой с тренировки. Только что хохотали над анекдотом про Штирлица, и тишина в воздухе, плотный воздух, как дышать.

– Денюжки есть, паря? – спрашивают они Тёму.

– Нет, - тихо отвечает тот.

– А если найдем? - гнусно скалятся двое, третий стоит в сторонке, как не при делах.

Ты стоишь чуть поодаль, и они делают вид, что тебя не замечают. Ты осторожно делаешь шаг назад, стараясь не встретиться взглядом с Тёмой. Он даже не друг тебе, так, вместе с тренировки шли. Никто никому ничего не обязан, думаешь ты, делая еще один шаг. И ещё один. И ещё. Прячешь глаза от прямого взгляда Кайла, ничего не отвечаешь на безмолвный вопрос Моргана, пожимаешь плечами, глядя на Сез.

Назавтра Тёмы в школе нет, зря выкручиваешь шею на утренней линейке. Приходит он на уроки только через неделю, чернота синяков уже спадает, оставляя желтизну под глазами. Ты цепляешь его показушно равнодушным взглядом и отворачиваешься. На тренировку и обратно ты теперь снова ходишь один.

Тебе двадцать один, ты сам по себе, никто тебе не указ, даже ты сам. Ты не спишь ночами, читаешь книги, шатаешься по ночному городу, отсыпаешься днём. Пары ты посещаешь только те, до которых успеваешь выспаться, на сессию выходишь как на эшафот, часть предметов – твёрдые автоматы, часть – глухие завалы.

Это очень легко, говоришь ты им, когда однажды под утро проваливаешься в сон в своей кровати, а открываешь глаза у лесного костра, там, во Внемирьи. Обводишь взглядом, кого здесь только нет, все собрались. Кайл точит меч, Морган встаёт тебе навстречу, закрывая книгу. Сез тепло улыбается и кладёт руку на плечо, в небе висит тоненький месяц, и в свете костра скользит тень летучей мыши. Виттариус варит чай с брусникой в котелке, ты вдыхаешь воздух полной грудью, так, словно не можешь надышаться и смотришь на синие горы так, словно не можешь насмотреться.

Это очень легко, говоришь ты зло и резко, бросая вызов самым близким своим друзьям.

Легко вам сражаться с драконами, что уж тут… Вот ты, вот дракон, вот щит и меч, ничего решать не надо, выбирать не надо, всё просто и понятно, или ты сейчас дракона, или он тебя, а значит, в бой…

Легко быть рыжим и пушистым собой, когда знаешь, что порвёшь обидчика в клочья, едва луна в небе наберёт свою силу. Знаешь, что ты сильнее и быстрее. Прощаешь неразумного. Легко тебе прощать.

Легко размахивать острой саблей по любому случаю, кроша несогласных с тобой в капусту. А потом, если что, в мышь летучую перекинулась и улетела. Ищи-свищи, ага.

Легко творить заклинания, вообще. Вот легче лёгкого. Надо тебе стать невидимкой – раз рукой – и стала. Никаких к тебе вопросов. Никаких – ни совесть твоя где, ни почему в магазин не сходил до сих пор, ни зачем в комнате у тебя такой срач.

Легко вам тут жить, орёшь ты, забываясь. Легко! Надо серебра – собрались в поход, нечисти нарезали горушку, у правителя под роспись серебра забрали. А то и так просто вам селяне нанесли еды и провизии, любят они вас тут. А меня никто вот не любит. Никто, ни одна живая душа. На прошлой неделе продукты все вышли, килечный суп мы с парнями в общаге доели. Знаете килечный суп? Это когда банку кильки в томатном соусе кидаешь в кастрюлю с кипятком, туда же картошки, если есть, и пару бич-пакетов, лапша это такая, не знаете. Вкусно, когда горячее. Доели, а больше нет ничего, и не предвидится. И я пошел сдавать в ломбард дедушкины часы, краснел-краснел, полтора часа вокруг ломбарда круги нарезал, стыдно невозможно, гадостно, лучше бы дракон, честное слово. И часы жаль. И дедушку…

И вообще…

– Можно я у вас тут навсегда останусь, а? Пожалуйста. Никогда никого ни о чём не просил, а сейчас прошу, не могу я больше там. С драконами справлюсь, с умертвиями договорюсь, орков перебью, огров запугаю так, что никогда из Болота Забвения высунуться не смогут, не молчите на меня, пожалуйста, знаю я, что они вам житья в последнее время не дают. А вот это жить – дрязги эти, бумажки вечные, очереди в больницах, пластиковые бутылки и пакеты в лесах, нотариусы, супермаркеты… не могу. Совсем не могу. Никак.

– Будь смелым, – вдруг говорит Морган.

– Будь стойким, пожалуйста, мы не знаем, как это – говорить правду, когда больше всего хочется раствориться в воздухе, – вздыхает седой Виттариус.

– Будь сильным, – повторяет вслед за волшебником Сез. – Мы не знаем, как ходить каждый день на работу, заполнять документы, договариваться с людьми, которых очень хочется превратить в лягушку, а нельзя. Мы тут никогда бы не могли справиться с тем, через что пройдёшь там ты.

– Мы не знаем, как это – жить обычную жизнь, день за днём, – грустно добавляет Кайл. Мы только и умеем, что творить заклинания, побеждать драконов, спасать принцесс, ходить в походы и возвращаться из них, если повезёт, и не возвращаться, если не очень. Ни на что больше мы не способны. Без тебя.

Стоят вокруг тебя, смотрят.

Мы живём здесь потому, что ты живёшь там. Не будет тебя там, нас здесь тоже не будет. Внемирья не станет. Синих гор тоже. Ничего, что ты знаешь и любишь.

Ты – наша страна.

Смотришь на твои синие горы, над которыми восходит твоё солнце.

– Будь сильным, чтобы героям твоих сказок не пришлось жалеть о том, что они сражаются за тебя, – говорит Кейлин.

Тебя не завли Семен

Тебя вообще редко звали – окружающие давно привыкли, что после работы ты спешишь домой, стараясь нигде не задерживаться. Время от времени твоя начальница, грузная женщина, считающая себя очень тонким психологом, делала попытки тебя перевоспитать, упирая на коллективный дух и корпоративный этикет, но результатов воспитание давало мало, если не давало вовсе.

Дорога домой обычно не приносила радости – пыль, грязь, гудки машин, обычный час пик для тех, кто живёт в пригороде. Пробки, автобусная толкотня – надо успеть на электричку до дома. Пятница. Всем надо успеть. Обязательно.

Откуда взялся тот человек в чёрном плаще, ты не заметил. Голос был мягок словно бархат.

– Ты знаешь, сколько тебе осталось?

«Очередной проповедник очередной уличной секты», – подумал ты с ухмылкой.

– Сколько ни осталось, все мои, – Развернулся спиной ты.

– Два полных дня, – плюнуло в спину алым бархатом.

Ты вздрогнул, словно от порыва ледяного ветра и почему-то поверил. Сразу и безоговорочно, как не верил никому и никогда в жизни.

В тот вечер ты не лёг спать, как обычно. Помог уставшей жене искупать младшего сына, уложил старшего, вычесал свалявшегося кота. Ты долго сидел на кухне, выверяя путь и подводя итоги. Ты всегда считал себя неудачником и свою жизнь, нелепо и зря прожитой. Это в детстве так просто верить в сказки про драконов и приключения – вот, не позднее, чем завтра, прилетит волшебник на голубом вертолёте, и жизнь круто изменится к лучшему – тебе откроют, что ты и есть Тот самый, Избранный, и теперь ты должен… (спасти принцессу, найти сокровище, освободить страну и воцариться в ней, жить долго и счастливо, получить ключи от квартиры, где деньги лежат) нужное подчеркнуть.

А в жизни всё по-другому – чтобы добиться успеха, нужно ухитриться поступить в престижный вуз, пройти практику в развивающемся предприятии, остаться там работать, заработать на хорошую квартиру, машину, подземный паркинг, стать начальником, отрастить пузико и… тогда имеет смысл подумать о женитьбе и детях. Только тогда. Состояться. Достигнуть. Не упустить.

К сожалению, это было совсем не в твоём характере. После учёбы в вузе ты отправился в армию – «косить» было противно. После армии быстро женился на девушке, которую знал и любил давно, потому что знать и любить она больше не хотела, а хотела быть с тобой вместе. И потянулись трудовые будни, работа, вечера на маленькой кухне в съёмной квартире, разговоры, книги. Потом был переезд в другой город, подаренная родителями однушка, долгожданный сын, и через два года другой. И как-то само собой получалось, что добра к своим тридцати ты не нажил, карьеры не сделал, валютного счёта в банке не имел. Грустно, непоправимо грустно.

На столе лежала колода карт. Ты удивился, карт в твоём доме не водилось вовсе. Поднял глаза – перед тобой сидел, развалившись на стуле, незнакомец с остановки.

– На что играем, – вместо того, чтобы выставить наглеца из дома, спросил ты.

– На время, – с прищуром посмотрел на тебя он.

– Давай, – необычно легко согласился ты.

Незнакомец положил карту на стол. На карте была изображена роскошная машина с открытым верхом.

«Что за странные карты… и чем мне их бить?» – испуганно подумал ты.

Приглядевшись к тем, что были в твоих руках, ты удивился ещё больше. На них были совершенно непонятные предметы – вместо привычных пик, червей и бубнов на одной красовался какой-то рот, на второй маленькие руки, на третьей – чьи-то голубые глаза, на четвёртой – пук ваты, а на пятой и вовсе – сердце.

Уточнять правила игры было неудобно. Стараясь хотя бы выглядеть уверенно, ты выбрал листочек с голубыми глазами и твёрдо положил поверх карты с машиной. У незнакомца от удивления глаза полезли на лоб. Пробормотав что-то невразумительное вроде «такую мелочь и козырными», он бросил на стол новую карту. На ней был нарисован огромный чёрный офисный стол с дорогой техникой и кожаное кресло. Поверх этой ты положил листок с маленькими руками. Человек, сидящий напротив, потёр глаза руками:

– Вы уверены в своём выборе? Это очень крупная карта, не в моих правилах подсказывать Вам, но карьеру покрыло бы и что-то поменьше…

Не желая выглядеть дураком, ты ожесточённо замотал головой. «Надо заканчивать этот театр… всё равно ничего не понятно… ерунда какая-то… глаза, карьера, причём тут это всё?» – вертелось каруселью в голове.

Незнакомец недоумённо почесал в затылке и выложил поверх твоей карты листок с изображением горы долларовых купюр. Ты накрыл его картой со ртом.

Игрок вскочил, в порыве раздражения опрокинув стул…

– Да что это за олух! – закричал он, брызгая слюной. – Что это за идиот кроет машину взглядом младшего ребенка, карьеру объятиями старшего, а состояние улыбкой жены?

Ты же проигрался, и всё ещё этого не понимаешь!!! Крупнее этих – только карты Счастья и Любви, а они встречаются… да почти не встречаются, вот что!!!

Незнакомец плюнул на пол от досады.

Недолго думая, ты выложил две оставшиеся карты на стол.

Раньше ты никогда не видел, чтобы люди так резко бледнели. Белый как мел, как известковая скала незнакомец повертел в руках оставшиеся две карты и бросил их на пол. Они легли изображениями вверх – власть и известность твой противник приберегал напоследок.

Когда ты проснулся, в окна било весеннее солнце. На животе у тебя скакал, взбрыкивая розовыми пятками, годовалый сын. Старшего и жены не было видно, но из кухни доносился запах гренок и песенка Винни-Пуха. Начинались выходные – самое любимое твоё время.

В понедельник ты снова был на работе, но всё было совершенно иначе. Потому что на это всё иначе смотрел сам ты.

Шкаф Мики

У меня ничего нет, говорит Мика. Нет ничего, только шкаф. Самая моя большая ценность – это шкаф. Смешно? Да, пожалуй. Кому угодно может быть смешно, только не мне.

Мике сорок пять, и у неё есть огромный шкаф. С годами он становится всё больше и скоро начнёт открываться в пятое измерение, устало смеётся Мика, очень хорошо, если начнёт, потому что мне негде их больше хранить.

Негде больше хранить вот этот. Тяжёлое серебро кольчуги давит на плечи, этот мой самый любимый, пожалуй, говорит Мика, потому что рядом с ним мне позволено наконец быть собой. Это воин, это одежда воина, видишь, какой холодный металл, какая звенящая медь, кто бы слышал... Эту одежду я предлагаю немногим, потому что я ношу точно такую же сама, ношу её не снимая, и спать в ней же ложусь, печально улыбается Мика, тяжёлая слишком. Не каждый выдержит, козе понятно. Только избранные. И я. Но я не в счёт, я, считай, выросла в ней.

А это – отряхивает Мика пыль с тяжёлой плотной ткани, это – Защитник. Это чуть легче, чем воин, но тоже непросто. Это надо защищать меня всегда и везде – от бед, напастей, болезней, от себя самой, от приключений на мою бедовую голову и от разных людей, которые хотят со мной поговорить, а мне лишние знакомства и слова совершенно ни к чему, устаю сильно. Все мы, интроверты, такие. Чем меньше соприкасаемся с людьми, тем больше в нас жизни, а самое желанное времяпровождение – глубоко внутри себя с самим собой. После этого что в клетку со львом, что в аудиторию с тысячью слушателями – никакой разницы и вообще легче лёгкого, когда ты – это ты, все совпадения с тобой не случайны, оправданны и совершенно закономерны. Разрешены.

А это – тяжёлый чёрный плащ, лиловая кайма, бархатная полумаска – Чёрный Ловелас. Это тоже просто. Это – враг. Против него – бороться и сражаться, потому что он подкрадывается коварно, чтобы похитить кусок от моего сердца и сварить из него борщ. Сказать по правде, почти вся эта одежда – враги. Те, которые, не соперники, смеётся Мика.

Джинсы и кеды, футболка-разболтайка, рюкзак со сказками – это друг.

Такой человек, которому можно всё рассказать, и который поймёт рассказанное с полуслова, включится в тональность, найдёт нужные слова для ответа. С которым можно пройти сотни тысяч дорог и никогда не устать, потому что кашу на привале вместе (вот котелок), и в дождь под одним плащом (вот плащ), и в солнце делить радость ровно пополам. Это самая новая одежда, она редко одевается.

Каждый раз, когда мне встречается кто-то незнакомый, я внимательно смотрю, говорит Мика, – какая одежда подойдёт именно ему. Сейчас я ошибаюсь гораздо реже, чем в юности, там я постоянно путала друзей с просто людьми, защитников с ловеласами, ловеласов с воинами, а воинов с инквизиторами. Хохот был просто, а не жизнь. Сейчас я умнее и старше. И почти не путаю, хотя и случается.

У меня нет ничего, только шкаф, говорит Мика, заваривает чай в глиняной кружке и идёт наводить порядок. Часть вещей давно пора выбросить – вот серую длинную хламиду – это мудрый и добрый наставник Виттариус, лет пятнадцать их уже не встречала, впору самой надевать, пожалуй. Нет, не выброшу. А то вдруг. Вот и пальто охотника за душами совсем моль изжевала, сыплется серой пылью.

Всё хорошо, да только так случается, что одежда эта на людях горит и трещит по швам, не подходят люди к моей одежде. Во что бы я их не одевала, что бы я о них не думала, только у каждого своя история и свой огромный мир за плечами – даже у тех, что бродят здесь тенями и всё себе запретили: хотеть, жаждать, выражать эмоции, испытывать глубокие чувства, думать сокровенные мысли – да так качественно, что запретили себе самого себя. И на них тоже горит, беда просто.

И тогда я быстро-быстро сдёргиваю с них свою одежду, пока не испортилась, бегу домой, блокирую их везде, стираю из памяти телефоны и лица. Ухожу на дно, прячусь в шкаф, зарываюсь лицом в пахнущие родным вещи и плачу.

А вы разве иначе живёте, а?

Красная Шапка

– Выступаем на рассвете, – она надвинула красный капюшон на самые глаза.

Красная шапочка вот уже как десять последних лет считалась самым жестоким (и дорогим) наемником в округе. Враги шептались за её спиной, что это случилось после смерти её престарелой родственницы. Якобы она забрала с собой в могилу сердце своей внучки.

Как бы то ни было, Красная шапочка бралась за самые мерзкие и отвратительные дела, за которые не брался даже самый отъявленный головорез Крайних пустошей.

Вторую неделю лил дождь, дороги развезло, и, шлёпая по лужам, Красная шапочка проклинала самыми грязными и мерзкими словами тот день, когда согласилась поймать этого мальчишку, сына графа. Какое её дело до семейных дрязг, ну, надоели сыночку постоянные придирки отца, беспочвенная ревность графини-мачехи, подался в разбойники. А может, просто нашёл себе лес и потерялся в нём, как говаривали на её родине. Эка невидаль.

Шапочка вытерла рукавом нос и подобрала волочившийся по грязи подол. Месить глину предстояло ещё несколько часов, на горизонте медленно проявлялся лес. В этом лесу, по последней наводке, мальчишку видели в прошлый раз.

В лесу оказалось неожиданно сухо и чисто, видимо, густые кроны деревьев не пропускали морось.

– Всем разойтись, – заорала Шапочка во всё горло, – искать парня. Найдёте – ко мне, живым.

Рыжий Лис и его подруга Белая Зайчиха отправились на север, Чёрный Бурундук с Красным Бобром – на юг. Сама Шапочка спустилась вниз, к лесному ручью. В холодной осенней воде неспешно плыли жёлтые и красные листья, и Шапочка невольно замерла, удивлённая внезапной красотой леса.

На серебристом мху, у самой воды, подложив котомку под голову и подобрав под себя тощие долговязые ноги, спал ребёнок. Тьфу, одёрнула сама себя девушка, какой, к чертям, ребёнок. Спали мои сто франков, да.

Вытащив из колчана стрелу с зелёным оперением, Шапочка осторожно натянула тетиву и стала подкрадываться к спящему. Попробует удрать – голову ему отстрелю – молча пообещала она себе.

–Эй, парень, вставай, хватит дрыхнуть, – Шапочка грубо потрясла мальчишку за плечо.

Парень вздохнул, сладко потянулся и открыл глаза. То есть глаз. Второго у него не было.

– Вставай, пойдешь со мной.

– К отцу? – мальчишка сжался от ужаса в комок. Не пойду к отцу. Ни за что, убивай здесь. Какая разница-то…

Связать и тащить его на себе, прикинула начинавшая злиться Шапочка, долго и муторно. Орать – не услышат, ручей-то в овраге. Чтоб тебя, придётся, разговаривать, с ужасом поняла она.

– К отцу, куда ж ещё. Они с матерью твоей с ног сбились, обыскались тебя. Не убьёт он тебя, с чего бы, все вы такие – убьёт, убьёт, всыплет тебе горячих, стоя пообедаешь с недельку, и делов-то.

– Да нет, вздохнул по-взрослому парень, – не обойдётся поркой. Мачеха моя на сносях, стало быть, скоро разрешится наследником, и я ей – помеха. Она давно уже отца против меня настроила, я знаю. Убьют они меня, как пить дать, убьют. А я не хочу во дворце умирать – там, знаешь, моя няня живет, старенькая. Она души во мне не чает, всё на чай с баранками зовёт и самые вкусные конфеты для меня бережет. Не хочу, чтобы … парень поперхнулся словами – не хочу, чтобы она видела, как меня убивают. Второй раз он не промахнётся, – мальчик легко коснулся пустой глазницы.

В носу предательски защипало. Чёрт с тобой, чёрт с твоим папашей и с сотней франками тоже чёрт!

Красная Шапочка медленно опустила лук.

Подала руку.

– Пойдёшь в банду ко мне? Как звать тебя?

– Няня Волчонком звала.

– Серый Волк будешь, значит. Вставай с земли, холодно. К нашим пойдём, на завтра ещё одно задание есть.

Феечки

В магазинах свадебных платьев водятся маленькие феечки.

Росточком они небольшие, с ладошку, наверное. Полупрозрачные и нежные, разноцветные, сиреневые и желтоватые, просто прозрачные, зелёные. Тонкие слюдяные стрекозиные крылышки и большие голубые глаза.

Они прилагаются бесплатно к каждому свадебному платью, и по их цвету очень легко отличить, сколько им жить осталось.

Жёлтые – самые многочисленные и кратковременные, обычно они и до первого совместного утра новобрачных не доживают. Ломают свои крылья где-то на взлёте, их не особенно замечают в потоке поздравлений, подарков, конвертов с деньгами и дежурных конкурсов.

Бирюзовые феи обычно живут дольше, дней тридцать, и в самом конце медового месяца пол усеян ломаной слюдой крыльев. Молодой жене приходится изрядно помахать веником и пройтись пылесосом, чтобы избавиться от остатков.

Зелёные держатся ещё дольше, года три могут протянуть. Хитрые – забиваются умирать в самые дальние уголки квартир, под мойки и раковины, в щели между плинтусами и полом, не сразу и найдёшь, разве что по тяжёлому сладкому запаху разложения.

Сиреневые – феечные долгожители. Могут годами жить, но тут нужно некоторое умение. Желательно сиреневую феечку отловить как можно раньше и поместить её в стеклянную банку или клетку. Оную банку следует спрятать в тёмное место. Отлично подойдёт старый гараж, верхняя полка стеллажа или антресоли со старым барахлом. Кормить сиреневую феечку нужно только тщательно перемолотыми сушеными иллюзиями. Лучше розовыми, конечно, но и серебристые тоже подойдут. Поить дистиллированной водой. Главное – не допустить столкновения такой феечки с реальностью, рассыплется.

Я не хожу в свадебные магазины, потому что не могу видеть, как они роятся вокруг платьев и как бьются в витринное стекло. Каждая из них очень хочет, чтобы выбрали именно её платье, вот и мельтешат вокруг покупательниц, покусывают за локти в нетерпении, дуют в макушку и тоненько пищат.

Рано или поздно они все погибают, и на их место приходят совсем другие существа, зубастые, хищные, с прочным хитиновым покровом.

Но это уже совсем другая история, не для слабонервных.

Она, дракон

Когда идёшь домой с одной своей работы на другую и по дороге дорабатываешь, то никакой работы, конечно, не получается.

Потому что вот тут за углом внезапно обнаруживается целая белая башня, в которой, понятное дело, живёт прекрасный дракон по имени Принцесса.

Назвали дракона так родители, которые хотели для своей дочери самой лучшей, по их мнению, судьбы и прекрасного рыцаря в придачу, а то, что она дракон из драконьего племени, жрёт сырое мясо на завтрак, обед и ужин, плюётся огнем и наводит всяческий ужас на ближайшее окружение – про это как-то забылось в пылу придумывания имени и всего-того-чем-она-будет-когда-вырастет.

Со многими родителями и не такое случается, что уж тут говорить.

Так что пришлось прекрасной Принцессе (ну а как может не быть прекрасным сильное крылатое существо в чешуйчатой серебристой броне), выстроить себе замок недалеко от самого сердца Города, посадить плющ у стен и запереть себя там, чтобы назойливые родственники от неё отстали – когда уже замуж, хоть для себя бы родила, часики-то тикают.

Впрочем, совсем же очевидно, соображаю я, глядя на то, как пробивает асфальт нежный пушистый одуванчик.

Совершенно очевидно же, что вот уже целую неделю по вечерам, обернувшись для верности человеком, закутавшись в тёплую чёрную мантию и крепко зашнуровав кеды, прекрасная Принцесса бегает гулять с тем самым чудесным мальчиком-археологом, который приехал ненадолго из Томска, чтобы помогать раскапывать Херсонес. Рассматривает с ним пули, кости, черепки от глиняных амфор, а дома, забравшись в родительскую библиотеку и придерживая страницы древнего фолианта хвостом, читает ему вслух старинные тексты по телефону. Слышно тебе? А? А сейчас как?

Что случится, когда мальчик обнаружит, что прекрасная Принцесса способна быть прекрасной нежной девочкой только в ресурсном состоянии, я пока не знаю.

Но и не тороплюсь узнать, у меня таких прогулок ещё тысяча тысяч, думаю я, и неторопливо поднимаюсь в небо.

Серебристые драконы – это круто, конечно, закладываю вираж над городскими крышами.

Но и мы, пурпурно-лиловые, тоже очень даже хороши.

Истории

(читать голосом Николая Дроздова)

На самом деле, создавать истории вовсе не так сложно, как принято думать.

Первое. Найдите подходящее время. Лучше всего ловить истории рано утром, сразу после восхода солнца, когда они ещё сонные и неповоротливые, лежат в тени деревьев или отдыхают на лавочках среди мраморных львов и грифонов, вытянув лапы и свесив голову на ступени. Так же истории (в гораздо большем количестве) бегают по Городу вечером. Необходимо учитывать, что вечерние истории намного более проворные и шустрые – только отвлечёшься на парочку развесёлых подростков, хохочущих на Большой Морской, так история сразу и норовит шмыгнуть в ближайшую подворотню и затаиться в сиреневых вечерних сумерках.

Ловить историю следует за хвост, предварительно убедившись, что в данном хвосте отсутствуют шипы или иглы.

Второе. Пойманную за хвост историю следует осторожно разглядеть. Обычно дикие истории редко бывают оформлены. Внимательно рассмотрите, где у Вашей голова, сколько у неё щупалец, есть ли руки, ноги, и какое количество глаз она успела отрастить. Сделать это непросто, потому что все пойманные истории верещат и отбиваются от рассказчика, а некоторые норовят побольнее ухватить его зубами. Уделите особенное внимание её сердцу – это пригодится Вам на следующем этапе.

Никогда. Слышите?! Никогда!

Не переделывайте характер. Если это хищная, острая и страшная история, просто подстригите ей когти, но не вздумайте отпиливать ей клыки или обрезать крылья. Такие истории не проживут долго, вот увидите.

Третье. Самое важное. После того как Вы поняли, какая история попала к Вам в руки, приступайте к огранке. Осторожно отделите от истории всю шелуху и свалявшуюся шерсть. Сформируйте недостающие конечности. Если она попутала себе части тела, аккуратно поставьте всё на свои места, внимательно наблюдая за соединениями, потому что когда Ваша история взлетит (начнёт ходить, поползёт – нужное подчеркнуть), отваливающиеся по ходу движения конечности – это последнее, что Вам нужно.

Если история вдруг начнёт выворачиваться наизнанку, просто отойдите и не мешайте. То, что Вы увидите дальше, превзойдёт Ваши самые смелые ожидания, поверьте.

Четвёртое. После того как Вы убедились в том, что Ваша история готова, её следует отпустить погулять до утра. Вернувшуюся с прогулки историю проверьте ещё раз – конечности работают так, как нужно, неровности отсутствуют, глазки смотрят, хвост метёт землю, сердце стучит. Очистите историю ещё раз от налипшей за время прогулки морской гальки, вздохов влюблённых, собственных разочарований, лишних местоимений и причастных оборотов. После этого историю можно отпускать совсем.

Пятое. Отпустив историю в лес, горы или синее море (некоторые умудряются отпускать одновременно), будьте готовы к тому, что через некоторое время она одичает и перестанет быть тёплой и Вашей. Встретив её снова, Вы с трудом узнаете свой собственный труд. Это нормально, не трогайте её.

И последнее. Шестое.

Не будьте сильно удивлены, когда поймёте, что каждому встречному грамотному существу, Ваша история рассказывает себя каждый раз по-новому.

Помните: хорошая история рассказывает не себя, а читателя.

Не мешайте ей. Свою работу она знает.

Древний Херсонес

Сегодня это розы.

На рассвете я выхожу в сад и срезаю тонким лезвием плотные стебли. Три тёмно-красные, бархатные, бордовые – как старые пыльные портьеры у изголовья моей кровати. Одну девственно-белую – как снег на моих родных предгорьях ранней осенью. Она распустится только к вечеру, мраморные тугие лепестки, сочная зелень листьев. Только к вечеру, раньше нельзя, провожу по свёрнутым лепесткам морщинистой маленькой ладошкой я. Не магия, скорее просьба, даже никто из моих ничего не заподозрит, не то что из внешних. Те и вовсе мимо пройдут, мазнут взглядом по старухе в рваном пальто у перехода. Стоит, цветы продаёт, ничего особенного. Договариваться с цветами не запрещено. Так-то.

Я очень старая, старее, чем это море и эти холмы. Гораздо старее, улыбаюсь я, вытягивая из плетёной корзины сиреневую ленту. Именно сиреневую сегодня, и никак иначе. Связываю ей букет у основания, раз, два, три… нет, пожалуй, два достаточно. Больше не надо, от трёх у неё может сильно заболеть голова наутро, а мне нужно совсем не это.

Накидываю на плечи застиранный тонкий плащ. Розовое пластиковое ведёрко, вода заготовлена заранее, в ней капли ниагарского водопада смешаны с солёной водой из сердца самого чёрного из морей на свете и слезами снежных барсов.

Коричневый плащ на плечи, ноги в белые босоножки, розы в дурацкое пластиковое ведро, сердце обратно в грудную клетку, сиди, бестолковое, всё будет хорошо, так же хорошо, как и вчера, не хуже, чем позавчера, и уж точно значительно лучше, чем может быть завтра. Это я машинально, ухмыляюсь в лицо своему отражению в потемневшем от времени зеркале в прихожей, так за годы работы привыкла просчитывать вероятности, что и сейчас делаю это автоматически. Ну, почти автоматически, да.

Он встречал меня на своих старых Жигулях прямо около ж/д станции. Прямо на самой ж/д станции, я не знаю, кто ему разрешал там останавливаться, может, никто. Но он останавливался, парковал свои старые Жигули прямо у деревянного старого домика. Вход занавешен плотными лентами из прозрачного пвх, внутри маленькая будка с железным оконцем, три колченогие скамейки. Впрочем, кто его знает, что там внутри на самом деле-то, я там никогда не была. Сразу с разбега врезалась деде в пузо, хохотала, и знала наверняка, что школа кончилась, начались каникулы, и вообще, всё самое чудесное и волшебное, что только может быть со мной этим летом, замерло на пороге и просто не решается войти. Пока не решается.

Вот оно значит как, ухватываю гладкий серебристый поручень прибывшего на остановку автобуса. Вот какой твой деда, ну и ну, повезло ж тебе, девочка-для-которой-розы. Не у всех такие. Подтягиваюсь и повисаю, вперёд и вверх, скалюсь в ответ на предложенную руку помощи, у всех оно разное вперёд и вверх, это точно. У меня сегодня такое, ничуть не хуже и не слабее, чем твоё, поверь мне, лапушка, и не ошибёшься.

Автобус неторопливо пыхтит, пробираясь по узким улочкам, протяжно тормозит на каждой остановке, люди заходят и выходят, сажают детей на колени, запихивают под сиденья набитые снедью сумки, болтают по телефону. Смотрю в окно на серый пыльный весенний город, скоро, совсем скоро Небо прольётся дождями, и ты проснёшься к летнему сезону. Привычно сканирую обстановку: гнев, раздражение, жажда власти — это всё в пределах нормы, по правую сторону. В конце автобуса в воздухе плавают синие огоньки — это двое подростков устроились в самом углу. Локоть в локоть, колено в колено, рука в руке, одно дыхание на двоих — тычут пальцами в проплывающие мимо старые домики, обсуждают маршрут на день. Хорошее дело, молодое. Ловлю мимоходом брошенный взгляд — это взъерошенный мальчишка в белой футболке и коротких джинсовых шортах, выгоревшие на солнце пряди волос смешно топорщатся на затылке. Нет, не старая, улыбаюсь ему я, просто вечная. Вздрагивает, отводит взгляд. Определённо что-то есть, стоит присмотреться позже, запоминаю его на всякий случай.

Выходить мне у ЦУМа, сегодня я нужна именно там. Я уже давно научилась видеть их – горящие стаи светляков на карте Города, каждый день они разные. И всегда в разном количестве, иногда и до пяти доходит, попробуй успей. Впрочем, успеваю я всегда

Как и сегодня. Выгружаю из автобуса пластиковое ведро с единственным букетом.

Ну вот так, да. Встаю между продавцом редиски и огурцов-помидоров, привычно здороваюсь, опускаю глаза, прикрываю веки. Иначе не увидишь, как ни старайся. Сначала только темнота, но я терпелива, иначе нельзя. Тени людей проплывают мимо, как снулые неповоротливые рыбы в течении реки — из магазина, в магазин, на остановку. Вечные маршруты. Неизменные.

– И тогда я ей говорю, ты что не понимаешь, что она у тебя ненормальная? Кто так делает-то! Свадьба же, один раз живём, а у неё десять человек гостей приглашённых и ни одной фотографии в Инстаграме! Ни одной, ты представляешь, Том? Ну разве нормальная?! И я ему говорю, одумайся, брат, разве это де…

– Нет, картошки отвари. Рыбу я возьму, помидор тоже. Отвари картошки, вылези из-за компьютера, слышишь? Чтобы, когда я приехала, картошка уже была. Сейчас выле…

– С Олей и с Машей. Отпустишь? С Олей, в одном классе учились, она позади меня сидела и на русском все диктанты списывала, ну, помнишь, Оля, белобрысая такая…

– Нет, я не хотел. Нет. Нет, я так не думал. Нет. Да, совпадение, нет, не случайное. Случайных и не бывает, уж кому как не тебе знать об этом.

Высокий парнишка останавливается ровно напротив меня, лезет за серебром в карман потёртых синих джинс. Чёрные густые волосы заплетены в косу, болтается кончик косы аж у лопаток. Я открываю глаза и встречаюсь с ним взглядом, холодный серый лёд против чёрного огня. Говорить ничего не надо, таким как он всё бывает понятно и без слов. Уж что там они слышат, то ли шорох гальки на дне изначального океана, то ли шёпот ветра в кронах вековых деревьев, но слова им точно не нужны для того, чтобы понимать, что происходит и куда это ведёт. Куда нам до них, к сожалению…

– Сто пятьдесят, говорю я. Кажется, даже не утруждаю себя произнести это вслух, совсем расслабилась, старая.

– Не старая, а просто вечная, – спокойно поправляет меня парень, протягивая мне зелёную мятую бумажку. На бумажке кружат чайки и кричит чаечным криком сердце Города, кто услышит, кто придёт, кто останется со мной насовсем… – Сдачи не надо, спасибо. Доброго Вам вечера.

Я киваю. И вам. Вам обоим — доброго. И тебе, сильное и смелое существо, и твоей девочке-для-которой розы.

Ты уходишь, я смотрю тебе вслед. Как только она увидит тебя, говорю я, ей станет легче. Как только ты протянешь ей розы, две багряные – как старые пыльные портьеры у изголовья моей кровати и одну девственно-белую – как снег на моих родных предгорьях ранней осенью, чёрный наконечник стрелы выйдет из её сердца. Как только она вдохнет сладкий томный запах цветов, которые наслаждаются своей красотой и никуда не торопятся, кровь из раны перестанет течь, а сама рана начнёт затягиваться. Очень быстро. Быстрее, чем обычно, вот увидишь. Иначе и быть не может, когда срезаешь розы в своём саду на рассвете, поишь их каплями ниагарского водопада, смешанными с солёной водой из сердца самого чёрного из морей на свете, и слезами снежных барсов.

Я выливаю на землю воду из пластикового ведра, пей, Земля, тебе нужнее. Вприпрыжку бегу к троллейбусной остановке, вот уже подходит мой «чирик», конец мая, тёплый южный вечер, школа кончилась, каникулы только начинаются, и всё самое чудесное и волшебное, что только может быть со мной этим летом, замерло на пороге и просто не решается войти. Да и деда мой дома, наверное, совсем заждался меня.

Город и его сказки: сердце Города

Лето уходит из Города, морской солёной водой облизывая городские ступени, плывёт пена летних вечеров, протяжный долгий зной июльских дней, прозрачные платья легконогих девушек, загорелые плечи, стремительно тающее на солнце мороженое.

И кажется, вот только что ты бежал-летел-спешил скорее затолкаться в переполненную маршрутку, доехать до моря, оставляя позади недоделанные дела и нерешённые проблемы, отсекая их от себя – не сегодня, завтра, с новыми силами, обязательно, сегодня только я и ласковая плотная вечность, звенящая гулкая глубина, шорох гальки и солнечные лучи, простите меня, проблемы и заботы, я ненадолго, правда-правда. Успеть посидеть на камнях Херсонеса, послушать Лодью, поболтать со своими, поймать последний автобус из Ялты, ничего, высплюсь позже, какие наши годы.

Убираться в хостеле дважды и трижды за день, отвечать на бесчисленные вопросы по телефону и очно, слушать новые истории, рассказывать новые истории, становиться новой историей самому... А после работы бегом на пляж, да не на галечную Омегу, а на злые и чёрные колючие камни, потому что там открытое море и прохладный ветер, и часы показывают, если не врут, что два часа на поплавать в своё удовольствие у тебя есть, а потом будь добра, умница, бегом на остановку и домой, печатать свои распечатки и готовиться к урокам, на это у тебя час с хвостиком, потому что после часа с хвостиком ты выбегаешь в холмы с зелёным рюкзаком за спиной, обедать в процессе подготовки, а спать как-нибудь сильно потом.

Проводить детей к дедушкам-бабушкам, и встретить их, повзрослевших, отъевшихся и загорелых. Ночевать в коридоре хостела на раскладушке, в окружении чужой обуви и надежд, выходя на работу через сутки после предыдущей смены, отвечать на ночные звонки – простите, прямо сейчас ничего нет, бронируйте, пожалуйста, заранее. К сожалению, не за что.

И вдруг, на середине очередного динамического разворота – лететь-бежать-успеть-жара – споткнуться взглядом о школьную ярмарку – белые передники, россыпь тетрадей. Коробки с ручками.

Отыскать и натянуть вечером тёплую байковую кофту. Затопить эту ужасную печку, которая не стала топиться лучше от того, что крымские строители уронили в печную трубу молоток.

Посреди ночи проснуться для того, чтобы прикрыть балконную дверь и поглубже нырнуть в пуховое одеяло.

Неспешно пройти по парку, кружатся листья, ложась на зеленеющую траву, тени от деревьев ползут по земле, камень городских стен отдаёт накопленное за лето тепло.

Ты не можешь вернуться и остаться. Ты не можешь уйти и всё переделать. Ты можешь только выбирать, в каком направлении ты будешь продолжать движение.

Сердце Города замедляет ритм.

Глубина Города

Асфальт идёт трещинами под моими ногами.

Из трещин растёт серая трава, дрожит на холодном ветру, забирает мои слова себе. Хорошая трава, хорошо, что тебя много, не подавиться бы мне моими словами, горчат полынью на языке, обдирают осколками рот. Нет, никто не слышит, это для меня слова, для меня и моего серого каменного неба.

Ветер пронизывает насквозь.

Обдирает кожу с рук, наждачной бумагой проходится по лицу, где-то тут был смысл, говорю я, ещё на прошлой неделе был, точно был, да, я видела. Удрал куда-то и следов не оставил, помнишь, как мы с тобой, папа, зимой на лыжах в тайгу ходили, и ты учил меня различать следы на снегу? Это ходила лисичка, видишь, цепочка следов, аккуратно ходит лиса, ставит лапки след в след. А это сова охотилась на мышь, видишь, мазком каким перья на снегу отпечатались? А это вот куропатка ходила, пушистые лапки у куропатки, как у котика. Я видела такие, да, когда нам в подарок куропатку принесли, и ты её, папа, на балконе ощипывал. Ушёл на балкон, чтобы никто не видел, что тебе её жалко, куропатка была нужна к праздничному столу – у младшей сестры как раз день рождения, конец ноября, тяжёлая длинная северная зима. Так вот, смысл, папа – это гораздо хуже куропаток и лисиц, когда он удирает, то вообще не оставляет следов и совершенно непонятно где его искать. Кто-то предполагает, что в кабинете у психолога, но я не особенно верю этим охотникам за человечьми душами. У них там свои смыслы, а мне нужен мой, единственный. Когда он ко мне вернется, я, пожалуй, улучу момент и намажу ему пятки салом, чтобы больше не удирал.

Сухие листья летят прямо мне в голову, я стою зажмурившись, и пытаюсь вспомнить, что я тут делаю. Шла на рынок за мясом для борща, сегодня выходной, и я с утра решила, что сварю его, душистого и горячего, целую огромную кастрюлю, чтобы всем детям хватило. А потом меня накрыло. Вот этим. Провалиться в ту часть Внемирья, где нет цвета и воздуха на половине дороги из дома к рынку – это уметь надо. Я успела забыть, что такое случается. Слишком давно в последний раз было.

Дождевые капли текут по моему подбородку.

Солёный дождь сквозь пепельные солнечные лучи, если я не успею выбраться в ближайший час, дальше будет значительно хуже. Плохо понимаю, где рынок и где дом, плохо вижу дорогу сквозь солёную мутную пелену, просто бреду наугад и вперёд, я – мама двоих детей, у меня есть дом, в который надо вернуться, бурчу себе под нос, ни зачем, не надо сейчас об этом, просто вернуться, кто я и как меня зовут, нет, меня так не зовут, меня зовут как-то, я забыла, когда хотят, чтобы я сварила борщ, за которым я и пошла, пока сюда не провалилась.

Стена. В сумерках белеет кирпичный дом, прохладные плиты инкерманского камня. Уткнуться носом в пыльный камень, молча выть. Скажи мне, что Ты со мной, Лев. Скажи мне, что Ты – со мной, никогда меня не отпустишь, ни за что меня не оставишь, что я нужна Тебе вот такая, какая я есть, вся и целиком, с моим путанным прошлым, суетным настоящим и совершенно неопределенным будущим. Скажи мне что там, на той стороне тёмного времени, есть Ты. Что я иду не зря, что я сама – не зря. Скажи мне так, чтобы я Тебя услышала.

Нет, с неба не ударяет гром. Сумерки не становятся ясным и солнечным воскресным утром. И я даже не вижу Его, не слышу Его шагов. Вместо этого проваливаюсь ещё глубже, да так резко, что уши закладывает от давления. Там, на большой глубине нет ни воздуха, ни ветра, ни солёного дождя.

Тихо так, что я слышу, как Он дышит – мерно и ровно, как бьётся сердце, уверенно и радостно, как ходит волнами густая прохладная шерсть. Я не могу быть рядом, как ты просила. Я могу быть. Глубоко. Я не могу не оставить, потому что забрал тебя Собой и в Себя очень давно, очень, ты и не помнишь даже, задолго до твоего рождения. Я не могу тебя не отпустить, потому что Я и ты – это сплав. Я не могу встретить тебя на той стороне, потому что Я иду вместе с тобой каждый шаг, не пропуская ни одного.

Слушай... Слышишь?

Слышу.

Потом будет дорога на рынок, которая кинется прямо под ноги, проглядывающее сквозь тучи солнце, тяжёлый рюкзак на плечах, три килограмма сладких осенних крымских яблок в прозрачном пакете. Вечерние посиделки на маленькой уютной кухне, где есть бумажная книжка на коленях, настольная лампа на подоконнике и булькающий в кастрюле борщ. Где снова есть я.

Осень города

Осенью город становится прозрачным.

С платанов облетают листья, растёт новая зелёная трава, воздух холоден, солнце устало от летней жары и наполняет пространство между деревьями топлёным золотом.

Бегу утром на работу и удивляюсь – до чего в городе много света. Навстречу спешат стайки школьников, батюшка в рясе и с рюкзаком, двое взъерошенных подростков в мантиях (кажется, так называются эти свитера с длинной полой), смеются, кутаются в шарфы, шутка ли – все время +40, и тут на тебе, рубильник вниз, в положение «лето выкл».

Улыбаюсь отражению в витрине, машу рукой манекену Соне, сегодня она раскрасавица, в красных штанишках и кофточке, каштановый парик задорно завивается, и Соня явно радуется наступающему дню. Хорошо, думаю я, наверное, вот так, любить свою работу – стоять в лучах холодного осеннего солнца, разглядывать проходящих мимо людей, улыбаться ветру с моря, набережная совсем рядом.

Одного не хватает – выйти вечером после работы, тряхнуть кудряшками и пойти пить кофе с круассаном в кафешке на Лазарева, да угнездиться за уличным столиком, поднять воротник пальто, чтобы никто не заметил пластиковой хитрой улыбки, греть тонкие пальцы о кружку с кофе и придумывать себе всякие истории о людях, которые спешили сегодня мимо, останавливались, разглядывали мои одёжки, показывали пальцем на ценники, примеривали мысленно на себя, а одна не стала ничего разглядывать, на бегу в глаза заглянула, хмыкнула и дальше побежала, даже страшновато стало, вдруг догадалась, хотя с чего бы...

Галька

Упасть на холодную крупную гальку, а ноги положить на тёплую мелкую. Вытянуться, сунуть под голову рюкзак. Выходной должен быть выходным, думаешь ты, смотришь на волны, ветер, чаек, на Фрая и яблоки, на термос с горячим крымским чаем и на секунду прикрываешь глаза.

Просыпаешься ты через час, солнце на несколько сантиметров ниже. Чудесно, думаешь ты, садишься, скрестив ноги, наливаешь дымящийся чай в крышку термоса. Крымские травы пахнут солнцем, горами, вечностью. Пахнут просыпающимся в горах солнцем, самый удивительный запах на земле. Такой, какой нужно.

Смотришь на море, слушаешь, как оно перекатывает гальку. Как оно никуда не торопится, и вспоминаешь, зачем ты здесь, в Городе Славы, Севастополе.

Только шум прибоя и ритм твоего сердца. Холодный ментоловый ветер и палящие лучи солнца. Страницы непрочитанной книги и спокойствие, которое поднимается из твоих глубин, медленно-медленно, очень протяжно.

Белые собаки с бирками в ушах, купающиеся люди. Абсолютная твоя тишина в пении прибоя, люди – тени, мир – декорации. Море – главный актёр, и ты – его любимый зритель, за твоей спиной свежие розы и ладони твои полны аплодисментов.

Кто там сказал тебе, что нужно быть проще и не плавать так глубоко? О да, конечно.

Тени становятся синими, солнце ныряет в солёную воду, устало от своей жары. Понимаю тебя, солнце, и мне пора собираться. Остатки яблок едут домой в рюкзаке, термос наполовину пуст. Фрай почти не читан, прости, радость моя, пение моря оказалось сильнее.

Обратная дорога удаётся на славу: в тесноте катера парень на гитаре играет Би-2 и поёт, где вас таких делают, таких, что хотят петь – и поют. Гладь моря отсвечивает вечерним серебром, чайки-поплавки и семья на холме выпускает из рук драконов – оранжевых, радостных, радужных.

Темнеет небо, город светится инкерманским камнем, говорит музыкой уличных музыкантов, десятками огней и сотнями распустившихся цветов. Идти по набережной, плыть сквозь город, лететь над крышами. Группа крови на рукаве, пряная смесь масел и трав, ритм барабанов. Музыканты поют, певцы настраиваются. Город течёт своими ритмами, подсвечивает небо огнями, топит огненный шар солнца в море.

И ты точно знаешь, наверняка.

Счастье – в двух шагах отсюда.

Направо – второй поворот, и прямо, пока не настанет рассвет.

Никак иначе.

Голос Города: Севастополь

Под самое утро пришла тоска, без звонка и без стука пришла, бросила пиджак на спинку старого стула с одной ручкой, расположилась как у себя дома. Да кому ты нужен, улицы и арки, ступени и камни, они приезжают летом, шатаются радостными шумными толпами вдоль и поперёк, бросают окурки в воду у причала, восхищаются белизной стен, ругают за грязь, выясняют, чей ты, грызут семечки и покупают горячую кукурузу на твоих пляжах. Они уезжают осенью с первым дуновением твоего северного, оставляя за собой мусор на обочинах, бутылки на морском берегу и пустоту на улицах. Последнее, скалится тоска, кажись, страшнее всего, не? Попытался сделать вид, что не замечаю её, занялся утренними делами.

Продул как следует дворы и закоулки старого города холодным ветром, выгнал пыль и грязь на главные улицы, там её легче убирать. Пустил по булыжным мостовым жужжалки-машинки, они у меня совсем недавно появились, очень мне нравятся. Забавные такие, деловитые, неторопливо ползут по улицам, крутят жёлтые щётки, собирают в кучи осеннюю листву и пыль, запихивают их порциями в железный машинный рот, сыто урчат и ползут дальше. Труженицы мохнатые. Хорошо, что придумал.

Дотронулся прохладной ладонью до колоколов церкви, потёк по тёмным предутренним улицам колокольным звоном, проверено, мин нет. Помню я тебя, молодого и зелёного командира взвода 370 сапёрного батальона 216 стрелковой дивизии Колю Ильина, сапёр, говоришь ты, ошибается в жизни всего один раз, а я ошибаться вовсе не буду. Больше трёхсот снарядов разминируешь со своим взводом, ни одного человека не потеряешь, сам уцелеешь, до сих пор жив, курилка. Уедешь. Уедешь, но не забудешь меня, часть сердца своего здесь оставишь.

Вздохнул глубоко, потянулся, поднял и опустил стену солёной морской воды у Памятника затопленным кораблям. Гордая птица расправляет крылья над тем, что осталось от моего флота. Течёт вода по плитам набережной стекает струйками в море. Силистрия, Уриил, Селафаил, Три Святителя и Варна, шуршит, перекатывая слова, морская галька глубоко на дне, это корабли такие, а фрегаты назывались Сизополь и Флора.

Мачты над водой, целый лес из мачт, поёт морская пена, словно из меня в одну ночь вырос лес, настоящий лес, поднялся над моей водой, зашелестел остатками парусов. Матросы, бубнят себе под нос холодные булыжники у подножия памятника, матросы, просоленные и продубленные всеми ветрами четырёх сторон света, плакали как чайки над городом, расстреливая собственные корабли, плоть и кровь. Плакали, стреляли, и ушли на бастионы дальше город защищать, не могли иначе. Здесь никто иначе не может, ползёт белая пена обратно в море. Учти, пожалуйста, девочка. Не готова свои корабли топить, нет навыка мины голыми руками из моих стен доставать, нечего и мечтать даже о том, чтобы поселиться здесь.

Выходит из дома в самом моём сердце, считает ступени и лестничные пролёты, показывает язык своему отражению в потемневшем зеркале на первом этаже, засовывает в уши наушники-втулки, ей так себя лучше слышно, себя и меня заодно. Делает шаг, второй, я бросаю ей под ноги ворох листьев и пускаю горсть солнечных зайчиков на стену. Улыбается в ответ, доброе утро, говорит, Город, сердце моё. И я тоже скучала. Никуда не уеду, где там мои корабли и твои мины...

И тоска уходит. Как будто и не было её. Совсем.

Люди Города

Когда утро начинается с крепкого варёного кофе, это славно. Особенно, если это воскресное утро, на часах начало первого и к кофе прилагается одно пирожное южная ночь с жёлтыми звёздочками. Тогда можно забраться на высокий стул в местной кофейне, жмурить глаза на весеннем солнышке, думать о целом выходном дне, который лежит сразу за порогом кофейни, давно лежит, только меня и дожидается, и слушать, что говорит Город.

… Сегодня вышла на улицу и сразу поняла, что пахнет весной. Всё осталось так же, как было зимой, зелёная трава по колено (это летнее солнце её выжжет под корень), солнце стоит высоко, небо высокое и прозрачное. Но воздух пахнет по-другому. Весной. Это официантка в кофейне, светлые волосы туго завязаны в высокий хвост, татуировка на запястье, солнечные часы.

Никак иначе не понять в этом Городе, думаю я, что зима ушла, и что сезон сменился. Снег бывает крайне редко и все стараются успеть слепить из него снеговик, поиграть в снежки и покататься на санках, потому что уже к обеду его смоет дождём. Никак не понять, совсем, только если выскочить ночью из огромного жаркого автобуса Ялта-Севастополь, и пробежать по широким булыжным улицам Города, распевая во все горло «Весна пришла! Сезон сменился!», размахивая при этом зелёным нарнийским знаменем, и потанцевать совсем немножко перед самым входом в подъезд. Никак иначе, смеюсь я в чашку, нет.

... А потом мы поехали к тёте Тоне, ну знаешь, тётю Тоню, которая в деревне живёт, и вот там мы с Васей ходили удить рыбу, поймали карасей каких-то мелких, я хотел их отнести домой, а Васька сказал, что это мелочь только кошкам на корм. Ну и отдали кошкам, что делать-то. Только мне всё равно очень понравилось на рыбалку ходить.

Мужчина напротив слушает мальчишку очень внимательно. Удивительно, думаю я, столько внимания собственному сыну, крови своей и плоти, наследию в вечности, обычно папы не могут себе такое позволить, поди-ка ты. Не могут, потому что тратят весь свой ресурс, щедро тратят, сразу и без остатка, выращивая крикливого и требовательного маленького себя, меняя ему памперсы, купая его в ромашковой воде по вечерам после работы, поднимая себя за шиворот сквозь усталость и головную боль, когда у него, несмышленого, газики там или зубики. Заставляя себя, выкручивая себе всё, что можно и уже нельзя, но очень нужно, выскакивая самым первым из электрички домой, чтобы подхватить его из коляски и подбросить в воздух, забывая о посиделках с друзьями, чтобы сводить его в детский парк на качели.

А потом присматриваюсь, глухая, и прислушиваюсь внимательнее, незрячая, да вот же, конечно, новые часы на запястье у мальчика, старого образца такие, не плоская чёрная таблеточка с цифрами, а настоящий циферблат, да и истории он рассказывает такие, какие рассказывают друзьям, что в другом городе живут, и с которыми торопишься быстрее поделиться, пока есть время, пока не нужно снова одному сквозь колючий и кусачий ветер. Рассказать как можно подробнее, сделать так, чтобы этот твой, единственный, вместе с тобой прожил насквозь то время, которое его с тобой рядом не было. Воскресный папа кивает и слушает очень внимательно, так же внимательно, как смотрит, стараясь запомнить картинкой изменившуюся осанку, вырос, малец, возмужал, поворот головы, новую складку у рта. Заметить, запомнить, унести с собой на донышке сердца, чтобы было потом о чём ходить на работу и жить вот эту единожды данную, да так несуразно повернувшуюся.

Вытягиваю из кармана новый ежедневник, старый бумажный кончился прошлым вечером, и я пошла утром за новым. Выбирать обложку для своего нового сезона – ни с чем не сравнимое удовольствие, особенно когда ты не особенно выбираешь, а скорее прислушиваешься к своей изменившейся тональности. Зелёные листья? Смешные нарисованные кошки? Разномастные домики с разноцветными дверями? Половодье Венеции? Ветер в пустыне? О нет, только не этот, последний. Хватит с нас пустошей на пока. Перебираешь блокноты и толстые тетради, ищешь ту, что совпадёт и зазвучит. И тут видишь – вот, да, она. Она. Густой розоватый туман меж сосен, жёлтые солнечные всплески в низинах. Ух... Вот это да... О чём будет этот сезон, вот интересно.

Бабушка просит милостыню, на бабушке норковая шуба до самых пяток. Две тётеньки хохочут у кассы, выбирают кофе, потряхивают локонами, взмахивают искусственными ресницами и ловко цепляют мелочь нарощенными ногтями со стразами. Через площадь идут два монаха в чёрных рясах в пол, на спинах рюкзаки, оживлённо переговариваются и размахивают руками. Женщина напротив продаёт букеты ландышей, ландыши нужны, чтобы купить детям еды, дети ждут её дома, надеются, поэтому она стоит с цветами, даже когда начинает сыпать колючий ледяной дождь. Ландышей жаль, они редкие и живые, но детей жаль тоже. В горшках в следующий раз продавай, пожалуйста, говорю я тихо. Часы на Матросском клубе сходят с ума, показывая разное время – с одной стороны башни часы убегают на час вперёд, с другой – отстают на час пятьдесят, всё-таки осторожнее надо весну танцевать, и два добровольца-часовщика забираются на башню и приводят их в порядок – протирают и сушат механизм, ставят настоящее время. Уличный кот греется на солнышке, уличному коту отдали кусок куриной копчёной ноги и утеплили коробку-домик байковый детским одеяльцем. Прямо на соседней улице разбивает солёную воду о холодные ступени прозрачное серое море. Того и жди, сейчас появится из-за угла фавн Тумнус с зонтиком и шарфом, и никто даже не удивится ему.

Вы падаете каплями с неба, говорит Лев. Когда вас становится достаточно много, вы меняете русла рек.

Да, именно так, говорю я, и ставлю пустую кофейную чашку на стол.

Розы города

И тогда Город говорит.

Тишиной старых стен, разбитыми булыжниками послевоенной мостовой. Кричащими граффити на обветренных домах.

Щебетом птиц и шёпотом ветра в листьях деревьев. Детским смехом на площадках, автомобильными гудками.

Идёшь по солнечным улицам, в правой руке палочка от эскимо, в левой – морской ветер. Навстречу спешат загорелые люди, скользят элегантные старые леди под белыми зонтами от солнца, несутся бесшабашные голоногие мальчишки на скоростных велосипедах.

Город дышит солнцем и выдыхает солёный воздух.

Мурлычешь песню себе под нос, останавливаешься на каждом шагу. Столько всего удивительного – вот дедушка поставил тяжёлую спортивную сумку на землю и достает из неё чашки, плошки и сухой корм, вьются вокруг него уличным смерчем разноцветные кошки. На балконе старого дома обнаруживается деревянная дверь на улицу, сразу понятно, что купили квартиру в послевоенной сталинке, а там – дверь. Нет, не так. А там – Дверь.

И после того, как однажды утром невыспавшийся и злой после лихого крымского вина новый русский хозяин Вася вышел на балкон не в ту Дверь и пропал навсегда, её заколотили. Правда, его двоюродная сестра Люся, та, что работает в Морской библиотеке, утверждает, что видела его – не больше и не меньше – на одной чёрно-белой фотографии в архивной хронике послевоенного Севастополя. Мол, стоит наш Вася посреди Ленина, черный от солнца, в драной тельняшке и чёрных флотских штанах, худющий, в руках лопата, а в глазах весёлые злые огоньки, и ни следа его обычной меланхолии. Ну да кто ей поверит, чудачке.

Там же полощутся на ветру белые занавески – южная защита от палящего солнца.

Течёшь, скользишь и думаешь – столько смысла здесь, истории под крышами, столько живой веры – осталась от людей, которые приехали восстанавливать Севастополь после второй обороны. Сложно даже представить сейчас Большую Морскую в руинах, впрочем, нет, не сложно.

Думаешь, каково это было им – вставать рано утром в каком-то из подвалов, есть что придётся, одевать что осталось, и выходить на улицы города день за днём, утро за утром – расчищать эти лестницы, растаскивать эти камни, восстанавливать вот эти обгрызенные войной стены, разминировать храмы, и знать – любая работа конечна, всё равно город будет восстановлен.

Всё равно, всё равно, всё равно, всё равно.

Возвращаться с тяжёлой работы обратно в холод и голод.

Для того чтобы утром снова встать среди развалин и продолжать.

Думаешь, они – тоже герои. Как и те, кто защищал Севастополь.

И Город расцветает розами по их следам.

Утро города

Утром Город принадлежит голубям.

Неспешно разгуливают по холодным камням булыжных мостовых, пикируют с подоконников вниз, выворачивают головы мне вслед толстые важные сизые птицы.

Лететь по тенистым улицам, почти не касаясь серых камней – это не умение и не дар, это органическая необходимость, этот Город сам ложится под ноги дорогой, течёт булыжной рекой, поднимается к небу щербатыми ступенями лестниц, как не встать на Дорогу прямо в нём, как не потеряться, спрятаться, найти самого себя, взъерошенного и суматошного, в лабиринте городских улиц, на перекрёстке времён и имён, садов и скверов, где-то посреди многочисленных оборон, нет, сдать нельзя, можно только убить или разбиться об эти серые камни насмерть. Нужно ли...

Замерев в тишине двора-колодца слушать и слышать время – вот оно сыплется монетами местной чеканки на камни Херсонеса, звенит горячими гильзами – не пройдут, нет, отстаивайте же... Потерявшийся Город, я нашла тебя. Никто не знает, что второй день я выхожу на балкон в самом твоём центре – ночь, фонари, отражения в стёклах витрин – и пою тебе колыбельную, мой хороший, сердце моё. Слушаю твоё дыхание, грею руки в карманах куртки. Осенний ветер кружит листья на пустынных мостовых, летом здесь потоки людей, жара, солнце, смех, пёстрые сарафаны, пляжные сумки через плечо. Осенью ты отдыхаешь, заворачиваешься в листву как в тёплое одеяло из слов и снов. На Большой Морской варят глинтвейн, на Приморском бульваре молодёжь натянула на себя пальто и завернулась в шерстяные шарфы, а это значит, что Его Величество Северный Ветер уже постучался в твои двери. Открывай, самое время.

Ты меня позвал, говорю я серым холодным камням, и моё дыхание врывается паром изо рта. Ты меня позвал, ты меня выбрал, кровь твоя позвала, я не могла иначе, я не могла не слышать. И я приехала, видишь вот, сразу вещи собрала и приехала, было безумно страшно и совершенно непонятно, как здесь жить, ты весь такой – сплошные зубы и когти, сплошные рваные раны и дроблёные кости, распахнутое горячее сердце и благородный дух, мы одной крови и породы, Славный Мой. Нельзя иначе.

Утром Город принадлежит голубям. И мне.

Вы-дох-ной

Когда утром ты открываешь глаза и первое, что видишь – это огромное небо над красными островерхими крышами, в доме звенит тишина, на которую никто не покушается – ни пёстрый кот Будильник со своим ежеутренним «Мяма, ням-ням», ни будильник телефонный, ты понимаешь, что у тебя сегодня настал вы-дох-ной.

Выдохной – это такое специальный день, когда ты выдыхаешь. Хорошо бы, конечно, организовать свою жизнь так, чтобы жить и не задыхаться вовсе, но пока никак не получается, поэтому все, вы-дох-ной, бобёр. А то лопнешь.

Мозги: Отлично! Выходной! Успеем и кашу сварить, и в поликлинику сгонять, и в Росреестр зайти, и мяса купить, и борщ из этого мяса изготовить.

Сердце: Ой, класс! А давайте ещё к морьку прогуляемся?

Мозги: Мяса надо купить на борщ, в центре нет нормального мяса, надо ехать куда-нибудь.

Сердце: Мы ненадолго, только одним глазком. Пожалуйста.

Желудок: Я шаурму хочу, давайте купим?

Сердце: А давайте! И имбирного чая ещё в большой бумажной кружке. Они туда мёд кладут. И мяту.

Мозги: Борщ! Мясо! Дети! Какой, к лешему, чай, дома заварки нет, что ли...

Сердце (мечтательно): Стоять потом на ступенях, смотреть на морько, слушать Город и греть ладони о чашку...

Желудок: И шаурму! Ням!

Сердце: А давайте ещё посмотрим, как кораблик уплывает?

Мозги: Который кораблик? Этот?! Это катер! Рейсовый! На Северную! Каждые 20 минут ходит же, сто тыщ раз ездили, городской транспорт такой, 20 рублей проезд.

Сердце: О... А давайте прокатимся?

Мозги: А мя... Ооооо!!!! (отключаются)

А потом ты варишь в большой белой кастрюле (домики и маки) мясо для борща одной рукой, набираешь текст в ноутбуке второй и быстро записываешь в блокнот тут же возникающий параллельный третьей.

Когда вечером ты закрываешь глаза и последнее, что видишь – это нарциссы на окне и разливающийся над крышами домов закат, и слышишь как хрустят, выгибаясь, кости – это приживаются твои новые истины, и теперь для этого у них есть воздух, ты понимаешь, что твой вы-дох-ной удался.

Судьбы города

За поворотом цветут розы – воздух сладкий и плотный, входишь в него как в тёплую морскую воду на закате в августе.

На асфальте нарисованы классики – теперешние девчонки не только в планшет умеют играть, и это радует. Вот только клеточек в классиках не десять и не двенадцать, а целых сто. Встаю на первые две и загадываю желание – если допрыгаю до конца и не собьюсь, сбудется. На 77 сбиваюсь, не сбудется, придётся брать в руки камень, ножницы, бумагу, молоток, и сбывать его собственноручно. Что ж, не в первый раз.

Слева от классиков, во дворе пятиэтажки, бережно подвязаны кусты помидор и валяются между ними толстые ленивые коты. Обычный такой севастопольский дворик – качели, цветущие деревья, коты. И классики в бесконечность.

На повороте притормаживаю – готовится выехать на дорогу грузный дядька байкер. Жилет, цвета, всё как полагается. Бородища, высокие тяжёлые ботинки. Тяжеленный байк. К нему подлетает лёгкая девочка в летнем платьице:

– Там, на мусорке, котята! В коробке!

– Ну... – дядька байкер чешет бороду лапищей, – ну... подбирай.

– Там много!

– Ну... – густо басит байкер, – подбирай сначала одного.

Море облизывает солёные ступени, как малыш яблочный леденец. Не надоело морю за столько-то лет. Хотя, что там наши года морю. Оно просто потихоньку откусывает от ступенек крошку за крошкой, утаскивает накусанное в свои холодные солёные глубины, там с ним играют серые большие рыбы и глазастые осьминоги. Надо же и им во что-то играть. Сажусь на ступени, вытаскиваю из рюкзака термокружку и блокнот. Чай с морем – это очень личное.

Идут мимо два мужичка – один с большой, с грузным пузом, второй мелкий, не попадает в шаг, приходится ему сменить и подбегивать, чтобы успевать за собеседником. Мне и прислушиваться не приходится, чтобы понять, что поёт здоровяк – я эту песню в детстве записывала на старый кассетный магнитофон «Весна», прислонив последний прямо к телевизору.

– Крррасавице и кубку, – слышится из-за раздевалки, и я смеюсь. Есть вещи вечные, как само море, его галька и рыбы с осьминогами.

Люблю выходные дни.

И Город, который из седла велосипеда совершенно другой – все спуски и подъёмы его – мои, съезды на тротуарах, отсутствие их, выбоины на Большой Морской и гулкие колодцы сталинских старых дворов, в которых слышен каждый шёпот и шорох.

Судьба легонько ерошит волосы на затылке, касается разгорячённых плеч холодом камня.

Спасибо, моя хорошая, моя стальная, моя настоящая, – говорю я в наползающие сумерки.

Merci beaucoup.

Море города

Прихожу сюда, когда случаются мутные дни, потолок тяжелее северного низкого неба, стены давят своей железобетонной убедительностью: бестолковая дура, никакого Внемирья нет, твой Лев – выдумка чистой воды, есть только материальное здесь и сейчас, вот тебе на плечо мешок с твоими проблемами, вот тебе на ноги пыль всех твоих не пройденных дорог, вот тебе – контрольным в голову – пара острых мыслей о ловле душ и овеществлённых иллюзиях, не споткнись, смотри.

Летом здесь полным-полно разной живности: валяются на бетоне ленивые тюлени-тётки, лица закрыты газетами. Грузно сидят пингвины-мужики с пивными животами, плюют семечки в бумажные пакеты. Визжат загорелые обезьянки-дети, с гоготом летят со ступенек в воду отчаянно матерящиеся бабуины-подростки.

Прихожу вечером – нырять в прогретой жарким солнцем воде и любоваться на закат, или рано утром, когда пляж оккупируют бодрые офицерские жёны. Поплавать удаётся не всегда, леди медленно плывут стройными густыми колоннами вдоль набережной туда и обратно, громко обсуждая рецепты абрикосового варенья, увольнение секретарши Ирочки и политические события в стране. Уворачиваться от морских бабушек, а тем более слушать их разговоры – удовольствие более чем сомнительное, уплываю к буйкам говорить с морем и слушать себя.

Прихожу сюда, когда случаются прозрачные дни, когда отчётливо вижу, что происходит и почти физически чувствую дыхание Льва за спиной. Все дороги разом бросаются под ноги, и я смеюсь, потому что все они ведут домой, в тот дом, который нельзя ни продать, ни потерять, так что какая разница, какой из них возвращаться. Никакой разницы нет, точно, насколько высоки те горы и насколько ничтожно моё горчичное зерно, потому что Лев – это Лев, и я – тоже Лев, только пока маленький и бестолковый, но это ж ерунда, временно и несомненно поправимо.

Зимой здесь почти никого нет, редкие парочки прогуливаются вдоль воды, намотав на себя всё, что нашлось тёплого в доме. Без толку, Северному ветру любая тёплая одежка по зубам. Моя тоже, кстати, запасаюсь термосом сладкого чая.

Море булькает и курлычет в самом низу холодных ступеней. Волны играют в салочки, смеются и толкают друг друга в гладкие скользкие бока.

Сегодня хороший день. Успеваю поймать уходящее за горизонт солнце, несу с собой батон для уток и чаек. Достаю из кармана синий мел, рисую на ступенях слово «Вечность». Волны слизывают крупные буквы. Какой, интересно, у вечности вкус, и нравится ли этот вкус морю. Наверно, черничный. Или мятный.

Пишу, а они замерли на холодных серых камнях друг напротив друга, как хан Ахмет напротив Ивана Третьего, смеюсь себе в шарф и случайно цепляю кусок чужого разговора.

– Вокруг тебя всё время какие-то мальчики. Постоянно – тихо говорит он, медленно сжимает руки в каменные кулаки, – постоянно, то один, то другой.

– Это всё потому, что ты... – ещё тише говорит она, заводит руки за спину и раскрывает ладони, выворачивая себя ими наизнанку, – потому что тебя нет, потому что с тобой...

– Сколько времени бы ни прошло, где бы мы ни были, в каком городе ни жили, ты всегда ищешь себе мальчиков...

– Потому что с тобой пусто и холодно, безумно пусто и постоянно холодно, так холодно, как будто между нами тысячи тысяч ледяных километров мёртвой арктической пустыни, и никогда не пройти, не добраться, не докричаться, так, как будто, – говорит она, и шёпот сбивается на еле слышное шевеление губ, – как будто нет тебя здесь, ни для кого нет, как будто между нами не то что стена даже...

– Всё время, – говорит он и прикрывает на секунду глаза, – а ты не хотела бы просто попробовать...

– А сотни этих чёртовых стен, и каждая из многовекового льда, вот чем ты себя окружил, не докричаться, не дозваться , не допроситься от тебя простого человеческого тепла твоего сердца, защита на защите, пустота в тяжёлой гулкой пустоте, а я бы так хотела...

– Найти меня.

– Найти тебя.

Никакой не черничный, решаю я. И не мятный даже. У моря и у вечности одинаковый вкус, точно. Оно никогда не узнает.

Горе города

Иногда тебе не остается ничего другого, как стрелять по своим кораблям.

Нельзя больше заняться привычным – выдраить палубу, чтобы сверкала, вязать узлы, чистить раскалённые от солнца пушки, обжигая руки и проклиная всё на свете за неистово любимую тобой работу.

Нельзя надеть чёрные брюки-клёш и пройтись с товарищами по Матросскому бульвару, стоять, сплёвывая в траву, пристукивать каблуками начищенных ботинок, смеяться, показывая белоснежные зубы девчонкам в летних цветастых платьях.

Понимать, что ты – матрос без своего корабля. Нет тебе места, негде работать, нечем дышать. Не просто смотреть, как то, что тебя кормило и защищало, давало работу, было твоим смыслом, медленно идёт ко дну с пробоиной в борту, о нет.

Это значит топить свои корабли прямо у входа в бухту твоего Города. Размазывать по щекам слёзы, командовать охрипшим голосом «Пли!», подтаскивать самому ядра к пушкам, поджигать запал, и стрелять, стрелять по своим же кораблям, оставляя сердце там, в летящем снаряде и там, в твоём корабле.

Это значит погибать с каждым из своих кораблей, недоумевать от внезапной боли, захлёбываясь солёной водой, наполняющей лёгкие, скрипеть ставшими вмиг бессмысленными снастями, идти ко дну, рыбам на корм.

Задыхаться от внезапной ненужности и бесцельности.

Это означает терять всё то, что держало тебя на плаву в хорошие годы и плохие годы. Отпускать, разжимая непослушные замёрзшие пальцы то, что казалось таким настоящим, неизменным, надёжным.

Но не оказалось вечным.

Умирать по-настоящему. Закрывать глаза, падать навзничь на сырой морской песок, смотреть из-под прозрачных век, как вытекает из тебя и возвращается в море солёная холодная вечность.

А после вставать, шнуровать высокие солдатские ботинки, переставлять непослушные ноги – вперёд и вверх, туда, куда ушла пехота, защищать свой город тем, что никогда не умел и не мог. Ночевать в сырых окопах, видеть из бойниц дота свои мачты над серой водой.

Думал, никогда не придётся.

Рад, что пороху в пороховницах всё-таки хватило.

За жизнь собой платят самую высокую цену.

За жизнь Города – вдвойне выше.

Небо города

Внизу, под скалами ставили палатку и уходили вверх, на обрыв, провожать солнце.

Смотрел на облака, думал. Скоро предстоит вернуться. Вернуться вообще, совсем. Домой, в цивилизацию, на материк, на работу и к своей привычной рутинной жизни – той, где нет места ни морю, ни рассветам, ни закатам, ни пению закипающего кофе на ночном костре, ни бряцанью гитарных струн. Снова дожди, продрогшие трамваи, гул спешащей на работу толпы. Море останется в Инстаграме, думал. Может быть, там ему и место, солёному и брызгучему, слишком настоящее всё здесь – сосны, вечерний ветер, тепло родного плеча, да и сам я. Сам я гораздо более настоящий, чем тот, кто ежедневно зашнуровывает ботинки, улыбается маме, усердно стараясь быть толковым и хорошим мальчиком, и спешит на работу. Ровно к 8.00, опоздание приравнивается к увольнению, что гораздо хуже расстрела, когда тебя дома ждут и надеются.

Смотрела на солнце, думала. Ещё немного, и стемнеет совсем, щелчком выключится свет,

прямо как в детстве после слова «отбой», и никаких тебе обнимашек, целовашек или ночных откровенных разговоров о девичьих секретах – с кем сел за парту новенький кареглазый симпатяга Ромка, какую удивительную юбку родители привезли Лене, джинсовые воланы и белые кружева, вот бы мне такую, мечта, конечно, но очень хочется, куда поедем этим летом, а как ты думаешь, тот герой, что в книжке отправился за семь морей своё счастье искать – нашёл или так... побродил и вернулся, очень хотелось бы, чтобы всё-таки нашёл, потому что каждый книжный герой – это немножко я.

Если бы вы только любили меня, думает она, вот любили, знаете: гладили легонько по волосам, смеялись моим шуткам, нежно обнимали за плечи, подбадривали и слушали, если бы вы только любили меня, как любят по-настоящему своих детей, которых желают всем сердцем и не перестают желать, даже когда нос еле высовывается из родительской ежедневной рутины и постылых обязанностей, если бы вы только умели вот это – найти силы в себе, или не в себе, и любить меня сильно-сильно, так, чтобы я насквозь пропиталась вашей любовью и всегда знала, что я – не зря, что моё место – не под плинтусом, что за мной стоят сильные и добрые взрослые, которые поддержат, а не сунут носом в очередную неизбежную ошибку, что моя значимость – не в том, чтобы остальным людям делать хорошо, а себе – ну уж как придётся, из остатков собирать хоть что-то, улыбаться, не лениться, и поворачиваться побыстрее. Если бы вы только любили меня, папа и мама, вздыхает она и откидывается на сухую траву, любили и не дрессировали, как мелкого дикого зверька, как бы я сейчас летала, и ни одни горы мне бы не казались слишком большими, и ни одни обрывы – страшными. Ни одни…

Надо уже как-то поговорить с Катей, думал лениво, завтра после полудня паковать рюкзаки и выдвигаться, не до разговоров будет, последний тихий вечер. Надо сказать, всё было чудесно, ты прикольная, или что там говорят, нет, надо не так – надо, дело во мне, а не в тебе, это я не способен любить, наверное, и фейс надо сделать чайлдгарольдовский, чтоб натуральнее. Это хорошее лето, но теперь оно кончается, давай оставим всю эту историю на морском побережье и не потащим её за собой в город. Только если сказать всё это сейчас, в самый последний вечер отпуска, он будет непоправимо испорчен, это точно. Начнутся слёзы, заламывания рук, уговоры, за что, почему, что я тебе сделала, и это отравит всё лето, конечно, и на фотки уже без горечи не взглянешь, зальёт горечь чернотой все дни – и хорошие, и плохие, отравит, нечего вспоминать, нечем дышать там, в белой коробке офисных стен. Нет, не скажу ничего, промолчу. В городе как-нибудь само собой сложится, буду отговариваться занятостью, головной болью, мало ли чем там можно отговариваться, и всё будет правдой. Ну, почти всё. В городе, где мало кто настоящий, разве что уличные мимы, такие разговоры идут на порядок легче.

Смотрела на стебли сухой травы над обрывом. Думала, вот если бы я стала птицей, вот прямо тут стала, ррраз – и раскинула бы руки, шагнула с обрыва вверх, полетела над закатными облаками, ветер бы упруго толкал в спину, шуршал моими перьями, где-то внизу оставались бы игрушечные деревья, машины, люди. И ничего кроме неба и моря, ничего, ни боли в стёртых не удобными кедами ногах, ни вчера, ни завтра, ни постоянных противоречий, недоговорок, страхов, нерешительности… только полёт, и всё. Только ветер и запах сухой травы над обрывами, солёные брызги и чаячьи крики.

Спускались с обрывов встречать ночь. Молча шли, дышали в такт, грели ладони в ладонях, улыбались мыслям, застёгивали байки поплотнее.

Из сводки новостей за 21 июня 2015 г.: около полудня в районе поселка Кача под Севастополем сошедший оползень накрыл черноморский пляж с отдыхающими. Люди оказались под восьмиметровым пластом красной глины, которая не пропускает воздуха. Спустя сутки было спасено около 15 человек и найдена одна погибшая, Екатерина Лапина (Владимирская область).

Cozo: Молитва

Когда ты ставишь ногу на камень и проваливаешься в пустоту, звонишь старому другу, чтобы рассказать, как прошёл день, а в телефонной трубке гудки четвёртый час подряд, идёшь по улице любимого города и не видишь ничего вокруг, кроме плотной тяжёлой тьмы под веками.

Когда черничное пирожное растекается по языку самой горькой гадостью, или плывёшь в потоке, уже очень хорошо умея держаться на воде и не стукаться головой о берега рек, а обнаруживаешь, что русло реки засыпали ивовые ветки, да так плотно, что вставай, вытирайся насухо полотенцем, надевай непривычную тяжёлую одежду и иди теперь пешком.

Когда ты просишь и не получаешь ответа, а те, кто всегда поддерживал, посылают тебе чёрную метку бумажным письмом, когда теряешь всю гордость до самой последней каменной её крошки далеко за поворотом выбранной тобой верной дороги, из зеркала на тебя смотрит незнакомая серая рожа средних лет, ночь приходит и уходит, а рассвет не приносит никаких ответов.

Когда старые твои пути заросли каким-то совершенно немыслимым буреломом, а новых никаких нет, только и остаётся, что разжечь костёр на поляне и слушать ночную тишину, ожидая непонятно кого – то ли пернатого вестника с неба, то ли материализующейся из густой стены колючек зелёной двери (впрочем, сойдёт и любого другого цвета, лишь бы отсюда), ты ослеп, оглох, потерял голос от собственного крика, но это ничего, совершенно ничего не меняет.

Вот тогда ты понимаешь, что «да будет Твоя воля, Господи, но не моя» – это совсем не про то, что пусть будет, как я хочу, только неизмеримо лучше и радостней, с горкой Твоей любви.

А про то, что ты понятия не имеешь, как.

Качели

Думаешь – вот, волны лижут гальку белыми пенистыми языками, и галька становится солёная от морской воды.

И всё, конечно, очень непросто и очень запутанно, и в очередной сто пятидесятый раз очень плохо, и с этой стороны горы, и с другой горы, а ты ровнёхонько посерединке, кругом сплошная тень, каждый день подсыпает дурных новостей, а под ногами шуршит очень знакомый песок.

Думаешь – год назад, два назад, три назад я точно была в этом месте, точно же. Точно так же было плохо, непонятно, куда идти и зачем мне это все, почему нельзя просто радоваться встающему из-за холмов солнцу, новой книжке, купленной в маленьком уютном книжном, славным историям, тёплым детским ладошками, вкусному борщу на обед и отлично сваренному кофе на завтрак.

На что мне сдались эти непрерывные острые вопросы: кто я? Зачем я? Что дальше? Где моя свобода? Кто мне друг, а кто враг? Почему во мне так много, невыносимо много, нежизнеспособных старых схем и шаблонов? Когда они отомрут окончательно, когда моё мышление станет совсем новым, ну, или хотя бы просто рабочим что ли... Когда вырастут мои стены из белого инкерманского камня, когда Фенрис сможет летать и смогу ли я с ним подружиться? На что люди имеют право в моей жизни, а что – дело только меня и Льва? Когда я смогу говорить себя свободно и легко?

***

Я не всегда боялась высоты. Не всегда. Далеко в детстве я любила высоту.

Во дворе школы рядом с моим домом, были мои самые любимые качели. Совсем простые – две железные палки, четыре кольца. Обычно на них качались школьники после уроков. Я приходила тоже, и была одной из самых маленьких в очереди.

Тут пригождались особенно сильные руки. Нужно было ухватиться за кольца руками и присесть. Тогда твой партнер на другой стороне железных палок поднимался высоко-высоко в небо, и через несколько мгновений приземлялся со своей стороны, своим весом поднимая тебя туда, где только что был он. Всё просто.

Очень любила эти качели. Взлетать вверх, выше голов людей, выше брошенного на землю портфеля со школьными тетрадками, хохотать навстречу упругому толчку ветра в грудь, преодолевать земное притяжение и быть в небе, как очень-очень свободная птица. Ненадолго, но быть.

В этой истории есть слово однажды.

Однажды я возвращалась домой через качели и увидела там двух старшеклассниц. Больше никого там не было. Бросила портфель в снег под ногами и помчалась вперёд – летать.

Одна из девчонок согласилась со мной, мелочью, покататься, ууууу... Удача! С нами старшаки обычно не связывались, мы ж лёгкие и слабые. Сбросила варежки, растёрла замёрзшие пальцы. Взлетела птицей в своё любимое небо.

И остановилась там, высоко наверху. Внизу держали крепко, в четыре руки.

Девчонкам в тот день не удалось особенно повеселиться – пойманная ими беспомощная мелочь висела наверху молча, прикидывая, сколько выдержат никогда не подводившие до сих пор сильные руки. Прикидывая, сколько лететь вниз, через железо перекладины, которое никак не миновать. Прикидывая, как сгруппироваться при падении на расчищенный от снега асфальт под качелями. По всем расчётам, ничего хорошего не выходило. Кроме того, мороз начинал добираться до пальцев.

А потом они меня отпустили. Ну вот так отпустили, как любимых людей из своей жизни отпускают, как освобождают от себя не родившихся детей, и как молчат ненаписанные песни.

Просто встали с качелей и отошли в сторону.

А я со всего размаху влетела в асфальт.

***

И Лев, который идёт прямо рядом со мной в тени, поворачивает голову и спрашивает:

– Чему ты тогда научилась?

Рассчитывать можно только на себя, на силу и выносливость. Не доверять людям. Не иметь дело с людьми, насколько это возможно. За радостью может последовать ослепительная боль, как расплата за полёт. Высота опасна. Полёт опасен.

– А, вот поэтому ты и здесь.

***

Плакать я не стала, ругаться тоже. Встала, как могла, забрала портфель и поковыляла домой. Ревела уже дома, на полу в ванной, заливая разбитые коленки и ладошки йодом. Было невыносимо обидно.

Больше на качели я не ходила, обходила их стороной по дороге в школу и обратно. Одной радостью в жизни стало меньше, ну и что с того.

Через несколько лет одну из железок выкрутили и сломали хулиганы, а в девяностые их и вовсе вырезали, сдали в металлолом.

***

Продолжаю переставлять ноги по песку. Думаю, ну, разница всё же есть. Год, два, а уж тем более... а уж тем более три года назад я тут ползла таким существом, который ни одному Сальвадору Дали не нарисовать. Сплошная мешанина из конечностей и функций, причем часть – уже парализованных на тот момент, страхов и людских представлений, ожиданий, комплексов и обид, эдакой шиворотень-выворотень, ни о себе ничего не знаю, ни о людях, ни о Льве, ничего не вижу, совершенно ничего не понимаю, одно дело – ползи дальше, страхолюдина, щупальца и ложноножки свои тащи к просвету тому между горами, туловище своё студенистое тащи, потому как остаться лежать в этой долине неизмеримо хуже, чем всё самое страшное вообще.

–А сейчас-то что? – спрашивает Лев.

А сейчас вот, смеюсь я, вот я иду, сложно всё, конечно, и голову печёт, и лапы нагреваются, и вообще предпочла бы где-нибудь около моря полежать и яблоко погрызть, а не это вот всё. Но зато основные вещи мне более-менее понятны.

Вот кончик моего кофейного носа, если вниз посмотреть – там будут сильные золотистые лапки, на голове сейчас не вижу, но точно знаю, пара симпатичных чутких ушек, на загривке топорщится солнечная тёплая шёрстка, позади меня длинный такой хвостик с кисточкой на конце, и вообще... вообще дивно я сотворена, вот, говорю я, и начинаю приплясывать. Понятное дело, место не из приятных, но вот я иду же, иду, и Ты со мной, главное дело, и никуда от меня не убежишь, даже ни на шаг, что бы я ни сделала, а самое чудесное – что Ты – есть, и Ты верный, тёплый и добрый, а ещё – строгий и радостный, никогда не меняешься, но всегда движешься.

А это значит, никаких больше ложноножек и щупалец, а ещё я пройду, дойду до конца и выйду живой, потому что долина смертной тени – это не смерть для меня , я ж вечное существо, Тобой сотворённое. Она для ерунды всякой – для липкого страха, для неопределённости и неуверенности, горького зла непрощения и прочей хтони, которая в меня встроилась за те годы, что не собой жила. Вот ей точно конец тут придёт, я и не сомневаюсь, вон как припекает.

Я поднимаю голову вверх и вижу парящего в вышине Орла.

И дорога становится совсем другой.

Фенрис

Некоторое вещи память от нас прячет, сказал Дима. Я уже выходила, и предпочла бы не слышать, наверно, но слова попали мне в спину и застряли в ней, так что по дороге домой пришлось задать вопрос из тех, с которыми приходят на SOZO.

Я маленькая. Я сижу в темноте недосвоей комнаты, около двери. На кухне кипит чайник, вкусно пахнет деревом и вполголоса разговаривают родители. После отбоя мне выходить из своей комнаты запрещено, но спать ужасно не хочется, и путешествовать не хочется, а сестра уже спит, поболтать не с кем. Поэтому я слушаю. Подслушиваю, то есть.

Нехорошо, да.

Когда ты обнаруживаешь странную штуку – что всю жизнь ты только и делаешь, что воюешь со страхами, со смертью, с отчаянием, тоской – самый правильный вопрос не «Что мне сделать, Лев, чтобы побеждать не через раз, а всегда-всегда?». Правильный вопрос: «За каким лешим вся эта пакость ко мне как домой ходит?»

Я подслушиваю, мёрзнут коленки, и сквозняк бежит по полу.

Если мы не сломаем её сейчас, говорит папа, и я не верю своим ушам. Если мы не сломаем её сейчас, она вырастет и тогда… Дальше я не слышу. Я затыкаю уши руками, прижимаю коленки к груди и обнимаю себя за плечи. Если бы я могла сейчас перестать дышать, я была бы счастлива. Потому что больно. Больно. Пожалуйста, не нужно. Ты же мой папа, у тебя сильные верные руки, улыбчивые голубые глаза, ты надёжный и смелый, зачем – ломать? Я и так.. .я не враг же тебе какой-то... Не надо, папа, говорю я в темноту, очень тихо, чтобы не было слышно, что я ослушалась и не сплю. Мама, скажи ему, ты что, я же ваша. Не надо – ломать, как я потом буду жить – сломанная, вы что...

У него есть и другие имена, Ярость и Гнев.

Мои родители ничего не могут ему сделать. Они про него даже не знают, и пока оно всё так, он в полной безопасности.

Он совершенно недоброе существо, когда речь заходит о защите моих границ. Плюётся огнём, дышит яростью, слова не выбирает, рычит, клыки показывает, а ещё может как следует цапнуть. Людей есть я ему запретила, так что он их и не ест. А в остальном – не сильно я завидую тем, кто решается перелезть увитую плющом стену из белого камня. Она не высокая, в ней любят прятаться изумрудные ящерки. Днём она теплая, а ночью светится сиреневым светом, отдавая накопленное за день тепло.

Мои родители ничего не могут ему сделать, поэтому я делаю всё сама. После очередной ссоры с обвинениями и цитатами из Библии, я возвращаюсь в недосвою комнату реветь в подушку. Я злая, неблагодарная, махровая эгоистка, от меня людям только горечь и боль. Я закрываю глаза и выхожу на зелёное поле.

Тихонько зову его по имени, и очень хочу, чтобы он не слышал. И не прилетел.

Но он сразу прилетает, и тычется тёплым носом мне в плечо. Я глажу его по шее, по пушистой белой шерсти, привычно распутываю пальцами спутанные пряди. Пахнет от него небом, ветром, звёздами. Такой свободный запах. Если бы драконы умели мурлыкать, он бы сейчас мурлыкал, наверное. Где-то ты летал, в шерсти трава и цветы, перепутались и переплелись, я расплетаю и складываю себе в карман. Прижимаюсь к нему, прячу заплаканное лицо в густой шерсти.

А потом достаю из-за пояса нож и перерезаю ему горло. Кровь хлещет горячей багряной рекой, быстро впитывается в землю, и я уже не плачу, когда закапываю его.

Нечего меня защищать. Незачем ранить и вредить, они – не чужие мне люди, я не хочу, чтобы им было больно, а ты, Гнев, делаешь. С сегодняшнего дня так не будет, пусть ходят куда захотят. Пусть – в безопасности, я же люблю их.

Наша память нас бережёт, говорит Дима мне в спину, а я слышу вопрос Льва. Лев говорит: Как его звали?

Фенрис его звали. Фенрис, шёпот ветра. Он был белым и пушистым, очень похожим на того дракона Фалькора из Бесконечной истории. Наверное, мне именно поэтому так и нравился Фалькор, что я узнала в нём своего Фенриса, узнала по улыбке, и сама улыбнулась в ответ.

Когда-то эта страна была очень красивой. Я любила путешествовать по ней в долгие часы перед сном. Я сова, сон ко мне приходит ближе к полуночи, а то и после неё, так что с девяти до двенадцати лежала в кровати и ждала, пока усну. И чтобы не лежать просто так, я путешествовала. Сначала по Средиземью и Земноморью, а потом и по своей земле. Там были гремящие водопады, зелёные луга, голубые прохладные озера, крылатые лошади. Говорящие птицы, сдержанные мудрые кентавры, подземные гномы.

Фенрис, белый дракон, охранял границы. Он очень любил летать высоко, выше облаков, оттуда ему было видно всё – и стада пасущихся пятнистых коров, и людей, их домики и ночные костры, и веснушки на носах у спящих детей. Ему были видны скалы и водопады, пути лошадей и растущие деревья, солнце, восходящее над синими горами и заходящее в лиловое море. Фенрис лучше всех знал это место, дальше всех видел и несколько раз брал меня на свою спину покатать.

Я вспоминаю имя, и вместе с этим именем проваливаюсь в свою землю. Там были хижины с мирными жителями, которые любили готовить разную еду и кормить ей усталых и голодных путников. Именно по этому миру и путешествовала моя четвёрка – Кейлин, вервольф Морган, Сез и Виттариус, кажется. Их везде любили и принимали как родных, оказывали им всяческую помощь. У каждой хижины было специальное место для костра перед домом, чтобы выходить каждый вечер, зажигать огонь, кутаться в одеяла, рассказывать сказки, подмигивать ярким звездам. Младших никогда не загоняли спать одних, они засыпали прямо у костров, под гул голосов и поленьев, на руках у дедушек и бабушек, ночные искры щекотали им носы, и взлетали вверх, в черноту ночи, не обжигая и не принося вреда.

Я вижу развалины белой стены, от неё остался только контур. Вижу чёрные кованые ворота, замок сбит, створка открыта, я бегу изо всех сил, я вижу на бегу, как у ворот, склонив голову к земле, стоит Лев. Для кого-то эта картинка могла бы показаться смешной, Лев стоит у открытых ворот, у открытых бессмысленных ворот, нет никаких стен, это ворота ни для чего, перешагни через останки стены – и ты внутри. Легче лёгкого и проще простого, но Он не делает этого шага. Он ждёт разрешения. И это истина, которую я вижу прямо на бегу – Лев соблюдает и почитает мои границы. Даже разрушенные.

Я бегу к тому месту, где был луг, высокая зелёная трава. Я сразу узнаю его – теперь это пустыня, ветер дует, ветер несёт пыль, ветер шелестит сухой травой на пригорках. Падаю на колени, там, внизу, под слоем песка белеют драконьи кости.

Мне жаль, шепчу я. Мне невозможно, бесконечно жаль, говорю я. Прости, я не хотела, я не знала, как надо, кричу я во весь голос. Прости, прости, пожалуйста, прости меня.

Вытаскиваю из рюкзака то самое яблоко, которое Лев подарил мне в тронном зале. Отделяю кусок странной серебристой субстанции, роняю в землю. Смотрю, как песок забирает его в себя.

Стряхиваю с пальцев песчинки, смеюсь и плачу, потому что из песка прямо на моих глазах начинает расти цветок. И ещё потому что точно знаю, что там – внутри бутона.

Там, в самом сердце белого цветка, на тёплой жёлтой подстилке спит маленький розовый дракон. Он ещё без шерсти, совсем крошка.

Лев дышит на него, дыхание паром окутывает цветок, дракончик делает вдох и открывает глаза. Он улыбается мне глазами – я так скучал, ты бы знала.

И я скучала, Фенрис, говорю я, и достаю десятый по счету бумажный платок. Никогда больше, верь мне, пожалуйста. Никогда.

И он кивает.

Монстры и Лиса

Я не знаю, какие у вас монстры, а у меня так вот этот, один. Не знаю, как его зовут, он не представился. Давно он у меня? Давно, да, с детства, колыбельную мне пел. Почему родители ничего не сделали? А что они сделают, они уставали на работе, запирали меня в тёмной комнате и ждали, пока я наревусь и засну сама. Больше всего тогда я хотела прижаться щекой к маме и слушать, как бьётся её сердце. От этого становилось спокойно, и всё-привсё сразу окрашивалось тем цветом, как надо. А не вот этим, чёрно-бордовым. Но папа сказал, нельзя меня баловать, нечего. Стали оставлять одну.

Сначала я кричала до беспамятства, выла. Липкая холодная темнота была слишком плотной, чтобы дышать ей. Я не умела быть одна, и не хотела начинать уметь. Выбора не было.

Однажды я орала особенно сильно и очень устала. Легла вниз на лёд простыни, закрыла глаза, спрятала горячий нос и мокрые щёки в подушке. И почти сразу услышала медленный и навязчивый мотив, ветер в сумерках заброшенного деревянного дома. В темноте я разглядела только очертания – острый хищный нос, гребень, поросший редкими волосами, клыки, кривая спина, как будто сломанная в нескольких местах, и хвост с шипом на конце. Очень хотелось заорать ещё сильнее, так, чтобы перепуганная мама влетела в комнату, прижала меня к себе и унесла в тепло и свет кухни, где пахло пирожками и деревом, и где никакие монстры не имели даже право упоминаться. Но я очень устала. Слишком сильно, чтобы звать. И к тому же, я уже хорошо выучила свой урок силы номер один – никто не придёт. Неважно, как сильно ты будешь кричать. Никто не придёт, ты никому не нужна – песня была, в основном, об этом. Под эти мысли я заснула окончательно.

С тех пор страх стал моим постоянным спутником – всегда и везде. Тихонько дышал в спину, когда я возвращалась с тренировки домой поздним вечером. Компактно устраивался под партой на уроках географии, подбирая под себя ободранный хвост. Выглядывал из-за плеча всех незнакомых людей, которые пытались со мной заговорить. Ехидно хохотал со дна открытого бассейна, прыгай, девочка, семь метров воздуха под твоей вышкой прошиты моими прозрачными щупальцами насквозь. Мимо меня не пролетишь, будь уверена. Я кричала от ужаса и делала шаг в холодную липкую бездну. Раз за разом. И ещё. Ничего не менялось, страх никуда не собирался уходить.

Никогда не садилась спиной к людям. В любом людном помещении всегда выбирала место, чтобы спиной к стене, сама – в углу, всех людей видно, и выход видно. Все люди – опасны, раз за разом объяснял мне страх. Они все только и ждут, чтобы причинить тебе боль. Держись настороже. Будь готова обороняться. Нельзя раскисать, боец! Настанет день, ты окрепнешь, и всех победишь! Даже меня, наверное, – обещал мне страх.

И я не раскисала. Очень хотела быть сильной и бесстрашной. Тренировалась, сражаясь со своим страхом. Не позволяла себе ночью включать свет и добиралась до туалета в плотной густой темноте, наощупь. Залезала на крышу девятиэтажки и выглядывала вниз. Даже ходила на уроки алгебры, которую не понимала от слова «совсем» и каждую домашнюю работу делала с ошибками. Дерзила взрослым, пытаясь победить страх перед наказанием. Ввязывалась в драки с мальчишками, прыгала по столбам на заброшенной стройке, бегала от сторожа детского сада, в который забиралась через забор вместе со старшими девчонками. Пожар был одним из моих самых любимых ночных кошмаров – вернее, я была его любимицей. Каждую ночь, перед тем как заснуть, представляла себе, что кто-то в моём пятиэтажном доме не выключил утюг. И вот уже тлеет ткань на столе, а беззаботные люди смотрят по телевизору новости. Мама смеётся над чем-то, папа уютно устроился на диване. А огонь уже ест занавески в комнате. И никто ещё не знает, что уже начался пожар, который вот-вот охватит в дом, где я живу.

Вторым эпизодом кошмара, полюбившего меня, был план действий во время пожара. Я раз за разом повторяла про себя – замотать голову тряпкой себе и младшей сестре (себе – сначала), надеть только валенки и тёплую шубку, выскочить с сестрой во двор. Шубку можно было сбросить на выходе, если вдруг, она загорится пока мы бежим с третьего этажа на первый. Случалось так, что я поджигала в туалете бумагу и неслась бегом в ванную – набирать в ковшик воды и тушить пылающий рулон.

Впрочем, этот кошмар был со мной не долго, ровно до того дня, когда в наш подъезд принесли здоровенный свёрток очень тонкой бумаги. Непонятно, чей он был и для чего там стоял. Я сделала то, что не могла не сделать – на выходе чиркнула спичкой и подожгла край. Не спрашивайте, зачем. Устала прокручивать в голове пожары. Пусть уже случится один, и я перестану бояться, думала, уверенно шагая на тренировку.

Когда я вернулась домой, горящий рулон уже вытащили из подъезда и потушили.

Кошмар забыл дорогу к моей подушке.

***

А потом я выросла, и мне приснился сон. Стояла на вершине огромной горы, облака плыли далеко-далеко внизу, верхушки деревьев выглядывали то здесь, то там из облачной пены.

Рядом со мной на скале был Орёл, и я совершенно не удивилась тому, что он там.

– Хорошо тебе, Орёл, – невежливо сказала я, начиная разговор первой и не поздоровавшись, – ты летаешь высоко и не боишься высоты. Ты вообще ничего не боишься, наверное. Тебя-то мама никогда не оставляла одного в тёмной комнате, чтобы ты проорался и успокоился. Тебе никогда не пел своих липких песен страх. Ты бы и слушать его, конечно, не стал, иначе не смог бы летать. А я – маленькая. Ничего не могу. Он всегда со мной.

– О, а это интересно, – посмотрел на меня Орёл, – всегда-всегда?

– Да. Всегда, сколько я себя помню. Куда я –туда и он, чтоб его.

– И даже сейчас?

– И даже сейчас, конечно.

– И где же он тогда, может, познакомишь?

Посмотрела вниз, на плывущие вдоль гор облака. Страха там не было. Взглянула направо и налево, крутанулась через плечо, затаился где-то, думаю. Но его не было. Не было совсем. Нигде.

Села на тёплый камень, заплакала. Долго плакала, не могла и не хотела успокаиваться, потому что хорошо понимала, что Орлу не страшны мои слёзы, ему не противны мои всхлипывания, и он не шокирован проявлением моей слабости. А ещё – он точно не уйдет и будет ждать, пока я наплачусь и успокоюсь. Можно быть собой – слабой, испуганной девочкой, что потеряла себя в страхе, который ей не принадлежит.

Когда я доплакала, Орёл очень серьёзно посмотрел на меня:

– Давай я тебя покатаю, хочешь?

– Очень хочу, – сказала, – только я высоты боюсь.

Орёл засмеялся, и птичьим клёкотом вторили ему горы. В этот раз всё будет совершенно иначе, пообещал он.

И я поверила.

Полёт вышел радостным и лёгким, как птичье перо. Мы летели под облаками и выныривали из облаков. Не спеша парили в нагретом солнечными лучами воздухе и внезапно падали вниз, рассекая пространство стрелой, спущенной с тетивы. Смеялись и пели о полёте и свободе, о ветре в травах за далёкими реками, о серебристой гальке на дне моря, о том месте, где восходит над Землей солнце и куда уходит спать луна. Дышали свободой, и свобода дышала нами, а когда всё закончилось, поняла, что мне теперь очень сложно разобрать, где Орёл, а где – я.

– Там где есть я, дочь Льва, не может быть страха, – сказал мне весенний ветер над горами, и я снова поверила.

– Что мне делать, чтобы и со мной не было? Я устала побеждать его тысячью разных способов, он появляется снова и снова, и моя жизнь стала полем битвы, вместо того, чтобы быть жизнью.

Уже просыпалась, когда ответ Орла догнал меня.

Простить родителей, сказал он, убить ложь и посадить на её место истину. А ещё можешь сделать лису, если хочешь.

Лису? Какую ещё лису, – проснулась окончательно я. Вот ведь... приснится же. Лису. Совсем сбрендила, впору книгу писать. «Шесть способов справиться со страхом». Способ первый – покататься на спине Орла. Способ второй – сшить лису. И ещё там четыре какие-то...

За завтраком всерьёз задумалась.

Шила я из рук вон плохо, по трудам в школе чуть не заработала тройку в четверти, и с диагнозом трудовички «Ты только распарывать хорошо и умеешь» жила уже двадцать третий год.

Бред какой-то, думала я, пока шла в магазин за фетром. Не может страх бояться лисы. Ерунда.

В магазине «Ткани» суровая продавщица выдала мне упаковку разноцветного фетра и, спросив, для чего мне он нужен, предложила целую коробку глаз и носов – на выбор. Хорошо, решила, лису, так лису, ну что я теряю-то?

Дома засела за рукоделие. Вы были не правы, когда оставляли меня одну. Лисица получалась на редкость страшная – из неё местами торчали нитки, холофайбер, левое ухо наотрез отказалось пришиваться. Сегодня я высказываю гнев и отпускаю вас в своё прощение. Вырезала из синего хлопка, который давно валялся в шкафу, платье, и натащила его на лисицу. Я разрушаю ложь о том, что я не нужна. На кончике хвоста будет пятно из белого фетра, а не шип. Я забираю себе свою истину, и больше никому её не отдам. На чёрный нос каплю клея и осторожно-осторожно на место.

Творить – сущность Творца. И моя сущность, значит, тоже. Вот и буду творить.

***

Через две недели я сидела на детской площадке. Грело мартовское солнышко, у меня с собой была очень свежая булка с маком и пакет кефира. Жизнь однозначно налаживалась. С тех пор как кривая рыжая лисица из фетра поселилась на подоконнике, я забыла про песни страха.

В песочнице играл мальчишка лет четырёх. Джинсы, белые кроссовки, синтепоновая куртка с яркой молнией – таких на каждый двор десятка два-три одинаковых.

Присмотрелась.

Парнишка что-то лепил из песка. Мне очень не понравилось это что-то.

Из толстого, грузного туловища росли пять шишковатых голов без глаз, зато ртов я насчитала аж десять. По два на голову. Восемь змеиных хвостов оплетали тело чудовища, и в конце каждого снова был рот.

Пользуясь тем, что мама мальчика, высокая стройная брюнетка с длинными вьющимися волосами, увлечённо болтала с другими мамашами, а моя скамейка находилась прямо напротив песочницы, заговорила.

– Привет! Меня Настя зовут, а тебя?

Мальчик посмотрел на меня исподлобья и ничего не говорил.

Хорошо.

– У, кого ты слепил... Знаю таких. Часто ходит к тебе?

Мальчик недоверчиво кивнул.

– Болтливое какое. Хочешь, чтобы забыло к тебе дорогу?

Мама мальчика засобиралась, нужно было торопиться.

– Митяй, иди сюда, бездельник, домой пора. Вот чучело, весь перевозился уже в песке, когда успел!

Брюнетка наградила сына звонкой затрещиной. Митяй стоял спокойно, опустив голову вниз, видимо, такое обращение давно стало для него привычным.

– На платок, вытри свою рожу поганую, вечно ты меня перед людьми позоришь, у всех дети, как дети, а меня Бог за что-то наказал таким уродом.

Повернулась к подругам на секунду, и я успела сказать:

– Сделай что-то своими руками. Любое. Зверька какого-то. И прости свою маму.

Так и не поняла, слышал ли. Брюнетка, попрощавшись с подругами, схватила мальчишку за руку и потащила домой, продолжая отчитывать Митяя за испачканную одежду.

***

Ночью снова снились горы.

Сидела на вершине скалы и смотрела на облака. Но видела я не облака, а небольшую комнату с деревянной кроватью и столом.

Ночник еле светил, но было хорошо видно, что в кровати лежит сегодняшний песочный мальчик. Я смотрела, как долго он ворочается, пытаясь заснуть, обнимает себя руками, раскачивается вправо-влево, напевает себе что-то под нос. Видела, как устав качаться, он вдруг резко вскакивает с кровати, отбросив одеяло в сторону.

Бредёт к ящику с игрушками, нашаривает моток проволоки.

Крутит из неё фигурку рыцаря – очень плохо видно, и совсем не похоже, но я почему-то точно знаю, что это рыцарь. Доспехи, копьё, забрало. Тоненькие ниточки надежды в вечернем сумраке.

Привычно обозвав себя балбесом, Митяй залезает под одеяло обратно и выключает ночник. Рыцарь остаётся стоять на столе, опираясь кривым копьём о его лакированную поверхность.

А дальше я вижу то, от чего у меня, взрослой тётки, перехватывает дыхание.

Я вижу существо за порогом спальни. Оно вздыхает, переминается с ноги на ногу, разевает восемнадцать красных ртов по очереди и облизывает обветренные губы.

Оно очень хочет внутрь.

Очень.

Но оно слишком хорошо понимает, кто шагнёт ему навстречу с полированной поверхности стола, сделай оно хоть шаг вперёд.

И тогда существо протяжно вздыхает и, тяжело волоча ноги, уходит.

Моя истина спит, и впервые за много ночей дышит ровно.

Мое сердце замерло

Чем бы тебе хотелось сегодня заняться?

Спрашиваешь утром у сонного зеркального отражения, которое не смеет поднять на тебя глаза. Ну, чем?

Ничем, отворачивается. Выходной что ли.

А что толку тебе рассказывать, ты и без меня всё знаешь. Сначала сядешь проверять интенсивы, чтобы вовремя. Потом домашку сделаешь и разошлёшь. Всем. Ну, тем, кто остался после жёсткого первого месяца, да. Потом поедешь в хостел, купишь по дороге кучу всего, добежишь. Вымоешь полы и санузлы, кухню приведешь в порядок. Развесишь стирку, которая там настиралась. Проверишь ещё пару пробников. Начнёт темнеть.

Побежишь в магазин за колбасой, мясом и салатом, а яблок снова не успеешь купить, да и некуда, всё макароны занимают. Дома будешь делать уроки, учить стихотворение «Зимняя дорога» чужой головой, быстро готовить ужин, мыть пол, кормить кошек и детей. Вечером станешь готовиться к завтрашнему занятию, а это как минимум три часа.

Так что проехали, ничего не хочу. Ничего мне от тебя не нужно. Когда на бегу останавливается сердце, останавливаешься ты сам.

Весь.

Внезапно.

Оглядываешься вокруг – не успел заметить, когда листья потеряли свой цвет, стали серыми. Солнце не светит, просто висит в воздухе дурацким мутным шаром. Ветер несёт песок, солёная лужа плещется где-то очень далеко, в Арт Бухте, в другой жизни, в которой было можно к нему идти, а сейчас – если успеешь – после. И если сил хватит ноги переставлять, конечно.

Когда внезапно останавливается сердце, нужно делать только одно – ехать в реанимацию. На скорой, с мигалками. Уборку, магазины и прочее насквозь.

И ты едешь.

Вот прямо так, как есть, только чай в термос и коврик в рюкзак. Дневник, в котором чистых страниц больше, чем твоего смешного почерка. Пару яблок. И своё непутевое сердце.

А потом ты сидишь у моря, ветер дует тёплым летним бризом, у тебя полные кроссовки песка, полные волосы пыли, и уши – грохота морских волн о берег. Запрещать и постоянно себя ограничивать – хорошая штука на стометровках, но ужасно непрактичная на марафонах. И совершенно непозволительная, если хочешь писать тексты и слышать Город.

Рассказываешь морю всю себя бестолковую. Закатываешь джинсы по колено, заходишь в воду, опускаешь своё остановившееся сердце, которому внезапно ничего не надо, на дно, в набегающую пену и замираешь.

Чёрные головёшки, осколки морских раковин, обрывки старых пожелтевших бумаг – вот и весь мой смысл на сегодня, море. Очень надеюсь, что я не зря.

Море думает, катает во рту каменные леденцы.

А давай, говорит, в догонялки. Спорим, догоню.

Ну, и догоняет. Два раза из трёх.

И когда ты поднимаешься по лестницам, минуя второй этаж, что-то с размаху толкает тебя изнутри в грудную клетку.

Вдох на время, выдох на вечность

Прямо здесь, на углу осознанной лжи и прорастающей истины, в точке выбора – вот прямо сейчас лечь спать, свернувшись в калачик под тёплым одеялом, за окном жужжит автомобилями и бродит ранними отдыхающими Большая Морская, или продолжать смотреть на белый лист и чёрные буквы на нём, слушать музыку в наушниках и говорить с собой, говорить собой, редкое и особенно любимое удовольствие всех интровертов.

Каково это – попросить однажды, дважды, трижды – перепрошей меня, Лев. Все мои шаблоны и стереотипы, ходы-выходы, стимулы, линии в тетради-раскраске вдруг и резко в этом Городе стали НАСТОЛЬКО не рабочими, что почти полностью отменили всю мою реальность. Перепрошей меня, потому что всё то, что обрастало меня со всех сторон, как корабль морскими раковинами, того и гляди устроит мне оверкиль прямо посреди всего, а мне этого совсем нельзя. Потому что всё то, что диктовало мне мои решения, мой стиль жизни – это можно, а это нельзя совсем, а что люди скажут, если ты вот сейчас такое натворишь со своей жизнью, сними сейчас же эту одежду это неприлично, надень вот это, а впрочем, никто на тебя не смотрит, это глупости, кому ты вообще нужна, смотреть на тебя – вот это всё, и ещё три мешка пустого строительного мусора в придачу – совершенно перестало быть нужным и значимым балластом, хочу выше.

Однажды ты понимаешь – нет, люди не опасны. Люди – всё что угодно, только не опасны, люди – хрупки, беззащитны, несовершенны, незрелы, не собой, говорят какую-то ерунду вместо того, что в самом деле хотят сказать, включают себе белый шум из событий, еды, телевизора и общества других людей – что угодно, лишь бы не слышать тихого умоляющего шёпота своего сердца, крика своего сердца, вопля своего сердца. Всё что угодно, потому что если услышать...

Если услышать. Жить дальше удобной тёплой жизнью не получится. И придётся, хочешь не хочешь, отворять дверь неопрятному мужичку с длинной седой бородой, кормить толпу гномов любимыми соленьями, топать к Ородруину, выводить народ из плена тех, кто долгие годы поил и кормил тебя, бросить перспективную работу в адвокатской конторе и устроиться на завод помощницей швеи, ехать через всю Россию-матушку в непонятный городок, в котором летом дует только горячий ветер, вставать ровно посреди никчёмного ничейного поля, на котором и чечевица-то ещё не созрела и отчётливо понимать, что отдашь сейчас всю свою жизнь до последней её солёной капли за эту выжженную солнцем пустыню просто потому, что врос в твёрдую землю собой, и не сможешь иначе. Нужное подчеркнуть, ненужное вычеркнуть, как-то так.

Впрочем, можно и не слушать. И так всю жизнь и прожить не своей жизнью, не на своём месте, не собой, а кем-то другим, то ли проекцией своих родителей, то ли общества. Прожить, как в окно посмотреть, и рассказывать её потом своим внукам по двести пятьдесят первому кругу, старательно не замечая переглядывания и ухмылок. Этого ли хочешь?

Ну а раз не этого, чего нам терять, кроме собственных цепей, в конце-то концов...

Вдох на вечность, выдох на свободу. Вперёд и вверх.

Деания

– Никогда не плавай в глубокой воде, доча, – говорит мне мама – рыба, заботливо подворачивая одеяльце из мягкой тины перед сном. Глубокие воды очень опасны. Там водятся хищные акулы, огромные неповоротливые киты, способные проглотить любого из нас даже не заметив. Тяжёлая плотная вода не пропускает лучи солнца и там, в глубине, всегда царит полумрак. И гулкая тишина. Никогда не плавай в глубокой воде, родная.

– Не буду, мама.

Засыпаю, засыпаю, ухожу глубже и глубже, смыкается надо мной тяжёлая плотная тьма.

Возвращаюсь домой из школы, кручу перед собой мешок со сменкой. В лужах отражается вода, солнце греет мне макушку и жизнь явно налаживается – впереди у меня целый беззаботный вечер. Планы на него у меня самые смелые. Для начала закроюсь в ванной, стащу с себя джинсы и рубашку, засуну их в таз с холодной водой. Буду стоять босиком на ледяной плитке, смотреть на то, как вода пропитывает тяжёлую черную ткань.

Залезу под душ, закрою глаза, пусть капли текут по моим щекам, тёплая вода впитывается в волосы. Могу так стоять часами, пока не придёт с работы папа и не станет стучать в дверь – выходи, ребёнок, скоро совсем жабры отрастишь и в море уплывёшь.

Уплывёшь от вас, конечно. Прямо через канализационные трубы, ага. В глубокое-глубокое и безумно синее, но не прямо сейчас, а когда восемнадцать исполнится, а раньше – и не надейтесь.

А потом завернусь в пушистое махровое полотенце и поползу в комнату. Как гусеница. Буду пить горячий чай, смотреть в окно на ранние сумерки, как тихо они тянут прозрачные лапы к моим окнам, кутаться в тёплый мамин свитер, выбирать книгу для сегодняшнего вечера. Много читать, устать, на ужин плов с тишиной, салат с полутенью и негромкая музыка тяжёлого густого вечера в придачу. Тёплые желтоватые страницы книги – кто ждёт меня за поворотом сегодня – бесстрашный Дон Кихот из Ламанчи, чёрный ночной рыцарь или заранее обречённый на смерть самурай. Любой из них с удовольствием составит мне компанию этим вечером, стоит мне только взять с полки одну из книг и открыть ее на освещённом тёплой лампой письменном столе.

И всё, нет меня здесь.

Да и надо ли, чтобы была.

– Поплыли, доча, на завтрак. Там как раз сейчас прилив был, новый планктон подвезли. Ничего такой планктон, свеженький, даже мелкие рачки в нём попадаются, вкуснотищааа... Может, и сегодня попадутся. Мне тётя Рита, которая живёт у фиолетового камня, говорила, что в это время они как раз самые жирные бывают. Не знаю, права она или нет, сама знаешь, этим Блюфишам доверять особенно нельзя. Никто не знает, что у них на уме, говорят, они убивают рыб больше, чем им на самом деле необходимо для пропитания, гадины такие. Вот и дед у неё такой был. И тётка-сплетница...

Интересно, думаю я, разглядывая пятна света, которыми заляпано морское песчаное дно, а что если мир – это не бесконечная борьба и опасность. Что если нужно учиться коммуникации, а не страху. Что если возможностей тут больше, чем сложностей, и совсем не обязательно быть трусливой, быстрой и всего опасаться. А что, если солёный мир вокруг – всего лишь нейтральная вода, и нам самим дано выбирать, кем в нём плыть. И с кем рядом плыть. И вообще... Господи, снова эта духота и в глазах темно, да сколько можно, мама, мааам...

Опять приступ у неё, булькает рядом, погоди, сейчас домой, сейчас пройдёт...

Ничего не вижу, душно, не хватает кислорода в воде, вода жидкая, отвратительно тёплая, весь кислород из неё солнце выжгло, наверное, какая же ты злая всё-таки, моя вода.

Вытираю насухо волосы, вода капает с них на пол. Иду в комнату, на полу остаются влажные следы. Интересно, думаю я, отодвигая шторы и вглядываясь в полутьму за окнами, так много людей тешат и лелеют пустоту в своём сердце. Рисуют о ней пафосные картинки, посвящают ей стихи. Те, что попроще, засовывают туда тонны еды, смешные человеческие мнения о себе, влюблённых особей разных полов, гигабайты сериалов, никому не нужную и неиспользуемую информацию обо всём на свете, признание и успех, социально значимые проекты, кошек и собак в невообразимом количестве, алкоголь, громкую невнятную дешёвую музыку, фолловеров Инстаграма, религиозную деятельность, да мало ли что ещё, всё помещается в идеальный мусоропровод пятого изменения. Но не это интересно, интересно другое.

Откуда такая огромная пустота размером с Вечность в душе у простого млекопитающего, кто может мне сказать? Однажды задала этот вопрос папе, он вздрогнул и посоветовал не копать так глубоко, довольствоваться малым и быть счастливой.

Гляжу потемневшими глазами сквозь оконное стекло, догорает над крышами разноцветных домов закат. Хотела бы я, папа. Но как мне быть с этим всем тогда?

Куда спрятать, например, таксиста, который недавно мне приснился. Такой чудесный усатый грузин, лихой и весёлый, который ловко исправлял все дыры в мироздании очень простым инструментом – музыкой. Кто бы ни садился в его машину сразу же получал пристальный острый взгляд из-под густых бровей, добродушную усмешку и именно ТУ МУЗЫКУ, которая меняет настроение, наталкивает на нужную мысль, переключает с одной октавы существования на другую, и делает это легко, без всяких усилий. Люди, которые садятся к нему в такси и люди, которые выходят из, звучат совершенно по-разному. Отчаяние, горечь, безысходность заменяют надежда, творчество и внезапная радость узнавания.

Или художницу, которая рисует пастелью сны людей – не знаю откуда, но точно уверена, что где-то в мире есть такая больница для тяжелобольных, стены выкрашены в тошнотворно жёлтый, ванные комнаты не работают, сливы забиты рыбьими костями и всяким сором, медсёстры ставят исключительно болючие уколы, а врачи прячутся от своих пациентов за дверями ординаторской, чтобы не отвечать на одинаковые скучные вопросы.

Очень не повезло тем, кто попадает туда.

Именно поэтому она, Жаннет, лежит там уже третий год. Её племянница наведывается к ней регулярно, пополняя запасы пастели и блокнотов, а также вынося готовые рисунки, которые после сжигает в холмах, таково непременное условие, иначе не приснится. Так что пациентам этой больницы снятся исключительно лёгкие, прозрачные и счастливые сны – водопады, горные тропы и деревеньки, пушистые снежные драконы и облака из прохладной сахарной ваты. Хоть вовсе не просыпайся. Умирают они, кстати сказать, тоже во сне, и по моему скромному мнению, не особенно несчастны по этому поводу.

Мама-рыба тащит меня домой, когда небо над нами темнеет и через него, через это небо, на нас падает тяжёлая рыбацкая сеть. Минуты, две – и мы с мамой и другими остальными рыбами бьёмся, открывая рты, на дне лодки.

– Что у нас сегодня – наклоняется надо мной бородатый человек в прорезиненной куртке, – ух ты...

Меня берут руками в перчатках, я взмываю куда-то вверх, где спасительного кислорода всё меньше и меньше.

– Да это же деания. Что ты, голубушка, забыла среди стайки пеламид, вот что мне совершенно непонятно. Вернём-ка тебя домой, бедняга.

Меня бросают в прозрачную ёмкость, заполненную солёной водой, а маму и остальных сородичей высыпают обратно на мелководье.

На закате, когда солнце уходит в море, меня выпускают. Вода вокруг непривычно холодная, но мне внезапно становится весело. Ударив хвостом, ухожу на глубину. Здесь свободно и легко дышится, и я смеюсь, рассекая плотные слои воды. Посмотрим на опасные глубокие воды. Посмотрим на хищных акул и огромных неповоротливых китов.

Посмотрим, кто тут есть опаснее, чем я сама.

Заканчиваю текст, вычитываю ошибки, выкладываю в сеть. Ставлю на плиту успевший десять раз остыть чайник, потираю уставшие глаза. За окном давно за полночь, мир спит, папа с мамой тоже спят, нужно ходить осторожно и тихо. Смотрю на зелёные чаинки в кружке, считаю ритм их медленного танца. Возвращаюсь в свою комнату, расправляю кровать, и перед тем, как выключить компьютер, пробегаю глазами комментарии:

– Слушай, спасибо за текст. Я теперь точно знаю, куда моя мама из той больницы ушла, я всегда знала, что не в смерть.

– Отлично же! Жаннет получилась как живая. Мне кажется, я даже про такую слышала где-то.

– Я знаю этого таксиста, его Яго зовут. Я ехала к маме после ссоры с мужем, и он поставил мне Брайана Адамса. И что... доехали до подъезда, постояли, поревели, нос высморкали в поданный вовремя одноразовый платочек, и поехали обратно – мириться.

– Ты натурально... невозможная! Ты меня спасла сегодня этим текстом, знаешь?

– Очередная слезливая фигня девочки-подростка, розовые сопли, слюни и блёстками сверху понамазано.

Не то, всё не то. А, вот. Вот.

Теперь можно спать.

– А я-то думаю, почему я тут лежу, в этой больнице, на жёлтые стены пялюсь. Точно же. Завтра напишу племяннице, пусть пастель и блокнот тащит, отвыкла за десять лет после художки, конечно, ну да что делать. Вспомню, раз надо.

Ложусь в кровать, заворачиваюсь в мягкое одеяло. Закрываю прозрачные зелёные глаза, хороший был день.

И глубокие солёные воды моего моря смыкаются надо мной.

Скальпель

Приступает к операции не торопясь – засучив высокие, все в белой пене рукава, смывает пыль, пот и грязь, чужие эмоции, резкие слова, ненужные острые мысли.

Внезапно рассекает живот обжигающе холодным гребнем волны, стоит только зайти в прозрачную воду по колено.

Сложно жить, говоришь ты ему, сложно жить сейчас собой, сломанным, недоделанным недовывернутым оборотнем, а что делать, в магазин ходить, уроки с детьми учить, полы мыть и гостей выселять-заселять кому-то надо. Не забывай только, кому и зачем, так что тряпку в ведро, ведро в недовывернутые то ли руки, то ли лапы, то ли крылья – и вперёд.

Процесс не ускорить, слишком много операций на открытом сердце ты сейчас не потянешь, остановишься и будешь ходить мутноглазым улыбчивым мертвецом среди людей – послушно засовывать в рот полезную овсянку, проглатывать её, позитивно скалясь, чтобы никого вокруг не раздражать своей унылой рожей. Не интересно.

Осторожно вымывает солёной водой боль и горечь – долго присматривалась к блестящей наживке, и всё же решила рискнуть, отравила своё сердце, позволила яду растекаться по венам, затуманить будущее, превратить в кошмар прошлое.

Это ничего, грохочет море, ты кричи. Я всё равно громче тебя, мне не страшно, никто не услышит, спрячу тебя в зелёные волны, укрою тёмными водорослями, умою лицо солёной водой – унесу с собой все твои слёзы далеко-далеко, достану из тёплой темноты сердца ржавые наконечники стрел и осколки.

Просидеть весь день на берегу, грунтовать акрилом камни. На одном нарисовать яркое разноцветное пёрышко и пожелать себе от всего сердца однажды понять, как это – жить летая. Легко, смело, быстро и очень высоко. На другом нарисовать глазастую рыбу. Собирать себя обратно по галечке: кто ты есть, морское чудовище без роду и племени.

Пить крепкий кофе из термоса, мыть кисточки в солёной воде. Слушать волны и ветер своего сердца.

Позволить себе быть собой – непричёсанной, неприглядной, без рамок и границ. На закате выкопать в прибрежном песке глубокую яму и рассказать разноцветным холодным камням – дура была, отпустила свои мысли птицами в чужое небо, отпустила своё сердце бегать чужими дорогами – где теперь те птицы, в каких страшных ржавых клетках доживают свой пернатый век? Где теперь то сердце, в каких глупых игрушках шуршит нашинкованной начинкой?

Ронять солёные морские капли на самое дно распахнутой навстречу земли. А когда стемнеет, закопать яму, полить её морской водой и в сумерках смотреть.

Смотреть, как прорастает сквозь пласты грязи и глины, гальки и водорослей прозрачное стеклянное деревце. Тронь – порежешься, попробуй сломать – обожжёшься.

Слушать, как поют на звенящих ветвях твои птицы и видеть, как созревают новые сердца – приходи кому очень надо, забирай вместо своих убитых и потерянных.

А иначе зачем вся эта история, и правда.

Время штормов

Когда наступает время штормов, море остаётся собой.

Приходит февраль, ладони его белы, на поводке у него пронзительный Север. Кто не спрятался, я не виноват, говорит. Никто не виноват, просто шторм.

Московские арендаторы пляжа Хрустальный (мои любимые ступени) в этом сезоне соорудили там нечто чудесное.

Песочницу, например. С игрушками для детей, песком и чудесными деревяшечками-перегородками.

Плитку тротуарную положили материковые люди. Прямо на бетон положили, ибо море, которое они видели – это августовская благодать, сливовые закаты, малиновые рассветы, штиль, терпкое крымское в прозрачных бокалах.

Построили аккуратные несъёмные раздевалки. Очень милые и удобные.

Севастополь смотрел на это все очень круглыми глазами. Очень круглыми.

И всё было очень хорошо, люди тюленились на брусчаточке, дети играли в песочке, все переодевались в белых раздевалочках.

Ровно до тех пор, пока не пришел сезон штормов.

Когда приходит шторм на море, море делает так: «РРРРРЫ!!!! Хадаш!»

И доски раздевалочек плавают в солёной несговорчивой воде вперемешку с остатками игрушечек. Брусчаточка не плавает, понятное дело, она сразу идёт ко дну, откуда её вылавливают матерящиеся на материковых умников водолазы.

Интересное это время – время штормов в твоей жизни, говорит Небо.

Про шторма нужно знать несколько вещей.

Они никогда не приходят в наказание.

Они не охотятся на тебя, глупое морское существо.

Они приходят, чтобы освободить и очистить.

Всегда. Только для этого.

Руки мёрзнут, прячу пальцы в рукава толстовки под спортивной курткой. Маршрут моих утренних пробежек – любимая набережная. Бегу вдоль воды, любуюсь на круглых чаек и острые волны, смелые кораблики и грузный паром. Ступени вверх, склон вниз. Кошка у ларька с шаурмой ждёт, пока её покормят. Горыныч в снегу, бедный, как только не холодно ему. Примулы подморозило, цветы завяли. Но корни, скорее всего, живы, так что отойдут.

Северная сторона слепит глаза белизной бастионов. На Памятник затопленным вышли погреться чёрные морские курочки, над ними с криками летают чайки.

Почти конец моего маршрута – сейчас добегу до решётки, которая преграждает путь любопытным туристам дальше по набережной, и разворот, как раз половина пути.

Добегаю.

Останавливаюсь и хохочу. Потому что всё просто – сезон штормов. Нет никакой привычной решётки, привычной настолько, что я уже и маршрут в соответствии с ней проложила.

Но море вчера сделало «Хыдыщ!» и погнутая решётка валяется внизу, застряла в камнях.

Хохочу, бегу дальше, там, где никогда не бегала. Где никогда не бегала.

И вот ещё что, улыбается Небо.

Шторм не уйдёт из твоей жизни, пока не сделает всего, ради чего пришёл. И это – очень хорошие новости.

Огонь

Идущий через огонь сам становится огнём.

Нет, не совсем так. Совсем не так, если быть честной.

Ты вообще не можешь никем стать, как не может рыба очень сильно постараться и стать-таки обезьяной. Перестать дышать под водой, начать есть ПП и отрастить себе на нём длинную шелковистую шерсть, волевым усилием и усердными тренировками три раза в неделю под руководством дипломированного тренера рыбо-обезьяна учиться взбираться непослушными кривыми плавниками на пальмы. Увешать всю стену портретами успешных обезьян, которые когда-то так же, как и ты, были чешуйчатыми скользкими тварями, а теперь посмотри-ка. И ты так сможешь, не забывай про аффирмации, дыши, рыба.

Ты вряд ли можешь стать даже лучшей версией себя, несмотря на то, что эта фраза сейчас так растиражирована.

Горчит на языке, отдаёт тиной с привкусом бананов.

Это значит, прямо сейчас ты живёшь худшей версией себя? С глюками и багами? Что, постоянно перезагружаешься, чтобы хоть как-то работать? Новые программы на тебя поставить невозможно? И что, нужно стараться и достигать? Для чего стараться и чего достигать?

У каждого уровня апгрейда есть своя цена. Своя скорость движения.

К сожалению, не всегда понимаешь, какие истории поражений стоят за видимыми историями успехов. Не всегда видишь наперёд, чем станешь расплачиваться за другой уровень жизни.

Иногда радостно бежишь вприпрыжку в приготовленные ловушки чужих желаний, врастаешь в чужую кожу, носишь на себе чужую одежду, улыбаешься чужим людям и старательно запихиваешь собственный вой от всей этой ерунды обратно в очень неприглядную и не сильно, будем говорить совсем честно, человеческую глотку.

К большому счастью, твоё собственное призвание вовремя просыпается, продирает сонные глаза, впадает в шок от того, что ты от него умудрилась так далеко удрать, и, недолго думая, ломает тебе обе ноги.

Чтобы сидя в долговой тюрьме, ты вспомнил кто ты, и начал рассказывать истории, которыми потом смогут дышать поколения заблудившихся детей.

Чтобы ты оглох на оба уха, и внешний мир перестал мешать тебе слышать ту самую музыку, учить которую будут заставлять всех студентов в консерваториях.

Чтобы ты сбил себе все ноги, увязавшись за рыбным обозом непонятно куда и зачем.

Чтобы ты вспомнил, кто ты так крепко-крепко, никогда не забыть больше.

Чтобы обнулился до своих базовых настроек, они и есть твоя лучшая версия, а ты думал что.

Идущий через огонь не становится ничем иным, кроме себя самого.

Смотри, сколько лёгкости в тебе,

бесстрашное яростное пламя.

Люди нормального человека

Мама, с трудом переводит она себя на человечий, когда же мы снова поедем к морю. Я так люблю море, ты не представляешь, так люблю эти солёные волны, эти злые острые камни, помнишь, я в прошлом году разбила оба колена о растущие на них мидии, и ты долго ругалась на меня за то, что я такая неуклюжая?

Даже шрамов уже не осталось, мама, и кожа на коленках как новая, как жаль, право.

Там, на морском дне, строят себе домики пучеглазые крабы, там открывают рты разноцветные рыбы, там так тихо, мама, ты не представляешь себе, так тихо, только шум прибоя, только гул моей крови, только очень дальнее эхо моих мыслей, только моя быстрая хвостатая тень на золотистом песке.

Не то, чтобы я люблю море, мама, я просто снова вспоминаю, что такое жить, когда я в нем. Словно море хранит в холодных ладонях мою жизнь, баюкает ее, заворачивает в водоросли, развевает пеной по ветру на закате.

Дорогуша, это невозможно, говорит мама. У всех дети как дети, учатся хорошо, ходят в музыкальную школу, места занимают на олимпиадах, родителям по дому помогают, их родителей не вызывают в школу из-за того, что родная бестолковая дочь навешала по шее одноклассникам в очередной раз. Откуда ты взялась на мою голову, несчастье ты мое, все мы кареглазые и темноволосые, а у тебя глаза серые, а весной их заливает какая-то совершенно нелюдская болотная зелень, а в волосах, отец сказал, видел несколько зеленых прядей, ты это брось. Откуда ты только взялась на нашу голову, почему не хочешь жить, как все, и как сделать так, чтобы

воспитать из тебя

Нормального Человека.

И тогда она думает в ответ очень тихо, чтобы никто не услышал.

Я приеду летом на море.

Нет, не так.

Ты позволишь мне приехать летом на море, потому что сама я слишком мала, чтобы куда-то приехать, потому что мой возраст – это моя клетка, мама, и хуже того, твоя клетка тоже.

Когда ты привезешь меня этим летом на море, мама, чтобы я оздоравливалась, загорала, дышала свежим воздухом, окрепла, чтобы зимой не болеть (больничные ты брать не любишь, и мне приходится ходить в школу даже с высокой температурой ради твоего великого бога Надо), так вот, когда ты привезешь меня для всего этого своего на море, чтобы ты могла себе поставить в дневник "пять, я хорошая мама", я зайду в соленую плотную воду и она крепко обнимет мои колени.

А потом я зайду глубже, по бедра, и никто не увидит, как они покроются мелкой серебристой чешуей. Я нырну и поплыву дальше, там где качаются на зеркальной воде красные буйки, там где гладь воды отражает небо.

Я буду очень долго нырять и резвиться в волнах, и уплыву так далеко, что перестану видеть берег и твой оранжевый зонт, под которым ты ешь кукурузу и болтаешь по телефону.

И еще дальше, так, что перестану видеть даже горы. Буду плыть долго и так далеко, пока не заживут криво сросшиеся кости моего хвоста, и я совсем не забуду о том, что

кто-то

когда-то

зачем-то

пытался сделать из меня нормального человека.

Нити

Выныриваю на поверхность утра с большой глубины. Где была? Что делала восемь часов? Откуда синяки на запястьях и царапина на плече? Не помню, а жаль. Ну или не жаль, добуду новых, невелика ценность.

Приоткрываю один глаз, смотрю на окружающий мир – туда ли проснулась. Сегодня, кажется, куда обычно. Тем ли, чем нужно, пойму чуть позже, после зарядки и чашки крепкого, как сама жизнь, кофе. В солнечном луче, который падает из окна на пол, пылинки танцуют спокойствие. Годный материал, беру.

И первая нить, ирисовая, ложится в руки.

Рядом спит тревога, и я, осторожно поворачиваясь, стараюсь не разбудить её. Мне хочется ещё недолго побыть в расслабленном состоянии, пока она спит, и можно никого не заговаривая, побыть собой.

Потянуться, растаять в солнечном свете по полу, прыгнуть зайчиком на занавески. Вчера на ночь мне читали такую чудесную сказку, что хочется побыть в ней ещё немного. Пока день всё равно не начался, и торопиться некуда.

В этой сказке одна очень смелая девочка однажды прозрела и стала жить собой в очень неприятном окружающем мире. Видеть всякую фигню, которая людей окружает – страх, зависть, отчаяние. Видеть разноцветных существ. Девочка оказалась не робкого десятка и решила действовать так, чтобы в ней ни за что нельзя было обнаружить сумасшедшую. Очень качественно замаскировалась и даже придумала себе формулу, при которой к концу дня она начинала видеть меньше. Главное было – как следует устать. Так она жила пятнадцать лет, до тех пор, пока её не нашла сонная полиция.

Побыть немного рядом с ними, на вдохе радость от обретённой наконец-то своей стаи, на выдохе – облегчение, да, я ненормальная, но тут, кажется, есть точно такие же. Маленькая победа над вселенским одиночеством, этим серым волком, которого выпускают наши любимые родители по нашему следу, и от которого всю жизнь можно либо убегать, либо сражаться, либо однажды всё-таки отважиться, пригласить на чашку чая и узнать о себе и окружающем мире много нового.

Бледно-карминная и бледно-жёлтая. Отличные сочетания, беру.

Дом просыпается и наполняется звуками. Закипает чайник, шумит в ванной вода, поёт свои утренние песни младший. Ворчит старший. Проснувшийся муж организовывает утреннюю зарядку, и у меня есть минут двадцать на свою собственную. Благодарность.

Бирюзово-синяя в этот раз, подойдёт. Беру тоже.

На завтрак сегодня сырники со сметаной, сто лет не делала, помню почему, но вспоминать не стану, слишком много чести. И тона мне не понравятся, точно. Мальчишки рычат друг на друга и дуются, нормальный такой подростковый возраст, что. Давай организуем себе погодков, вырастут – будут друг с другом играть, думали мы. Ага. Сейчас. Два раза по столько же. Я предполагала, что нам на воспитание может достаться пара гоблинов, но чтобы из смертельно враждующих племён... это был явный перебор, дорогое Мироздание, если тебе всё ещё интересно моё скромное мнение.

Серая и коричневая. Нет, эти не хочу, эти в коробку под столом. Сегодня нет, а завтра они всё равно рассыплются в пепел.

После завтрака сажусь за работу и три часа меня здесь нет. Навыки работают, умения в порядке, новых нитей работа не прибавляет, но это и хорошо. Она не для этого. Она – для серебра, ума, разминки, для интересных задач. За это и люблю, что на эмоции в этом году она не завязана. Почти. Кроме экстренных ситуаций, о которых я бы предпочла забыть.

На обед у нас варёный рис и тушёное в соевом соусе мясо, мои последние фавориты, мультиварка приказала долго жить, новой пока не предвидится, так что мясо тушится в старом котелке, который я нашла на балконе. Ничем не хуже, кстати. Может, даже вкуснее. В походах мы в таких котелках варили умопомрачительный суп, иногда в него попадали иголки с деревьев и кусочки коры. Такой суп... для местных этнов, наверное. Было очень хорошо, на самом деле, идти долго-долго по горам, смотреть вокруг широко открытыми глазами, удивляясь невыразимой красоте, от которой перехватывает дух. А в обед сбросить с плеч тяжеленный ненавистный рюкзачище и растянуться во всю длину на тёплом мху. Ну, конечно, если не моя очередь дежурить по кухне. Сейчас, к сожалению, ухмыляюсь я, помешивая в котелке мясо, почти всё время моя. Кто бы знал про тебя такое, взрослая жизнь с двумя парнями-подростками.

Белоснежная и таёжно-зеленая. Хорошо. Беру и их.

Вечером я надеваю чёрную маску и иду в магазин. На самом деле, я иду выйти и подышать воздухом, до моря мне не добраться, а вот макароны на исходе, макароны у меня нынче – валюта и мировая ценность. Можно было бы ещё отруби в тазу запаривать, наверное, но пока обходимся макаронами. Салатиками и мяском этих дикорастущих ненаглядных особей не накормишь.

На крыльце магазина поворачиваюсь налево и машу ладошкой своему самому любимому и самому синему из всех морей. Так будет не всегда, так будет не всегда. Не всегда так будет, однажды это всё закончится, вот увидишь. Закончится, и мы будем вспоминать это время. Будем заваривать фруктовый чай в термос, сидеть на морском берегу, раскрашивать камни и рисовать на них перья, смеяться, вытряхивая из волос морской песок и бросать в волны крупную гальку. Будем говорить – вот помнишь, ещё до карантина. Или – когда это было? Да после карантина уже, точно помню, потому что события, подобные этому, делят привычную жизнь рубежами. Этим и хороши, в том числе, точно.

Бирюзово-синяя и бирюзово-зелёная. Снова две сразу, ну это я понимаю, это радость и боль, одним цветом это и не бывает.

Когда на улице темнеет, я завариваю чай в большую сиреневую кружку, бросаю туда кусок апельсина и выхожу на огромный пыльный балкон, в который влюблена окончательно и бесповоротно. На белых колоннах серая строительная пыль, полы я сегодня мыла и накидку с дивана стирала, так что можно будет даже посидеть. Но сидеть не хочется, и я подхожу к перилам. На Большую Морскую ложится тень наступающей на Город ночи, по асфальту плывут размытые силуэты, строители собирают свои инструменты и торопятся в балки, отдыхать. У них нет самоизоляции и карантина, им нужно доделать ремонт к параду Победы, которого в этом мае не будет. Мне многое в этой схеме непонятно, возможно, этих строителей специально выписали из колонии на Марсе, это вообще не гуманоиды и им не страшен коронавирус, так что они могут целыми днями вваливать на улице, без масок и перчаток, собираясь в группы по тридцать человек. Не завидую, не завидую я. Я гуманоид всё-таки, у нас тут свои правила. А строители с Марса, это, конечно, круто. Это не каждый город может себе позволить.

Бледный пурпурно-синий. Последняя на сегодня. Беру и возвращаюсь в тепло и приглушенный свет дома.

Сворачиваю все нитки и кладу под подушку. Тут главное – не запутать их, иначе завтра с утра долго не смогу встать, буду разбирать, развязывать и распутывать – цвет к цвету, радость к уверенности, боль к одиночеству, разочарование к страху, лёгкость к комфорту.

Закрываю глаза и проваливаюсь на самое дно.

Тихо тут, пусто. Горы нитей и горы пепла. У меня в руках мои сегодняшние. Ирисовая, бледно-карминная и бледно-жёлтая. Бирюзово-синяя, серая и коричневая. Белоснежная и таёжно-зелёная. Бледная пурпурно-синяя. Чудный наборчик, улыбаюсь я.

Получатся хорошие перья. Из которых потом получатся хорошие крылья.

Перчатки плотно обхватывают запястья, и я сажусь работать.

До рассвета ещё много времени.

Бой с тенью

И тогда Егор говорит, а теперь – бой с тенью. Я вытираю пот со лба тыльной стороной ладони и улыбаюсь. Тренировка в самом разгаре, Рина открывает окно на проветривание.

Мальчишки ржут, переминаются с ноги на ногу, толкают друг друга. Достаём тренировочные мечи из чехлов.

У меня тяжёлая текстолитовая «пиратская» сабля, как я её называю. Не особенно с ней дружна, мне всё ещё снится по ночам мой первый меч – прямой, деревянный и лёгкий. Иногда он сам, иногда имя от него. Но просыпаться из таких снов не хочется совсем.

Расчехляю клинок и встаю в стойку. Сейчас будем отрабатывать блоки и удары.

– Вам. Нужно. Представить, – слышу я размеренный голос тренера, – представить перед собой вашего противника. Просто так палками не машем, воздух не рубим, он вам ничего не сделал. Представляем себе кого-нибудь гадкого, самого противного своего врага. Мерзкую воспитательницу из детского садика, которая не разрешала скакать по кроватям в тихий час, и всегда особенно зло отчитывала перед мамой. Вот бы навешать ей по шее! Так и навешайте сейчас. Вперёд!

На секунду прикрываю глаза. Представить? Мне и представлять особо тебя не придётся, ты всегда со мной, второй тенью, лёгким дыханием сумерек за спиной.

Длиннющие чёрные волосы, которые ты любишь забирать в высокий хвост. Острый взгляд чёрных глаз, кривая ухмылка. Снежно-белая кожа.

Привет, давно не виделись, киваешь ты.

Ага, давно. С прошлой тренировки, не позже. Готова?

В ответ молчание, ты не особо разговорчива. А со мной... особый случай, короче.

Кивок. Улыбка. Нападай.

Хорошо, говорю я. Тогда вот что.

– Тебе никогда нельзя было доверять, Кейлин.

Шаг, удар.

Не то, чтобы ты разбалтывала мои секреты, нет.

Шаг, удар.

Просто дожидалась подходящего момента и использовала информацию против меня.

Шаг, удар.

Нападай!

– А кто тебе вообще сказал, что можно доверять людям?

Рука у тебя тяжёлая, я парирую, но удар отдается глухой болью в запястье.

– Кто сказал, что здесь такие вводные вообще, ну? Не лучше ли быть быстрой, сильной, ко всему готовой, а? Держи удар, диванная воительница.

Парирую второй, про третий даже думать не хочу. Совсем форму потеряла, скалишься мне в лицо ты, прав был Коба, ты слишком старая, чтобы фехтовать. От третьего уворачиваюсь и плашмя хлопаю тебя саблей по плечу. Нечего. Расслабилась.

– Ффффф... Подууумаешь, –– закатываешь глаза. Я даже не запыхалась, а у тебя футболка насквозь мокрая, нападай, курица, что стоишь.

– А я тебя, Кейлин, между прочим, выдумала.

Подшаг, удар. Главное, не останавливаться.

Если бы не я, тебя бы вообще не было. Никогда.

Шаг, удар.

И придумала, что ты можешь в летучую мышь превращаться. Даже сейчас вот можешь. Чёрная, стремительная – рраз, и всё. Нет тебя, а где ты есть, никто не знает.

Легко отражаешь все мои удары. Я почти на нуле, дыханье сбилось, мне не выиграть. Чуть ниже опускаюсь в защитной стойке. Сквозь зубы – нападай!

Ой, да! Выдумала она меня! Шаг, удар. Кому, как ни тебе знать, что выдумать вообще никого нельзя, можно только вспомнить, если что-то знал раньше.

Шаг, удар.

Господи, когда же уже следующее упражнение, кошусь я на тренера. Он безмятежно болтает с кем-то по телефону. Хорошо ему. А меня сейчас совсем убьют, может. Прямо на его глазах. Так-то.

– Да и вообще!

Шаг, удар, удар.

– Выдумала она меня, понимаешь! Как выдумала, так и убила потом, вот красотка! Жить я ей, видите ли помешала! Хорошей быть! Пра-виль-ной!

Шаг, выпад, укол.

Не защищаюсь. Завожу обе руки за спину. Ты абсолютна права, что тут скажешь. Острие клинка проходит сквозь сердце. Холодно.

Ты хохочешь: ну ты и курица, детка! Каждый раз одно и то же! От тебя же живого места скоро не останется! Представляй в следующий раз воспитательницу, в самом деле, как Егор говорил. Может, хоть ей навешаешь.

Всё, опустили клинки, – Егор, как всегда, не вовремя, – следующее упражнение – мельница. Разойдитесь только подальше, а то головы друг другу посшибаете.

После тренировки едем домой вместе – я, Макс и Егор. Прикрываю глаза, устала. Хорошо потренировались. Краем уха слышу, как Егор рассказывает какую-то историю.

– Так вот, дожил наш дед до девяноста двух лет. И не разрешал нам смотреть в эту свою тайную коробку никогда – говорил, там портрет моего самого заклятого врага. Вам про него, мол, знать не положено, вы малы ещё, и по малолетству бестолковые. А нам любопытно было, жуть. Ну какой у него враг мог быть, он всю войну прошёл до Берлина, живым вернулся, колхоз местный поднял. Круче него никого не было, точно тебе говорю. А когда он умер, взрослые кинулись бумажки оформлять и панихиду заказывать, а мы с братом – к той коробочке, которую он в письменном столе прятал. Да только ничего там не нашли. Пустая она была. Зеркало только на дне, больше ничего.

Совсем к старости дед, наверное, мозгами тронулся.

Молчание.

Толкают меня в бок в две руки с двух сторон.

– Вставай, Кейлин, твоя остановка, выходи, проспишь.

– Спасибо, ребята, – перекидываю через голову ремень от чехла с оружием, и выхожу на снег.

Две косички

«If you don’t take justice in your own hands, I will release justice for you, says the Lord».

Holy Bible, Passion Translation

Не то, чтобы это была ненависть, нет. Ненавидеть нельзя. А как иначе называется эта горячая терпкая волна, которая багряным захлёстывает глаза и колючими осколками оседает в сердце, не знаю. Предпочитаю не знать.

Если не давать имени, может, ничего и не будет. Не случится ничего со мной, никаких неудач, поражений падений и болезней. Но если бы я только могла... Жить и не бояться за свою жизнь, за свою судьбу, за способность видеть тайные пересечения на изнанке мира и слышать истории в шелесте листьев больших деревьев за окном. Тогда бы … тогда бы да.

Не любила ты меня никогда. Не гладила по голове, не целовала в макушку. Не обнимала меня тёплыми руками, не улыбалась, глядя в глаза. И я теперь понятия не имею, как это делается. У меня свои растут, подрастают, в глаза заглядывают. А я дерево деревянное, невозможная жгучая сталь, ни улыбнуться, ни сказку прочитать, ни непослушные вихры пригладить.

Две косички. Каждое утро ты заплетаешь мне две косички в школу, коричневые с серебряной каймой ленты в будние дни, белоснежные гофрированные на праздники. Затягиваешь туго на затылке непослушные тонкие волосы, чтобы продержались до вечера, не растрепались, пока я, бестолковая, буду сидеть на уроках, писать куриным почерком в зелёной тетради.

Я закусываю губы покрепче, чтобы не расплакаться, больно невозможно.

Обидно тоже. Из тепла и безопасности одеял и любимых подушек, в суровый страшный мир. Через ежедневную боль и ежедневное терпение.

Я молодец. Я терплю. Я очень хочу тебе нравиться, мама.

Однажды ты уезжаешь в командировку, и договариваешься с соседкой по площадке тётей Валей, чтобы она заплетала меня перед школой. У тёти Вали тёплый мягкие руки, они пахнут кремом. Тётя Валя всегда мечтала о дочке, но не случилось, случился мальчик Игорь. И заплетать некому.

А тут я.

И твоя командировка. Знаешь, мама, в первый день, когда я привычно закусила губы и сжалась на домашнем твердом табурете, я даже не поняла, что не так. Просто оказалось, что меня мягко погладили, причесали, что-то ещё – и всё. Именно тогда мне впервые пришла в голову мысль – о, а что можно и так, без боли? Даже приятно. И ничего не растрепалось к вечеру, и чучелом я не стала, и позорищем тоже.

Следующим утром я прибежала к соседке сама.

И ещё одним.

И ещё.

Сидела на стуле, ела вкусные оладьи и почти мурчала по-кошачьи.

А потом ты вернулась из командировки, мама.

Очень жаль, что у тебя их больше не было, этих командировок.

Когда я выросла и стала взрослой тёткой, мама, парикмахеры, пытаясь причесать мою бестолковую шевелюру, очень сетовали на виски – редкие, с залысинами. Не любила тебя твоя мать, сказала одна, торопилась заплетать.

Такими они и оставались, пока я не стала брить их наголо, мама.

И перед тем, как провалиться в сон, думаю.

Если бы мне было можно ненавидеть, я бы ненавидела. Если бы мне можно было отомстить, отомстила бы. Сделала бы тебе так же больно. Чтобы не оставаться одной в той боли, в которой живу каждый день. Разделить её с тобой. Отомстила бы. И была бы права, вот что.

Проваливаюсь в пушистое тёплое одеяло сна.

Открываю глаза там, на той стороне. Тёмная комната, тяжёлые пыльные гардины. Девочка калачиком под стёганым одеялом, прикусила край, чтобы не было слышно, но слышно всё равно.

Ненавижу тебя, ты меня совсем не любишь, совсем. Ты не дома, ты всё время куда-то уезжаешь, бросаешь нас с папой, а потом возвращаешься, красивая, накрашенная, пахнешь мандаринами, духами и поездами. Смеёшься. Подарки даришь. Ненавижу подарки. А у нас с папой тут целая жизнь без тебя проходит.

Мимо тебя, вся мимо.

В школе смеются – такая я самостоятельная, маму с папой никогда не приходилось вызывать, даже не знаем, как они выглядят. Сама, всё сама. И ни брата, не сестры. Никого, одна. Мама, за что ты меня так. Ненавижу тебя. Скоро вырасту, и никогда такой не буду. Не стану уезжать из дома. И обязательно рожу двоих. Чтобы им не одиноко никогда. Как мне. И всегда сама им косички буду в школу заплетать, если девочки получатся. Вот увидишь, мама.

Стою в углу, смотрю. Так, значит.

И багряная волна, схлынув, уходит.

Навсегда.

Обнимаю девочку в тёмной комнате.

Люблю тебя, мама. Прости меня.

Любовь

Думаю, что у большинства трагедий ноги растут из одной и той же каждодневной войны.

Вот все эти прогулки по городу и разрисованные камушки, выбритые виски и заплетённые косички, разрешение поваляться с книжкой вместо того, чтобы «вставай, лентяйка, не наработала еще на отдых», поездки в Ялту, утренний свежий кофе с сырным бутербродом, купленные себе самой новые две книжки и пара качественного нижнего белья (не просто дешёвого и удобного, и даже не «приличного», а того, о котором сквозь шум внутренней войны «быстрее давай, мало ли что ты хочешь, да кому ты нужна – смотреть на тебя» сумела расслышать собственное робкое: вот это я бы хотела – х/б, смешные разноцветные сердечки, синий фон, и вот это – чудесное, с надписью “Keep love in your heart”, и моего размера, а не какого придется и который был).

Отказывать во встречах неприятным тебе людям, несмотря на то, что человеку что-то нужно, а ты не эгоистка махровая и отказывать невежливо. Носить платья и не думать – надену, когда похудею на пять килограммов. Зашнуровывать походные берцы и выбираться в горы, не ожидая – вот когда дети вырастут, вот когда заработаю достаточно, вот когда будет время, вот когда переделаю все дела, а то пол не мыт, бельё не глажено, не подшиты шорты и не разморожен холодильник; вот когда, вот когда, вот когда.

Не ждать идеального момента, который не наступит здесь, на этой пыльной и временной. Нет тут идеального – из другой это песни, и ты её однажды уже слышала, вот и ищешь, да только не там. Но однажды обязательно найдешь, встанешь своей ноткой на притянувшую тебя своей невыразимой сладостью строчку и зазвучишь. А пока не жди идеального и не идеализируй сама, а то в этом болоте такие пияяявсы водятся – плавали, знаем.

Разреши себе мечтать и верить в осуществимость мечты. Разреши своей мечте быть. Разреши себе написать то, что ты хочешь, и прописать шаги по достижению. Кое-что ты так и не сделаешь, а что-то в итоге окажется не нужным. Но самое ценное прорастёт, пробьёт асфальт и даст тебе столько света, что ты сможешь осветить не только свою жизнь, но и весь город.

Разреши себе СЕБЯ, в конце концов, одну такую СЕБЯ, не тобой задуманную, не тобой сотворенную, зато бесконечно любимую и невозможно принятую. Перестань ждать разрешений со стороны, от близких и любимых людей, от родителей и от Господа Бога даже перестань. Перестань ждать разрешения на себя – оно давно тебе выдано, видишь, ключ у тебя в руках. Хочешь попробовать, все ли твои клетки он отпирает изнутри?

Видишь, нераспечатанный тугой свиток – хочешь заглянуть, что там про тебя написано? Потому что там – написано, написано, очень много, и всё про тебя, про такую тебя, которую ты полжизни прятала и затыкала, которая любит зелёный чай и не любит кофе, которая поёт в душе под водой и смеётся над солнечными зайчиками в парке, у которой текучий неуязвимый скелет из жидкого серебра, которая способна бежать всю ночь и не устать до самого рассвета, потому что точно знает – рассвет есть, и будет, и скоро уже, и вот, вот край твоей темноты окрашивается ослепительно-жёлтым.

Разноцветными такими буквами, и в каждой букве —

Лю

бо

вь.

Софиты

Звонок с незнакомого номера.

Ваш Витя снова отличился, Вас вызывают к директору.

Завариваю кофе, смотрю на солнечные улицы любимого города. Сейчас они выглядят очень по-разному, некоторые в серьёзном ремонте – снят старый асфальт, кругом сетки, рабочие, кучи гравия, стройматериалы, пробки. Непростое оно – время перемен, в которое мы живем.

Нужно ехать. Не люблю ни директоров, ни школу, ни систему недообразования, из которой вовремя ушла – не стала ждать пенсии и пить до неё коньячок от нервов. Времени мало, но можно успеть сделать шаг от всего, что у меня есть – от \моих родителей вот никогда к директору не вызывали, а ты \ неужели нельзя просто учиться и всё \ позорище ты моё \ мне за тебя стыдно\ – к настоящему ребёнку Вите в настоящий момент его времени, который он живёт. И когда я делаю этот шаг, то вижу интересную картинку.

Стоит Витька на сцене один, софиты слепят ему глаза, пусто и холодно за кулисами. На тёмном ряду кресел сидят люди – тени. Директор, завуч по воспитательной, классный руководитель и я. И все мы из тени смотрим на него, на сцене. Говорим ему резкие правильные слова. Воспитываем его. Учим. А он...

А он просто стоит, мнётся, потеет и жмурится на свет софитов. И позади него на сцене никого нет, массовка с таких эпизодов сбегает первой.

Задумываюсь. Папа Лев, а что бы сделал Ты.

И в момент понимаю, что.

В приёмной директора холодно и просторно, на стене висит портрет президента, на книжных полках томики Амонашвили и Макаренко.

Сама директор предельно вежлива – мальчики из Витиного класса выкрутили пожарную кнопку, их засняла камера, и при разговоре они сказали, что их заставил это сделать ваш Витя.

Сейчас вызовем.

Разберёмся.

Мой Витя за-ста-вил – это очень большая новость, и у меня есть минуты три об этом подумать. Витя очень классно умеет нахулиганить самостоятельно. И присоединиться к хулиганящим – тоже. И сочинить двести пятьдесят версий произошедшего – одна другой краше, хоть записывай и составляй сборник приключений.

Но плести интриги, угрожать и заставлять Витя не умеет, это слишком сложно для его вечно текущего и подвижного разума. Хотя... подростковый возраст всё-таки, все меняются.

Приходит завуч и классный руководитель. Приводят Витю.

Витя мнётся у белой входной двери, теребит рукав кофты, смотрит в пол.

Директор задаёт ему правильные вопросы, и отвечая на первый, Витя поднимает глаза. И щурится, как бы от очень яркого света.

Встаю с темного офисного стула, из безопасности, из «это-происходит-не-со-мной», из «я-тебе-дома-задам», с первого ряда его зрительного зала и делаю всего три шага.

Оказываюсь за его спиной и крепко прижимаю к себе.

Нет-нет, говорит директор, Вы – садитесь, Витя постоит.

Спасибо, вежливо вру я, мне здесь удобнее.

Теперь софиты направлены на нас обоих.

Атмосфера меняется.

Директор смотрит то вверх на меня, то вниз на Витю. Вверх на меня. Вниз на Витю. Напряжение уходит, диалог смазывается. А ещё он вертится, а ещё у него французский. Да, мы учли. Мы поняли, да, поговорим. Да, я распишусь.

Софиты гаснут, зрители расходятся по домам.

Еду домой в троллейбусе, смотрю на тонкие линии проводов, рассекающие бирюзу неба на части.

Даже если ты не прав, Я всегда на твоей стороне, – сказал Папа Лев.

Особенно когда ты не прав.

Особенно, когда никто больше.

Морская пирамида

Пирамиду Маслоу никто ещё не отменял, думаю я, и закрываю глаза. Я не пишу, не читаю и не думаю, если элементарно не высыпаюсь, следовательно...

Прямо передо мной шумит мутными песочными волнами море, дует север, плещет вода, перекатывает гальку во рту, как малыш леденец из коробочки с монпансье.

Нет никакой смерти, думаю я. Нет никакой чёрной пустоты, в которую проваливается человек, есть только мы, приходящие и уходящие, и есть люди, которые открывают свои двери и уходят за свои пороги дальше, не в смерть, а просто – дальше по своим дорогам, а мы, мы – остаемся, остываем как недопитый чай в их любимой кружке, мёрзнем на тяжёлом холодном ветру, потому что те, кто ушёл не закрывают за собой двери. И когда таких открытых дверей становится слишком много, случается так, что вечность забирает нас к себе целиком.

Впрочем, что мне знать об этом, думаю я, и просыпаюсь. Солнце спускается ниже на целую ладонь, и я переворачиваюсь со спины на живот. Подсовываю под голову рюкзак, чтобы видеть море, ради него же здесь, ради вот этой солёной вечности, которая прибрала меня себе сильно раньше, чем я просто состарилась. И проваливаюсь в сон снова.

Обидно, успеваю подумать я, поплавать толком даже не успеваю.

Вот бы мне написать мою эээ... крайнюю историю для сборника. Я уже знаю, о чём она будет, уже слышу музыку строчек, уже чувствую вкус и настроение, чего мне не хватает, чего мне… малости какой-то, полноценного сна и возможности побыть одной. Вот прямо одной-приодной, чтобы не ходили вокруг меня невозможно милые и любимые люди, не задавали вопросов про море и утюги, не требовали покушать, не разбрасывали вокруг себя вещи и не заляпывали холодильник кетчупом. А проснуться утром в полной тишине и временной невостребованности, и знать, что целый такой день кошкой жмётся к моему порогу, сделай только шаг, тишина обнимет тебя тёплым махровым одеялком и никуда не отпустит весь день – только ты, ты и твоя солёная вечность, яблоки и очень много сна.

Открываю глаза, солнце висит багровым шаром над линией горизонта, того и гляди скатится в море как спелое августовское яблоко. Стаскиваю через голову платье, из которого так и не успела выбраться, и бегу навстречу своей прохладной и своенравной. Мир теряет звучание, вода смывает с ног пыль, с плеч усталость, заливает сердце до самых краёв тягучей безмятежностью. Галька на дне поёт, контуры расплываются, сердце звучит громче.

На берег выхожу нескоро, приходится себя выгонять. Выходи, говорю, Кейлин, а то вырастет у тебя скользкий русалочий хвост, так и останешься в своём нежно любимом море баюкать на руках корабли и петь песни усталым морякам. Тож мне напугала, хохочу сама себе в ответ, пообещай сейчас же что именно так и будет, вообще не выйду, считай, начала уже первую колыбельную сочинять, хочешь послушать?

Выскакиваю на берег, бреду по крупной гальке к полотенцу, солнце моё, солнце, погоди, не закатывайся так быстро, мне ещё на кораблик. На кораблик, бегом по пыльным улицам, вот дождя бы нам с Городом, дождя, так давно не было его, трава пожелтела и высохла. Если хочешь творить, думаю я, топая по старому городу, один день из семи нужно делать выходным. Если не творить, если просто тупо вваливать на автомате – можно и не делать. Но для творчества, похоже, один пустой день просто жизненно необходим. А третий этаж – это фигня, несите меня ноги, держите меня, крылья, находись в карманах рюкзака нужный ключ.

Бывает фантомная боль, говорю сама себе я, заворачиваясь в прохладную простыню, фантомная боль – это когда болит то, что у тебя было когда-то, а теперь больше нет. А бывает еще неведомая фигня, когда болит то, чего у тебя никогда не было. Хорошо бы не было её больше совсем, вот что, говорю я себе, и выключаю все будильники.

Вдоль комнаты носится прохладный ветер, раскачивает занавески и смеётся где-то там, под старыми деревянными половицами. Вдали грохочет гром, и разбиваются о балкон первые тяжелые капли, но я не слышу. Я сплю.

Ничего не знаешь о мире

Не знаешь, откуда приходишь, где твоя настоящая родина и какого цвета небо над головой в твоих родных землях. Какой язык для тебя переводить не нужно, воспринимаешь смыслы не через искажённые десятки раз словами выражения, а биением пульса у виска.

Понятия не имеешь о том, кем люди является другу – то ли раем, то ли адом, то ли побратимом, то ли смыслом, то ли смертельным врагом, то ли точно таким же заплутавшим путником. Последнее вероятнее всего, кстати, но не всем и не сразу.

В чём сущность любви и как отличить её от разнородной каши из человеческих желаний, травм, непрожитых ситуаций, попыток найти и обрести самого себя, проекций, недосказанных и недополученных от родителей вещей. Как расшифровать те странные знаки, которые нарезкой нанесены на сердце – не иначе, карта созвездий твоего неба, совершенно точно – дорога домой, древний компас, потерянный с подросткового возраста, и внезапно подвернувшийся под руку в процессе очередного расхламления – упал на ладонь из пыльной коробки, вплавился в кость, упрямо указал на совершенно неудобное тебе направление – можешь теперь сколько угодно закрывать на это глаза, силясь развидеть.

Ничего не знаешь о море.

Только то, что оно совпадает по вкусу с кровью на твоих губах, а его цвет постоянно меняется. Его камни поют в той же тональности, что и булыжные мостовые твоей родины. Не понимаешь, о чём они поют, но можешь вечно слушать шум прибоя и песни гальки в гулкой плотной тишине, которые становятся всем, что ты слышишь, стоит тебе нырнуть поглубже и остаться, не торопясь на поверхность.

Сколько угодно искать полноту, гармонию и принятие самого себя в тысячах практик сотни учителей, книгах, статья и блогах, чтобы в одно утро проснуться у себя дома, обнулённым до самого своего основания. С невыносимой ясностью осознать – всё кончено, потому что больше не имеет смысла ни любимая работа, ни родные люди, ни дети, ни мнения до этого дня авторитетных для тебя людей, ни любимые занятия, ни хорошая музыка, ни будущее, ни прошлое, ни ангелы, ни тьма.

Великое ничто явилось по твою душу, и забрало себе всё свое.

Тогда ты встаёшь, завариваешь бессмысленный кофе в не менее бессмысленной кружке, долго и бестолково таращишься в Книгу, которую обязательно нужно читать, чтобы ты забыл что. Но было важно всегда, да. До сегодняшнего дня.

Выходишь на балкон, машинально поправляя кофту на плечах, в Городе сегодня хозяйничает Север. Ухмыляешься, о да, Север найдёт меня везде, даже здесь, на Юге. Смотришь на Город, залитый оранжевым светом. Улицы молчат, камни притворились немыми. Истории попрятались, словно и не было их никогда. Город молчит тебе в лицо, что может быть более странным, в самом деле. Никаких планов, надежд и идей. Только гулкая пустота.

Зашнуровываешь кеды и спускаешься по ступеням к морю. Можете говорить что угодно про это время, а для меня оно однозначно прорыв Вечности сквозь тонкую ткань привычной реальности. На ходу влететь в яму и разбить глупую черепушку о ближайший забор, бежать марафон, споткнуться и сломать ногу в колене. Петь самую лучшую песню собственного сочинения на международном конкурсе и пустить петуха прямо в середине. Работать пять лет над книгой и обнаружить, что вирус стёр все данные и все слова, хочешь, начинай заново, хочешь, садись и плачь.

Сесть и смотреть на воду, ничего больше. Северный смеётся и запускает ледяную пятерню за шиворот, всё это ерунда, дочь Евы, и не с таким ко мне приходили. И уходили от меня не с таким, не ты первая, не ты последняя, справимся.

Никто ничего не знает о мире, шепчет галька в морском прибое. Все вы приходите перепутанные. Точно знаете, что вам положена огромная безусловная любовь тех, кто вас сотворил, и ищете её у своих родителей, которые пришли точно так же, от сына Адама и дочери Евы, мягких неверных сыновей и дочерей. Изуродованных и искалеченных, неправильно понятых и неправильно переведённых, с вывернутыми наружу конечностями и перепутанными органами. Всё, что они могли, это смотреть, чтобы ты не убился максимально долго, а больше ничего.

Большшшшше ничччего... – шуршат мелкие камни в прозрачной воде.

Другое дело мы, тоненько свистят бутылочные осколки, вылизанные морем. Мы точно знаем, что вы ищете не там.

Точно знаешь, что тебе положена огромная безусловная любовь, та, что встанет у тебя за спиной, когда напротив тебя все твои враги. Та, что вытрет пот с твоего лба, когда ты упадёшь от усталости, и подаст тебе плошку горячей еды просто так, бесплатно, без условий. Которая спрячет тебя плащом от самого горячего твоего позора и погасит стыд одним дуновением тёплого ветра. Та, что останется с тобой в твоей бедности, всех несчастьях, та, что подбросит тебя высоко-высоко в небо в твоей самой сокровенной радости и поймает в крепкие надёжные объятия. Та, что никогда не предаст, никогда не отступит от тебя потому что всё просто, дочь Евы.

Потому что с самого начала является неотъемлемой и неделимой частью тебя. Компасом, вплавившимся в кости. Севером, дунувшим в лицо из подворотни. Любимой книгой, вместе с которой можно наконец-то по-честному разреветься – а я-то, дура глупая, думала, я тут одна такая потерялась.

Потому что тебя сотворили не твои родители, глухо хохочут тяжёлые скалы на дне моря. Они молодцы, дали тебе цвет глаз, ямочку на подбородке, группу крови и форму носа. Очень хорошо получилось, такое чудное сочетание. Но вот Творец, который безусловно любит – не они, все вы вечно Его путаете с тёплыми мягкими людьми, которые сегодня приходят к нам на берег, смеются, плачут, пьют вино, ныряют в воду, а завтра нет их – только пыль на ветру над волнами, ушли домой, и нам не повторить их путь.

Остаётся только торчать тут, на самом дне самого чёрного из морей, петь вечную песню, и надеяться, что однажды тебе разложит-таки уши, компас обожжёт ладонь, и хватит силы посмотреть, куда указывает его стрела.

Он делает шаг назад и становится невидимым для тебя только по одной причине. Хочет, чтобы ты шагнула за Ним туда, дорогу куда забыла.

Где Он был всегда.

Посмотри, на деревьях в Его саду уже созрели вишни, с гор текут пряные ароматы, спускается вечер, птицы слетелись на Его стол, и твой чай в глубокой кружке ждёт тебя, не остывает. И яблочная шарлотка ждёт, ну так что же ты медлишь, дочь Евы, совсем пора домой.

Дети, которые знают дорогу домой, здесь живут совершенно иначе.

Львиные сказки: Я, дракон

Часть 1

Первая серебристая появляется в ту ночь, когда ты стоишь и смотришь на бегущую воду ручья.

Новенький приходит в класс, его сажают рядом с тобой на последнюю парту. Он сильно отличается от зверей-одноклассничков хотя бы одним тем, что умеет разговаривать, разговаривать, знаете, как люди друг с другом разговаривают, а не издеваться и ржать. «Стоп, щиты!» не происходит – то ли от неожиданности, то ли от не успевшего стать привычным я-сама-по-себе в дикой толпе погодок – ни читать, ни говорить, ни думать они не обучены, а ты умеешь только это, это вот, да ещё и киба-дачи, суккуе-уде-уке и гедан-барай. Последним, в основном, и спасаешься.

Глупая, ненужная ссора. Раннее тяжёлое северное утро, тёплая тьма за окнами, солнце ещё не встало, да и встанет ближе к полудню часа на четыре, это ерунда, вот что в середине зимы будет... В мягких валенках до порога, повернуть ключ в двери, не лязгнув замком. Бежать по сонному зимнему городу – чтобы никто не видел и не догадался – сугробы по колено, неспящие всю полярную ночь напролёт фонари, как заснуть, пропадёте без нашего света, утонете в таёжном мраке, люди-человечки. С днём рождения, погладить снежной варежкой цифры над дверным глазком и белый конверт с открыткой... и скользнуть обратно – в тишину, в темноту, досыпать перед школой.

Первая серебристая появляется ровно в ту ночь, под утро, когда ты говоришь с водой ручья у подножья северных гор. Пальцы рук в бегущей воде почти сразу немеют от ледяной тяжести, ворочается ледяной осколок, царапает сердце. Тишина. Предрассветные сумерки. Седая прядь в серебре волос за одну ночь. Кривая ухмылка, ещё не ставшая привычной.

И серая чешуйка на коже плеча. Одна.

Рубашки с длинными рукавами, изумрудная и чёрная. В пятнадцать без них и шагу из дома не сделать, предплечье плотно покрыто серебристой вязью. Мечешься по дому от окна к балкону, выслеживаешь его, рыжие всполохи в таёжном лесу, нет, не идёт, нет, не к тебе. Ты не воешь, ты молчишь. Вернее, они не слышат, как ты воешь, это ты уже умеешь. Зудит кожа на предплечье, ещё одна появляется, и ты радуешься. Ты становишься сильнее, обрастаешь доспехом не по дням, а по часам, и это хорошо. Не этого ли... да. Этого.

Смотришься в летнюю тёплую воду Волги, плывёт колокольный звон, стелется утренний туман. Нет, не получит того, чего хотел. Ты так и не поняла, когда и где он отыскал брешь, как добрался до тебя, впрочем, ты быстро с этим справишься. Серебро покрывает тебя полностью, последняя вырастает, когда он препарирует свои чувства на коленке, любовь-не любовь, не любовь всё же, сорьки. О, что, кто-то слышит, да ладно, я же о себе и для себя...

В самый распоследний, говоришь ты, вытираешь нос и идёшь выставлять из своей жизни человека, который был, был, да и кончился. Максимально жёстко и быстро. Да, прямо сейчас. Да, и кофе не угощу. Не о чем нам с тобой больше кофе пить, вот ещё.

Ни одно зеркало не отражает серебристо-серого дракона со злыми зелёными глазами, впрочем, какая вам разница, я просто живу посреди вас, люди, максимально стараясь не соприкасаться, максимально стараясь не ранить вас, просто живу собой среди вас, хожу своими улочками и тропами, думаю свои драконьи мысли, чахну над своим золотом, переворачиваю пожелтевшие от времени страницы книг в хранилищах библиотек. Ваше время для меня стоит, даже когда я бегу с вами два километра на физкультуре или дискутирую на парах философии. Никого из вас я близко больше не подпускаю. Спасибо, плавали, знаем. Не о чем.

Часть 2Жила-была птица феникс в серебряной клетке, говорит Лев. Жила себе и была, никто её не трогал, страшная такая, зубастая, посмеивается Он, и ходит вокруг тебя кругом. Жила, была, хорошо жила даже, хорошо ей было в клетке, говорит Он тихо, жарким шёпотом. Чешуя на тебе начинает плавиться от этого жара, течёт серебристыми солёными каплями. Только ничего не чувствовала, печально улыбается Он, ничегошеньки, ни дуновения ветра, ни тяжёлых грозовых капель. Ни солнечного света, продолжает ходить Он, тяжёлая поступь, трескаются под Ним горячие камни. И летать не могла, только сидеть. В безопасности.

Дует ветер, тащит по серому низкому небу тяжёлые грозовые облака. Ветер несёт песок, заметает остатки стен. Остатки стен и огромные кованые ворота, сбитый стальной замок на земле. Ворота приоткрыты, стены разрушены, но Он стоит у ворот и не заходит. Ждёт твоего разрешения. Молчит, смотрит на ветер, который несёт песок.

Только ничего не чувствовала, продолжаешь ты. Ни боли, ни разочарования, ни серой тоски, ни надежды, ни радости, ни вкуса, ни соли, ни восторга, ничего не чувствовала, ни-че-го, тянешь ты серую шкуру с плеча когтистой лапой. Ничего не происходит, даже царапин не остаётся. Впиваешься когтями глубже, рвёшь сильнее. Ещё раз. Ещё. И ещё. Ровно с тем же результатом.

Прозрачные крупные капли падают на землю из глаз Льва.

Хорошо, говоришь ты, и тянешь на себя проржавевший от времени засов, открываешь ворота. Падаешь на одно колено, склоняешь голову. Хорошо, говоришь ты, отдираешь свой взгляд от земли и поднимаешь на Него, прости меня, мой Лев, я бы хотела, да, но только ничего не получается. Недостойна.

Тёплое прикосновение становится обжигающим, прозрачная капля – багряной кровью, и чешуя сама сползает с тебя, остаётся лужицей грязной воды у твоих ног. Лев дышит на тебя, тёплое дыхание окутывает прозрачным плотным плащом, падает капюшоном на глаза, и ты хохочешь, потому что через него всё видно.

Нет нужды защищать себя, дитя, смеётся Лев. Тебе больше не нужно защищать себя, твоя броня устарела, твой замОк заржавел, а зАмок пал.

Отпусти своих орлов. Я Сам защищаю тебя.

Часть 3.

– А что это такое, Папа? – маленькая девочка в сиреневом платье примеряет подаренный Отцом плащ, крутится кругом, вот бы поймать своё отражение в быстрой воде ручья. Лев хохочет, когда она наступает Ему на лапу и со всего размаху плюхается в Его тёплую пушистую шерсть.

– Вставай, малыш, объясню.

А я не хочу – вставай, зарываюсь всё глубже и глубже я. Твоя шерсть пахнет сушёными яблоками, теми, что сушила для меня моя бабушка, которая очень меня любила. Она сушила их заранее, летом, в августе, из яблок, которые росли на тех самых яблоневых ветках, что деда прививал.

Росли и зрели в конце лета, высушивались на жарком августовском солнце, плотно увязывались в холщовые мешки и хранились в тесной тёмной комнате, на деревянных полках, которые сколотил деда, вместе с горькими грецкими орехами. Бабушка называла меня читулей и очень ждала, когда я приеду. Она знала, что больше всего на свете я люблю яблоки, а когда я приеду – в июне, их ещё не будет. Поэтому она собирала их в конце лета, почти за год до моего приезда. Собирала, несла на обитую деревом верандочку, доставала огромный острый нож и нарезала на прозрачные ломтики. Приедет моя читуля, говорила она, будет лежать на диванчике под яблоней с книжкой и есть их.

– Как Ты делаешь так, что Твоя шерсть пахнет один в один как они, а?

– Не вставай, смеётся Лев, объясню, пожалуй, и так.

Этот плащ – Моя защита, что-то вроде ммм… самое близкое к твоему – митрила. Надевать его под одежду, носить не снимая. Он проницаемый, радость ты чувствовать будешь, твоя броня была … не такая.

Я помню, какая она была, – высовываю из Львиной шерсти голову я. Скучная была, серая.

Ну вот, а эта проницаемая. Более совершенная.

Я смотрю, как свет играет с серебром моей кожи. Лёгкая броня, легче воздуха, приятнее шёлка. Мне нравится, спасибо.

***

И тогда я испугался, – говорит он, и достаёт из-за спины арбалет.

Нет, орёшь ты, не надо, я не хочу дальше слушать. Ну как, орёшь… как умеешь, так и орёшь, конечно, очень спокойно и тихо. Все мы как умеем, так и орём, кто бы слышал только. Мало их, слышащих чужую боль, все, в основном, о своей, любимой.

Защититься ты не успеваешь. По многим причинам не успеваешь, во-первых, ты ещё не проснулась, и кофе выпить не успела, и вода тебе сквозь голову по волосам не протекла, а значит что? Значит, мир ещё плавает вокруг, весь соткан из вероятностей и возможностей, ну это же яснее ясного и понятнее понятного, вероятности жёлтые, возможности тёмно-сиреневые. Сегодня, по крайней мере, так.

Во-вторых, это же друг, а у друзей точно не водятся за спиной тяжёлые чёрные арбалеты, да еще такие страшные и обшарпанные, справа к прикладу шерсть какая-то прилипла светлая, а сама короткая и хищная стрела…

А сама короткая и хищная стрела прошивает твоё сердце насквозь, как лист картона.

И ничего её не останавливает. Ни-че-го.

***

И тогда я говорю, хорошо, я попозже чашки из-под чая помою. И иду наверх, считаю ступени, один, два, три, десять, направо, до упора, ещё раз направо. Вниз, на твёрдую поверхность пола. Никто не найдёт, нет.

Выходи, говорю я, сжимая кулаки. Выходи и объясни мне.

***

Трава идёт волнами между нами, зеленые волны догоняют жёлтые и сливаются с перламутровыми. Я стою напротив Льва, Лев стоит напротив меня, в груди у меня дыра, и я не опускаю глаз. Мне есть о чём с Тобой поговорить, Ты, у которого шерсть пахнет яблоками из тёмной комнаты моей бабушки, ловушка, видимо, такая. Ты, который снял с меня мой доспех и подарил Свою броню. Проницаемую, как Ты сказал. О да.

– Дитя, говорит Лев тихо, очень тихо, так тихо, что у меня закладывает уши тишиной. Дитя, говорит Лев, смотри.

Сначала я не вижу ничего. Только собственный гнев – Ты обещал защитить, обещал, почему мне так больно тогда!! Потом я вижу какую-то ерунду – старуху, срезающую розы в небольшом саду, деревянный домик, кусты зелени, грядки с петрушкой. Срезает она осторожно, две красные, одну белую, довольно кивает седой головой и идёт в домик. Я вижу высокого мальчика с тёплыми карими глазами, который собирает вещи со стола в чёрный рюкзак и выходит из большого белого здания.

Потом я вижу двух львят, играющих друг с другом на солнечной полянке, пыль столбом, когтистые лапы машут в воздухе, тяжело опускаются друг на друга, старые шрамы и свежая кровь на золотистых шкурах. Шрамы и кровь… О чём это, Лев?

– Ещё смотри, Дитя. В голосе у Льва прорезается сталь.

Опускаю глаза и касаюсь раны кончиками пальцев, там, внутри, осколок чёрной каменной стрелы, я чувствую его на вдохе. Подношу пальцы к глазам, они все в липкой чёрной крови, смешанной с чем-то серебристым… Это ещё что? Это ещё ЧТО?

Это оно, как митрил которое… стекает в рану, затягивает молочным серебром открытую горечь и черноту крови.

– Так оно и работает? Проницаемое?

– Да, Дитя. Моя защита не блокирует удары. Она их исцеляет. Играйте друг с другом осторожнее, маленькие тяжёлые лапки.

***

– Эээээ…хорошо, говорю я, и мне очень стыдно. Очень.

Хорошо, Лев, чья шерсть пахнет сушёными яблоками моей бабушки, прости, пожалуйста, я ещё плохо умею смотреть.

– Ничего страшного, толкает меня в бок Лев. Ты ещё научишься.

Я смеюсь сквозь слёзы. Конечно, научусь, уже учусь, хочешь, скажу?

– Аха, мурчит Лев, конечно хочу. Говори.

– Это не Твоя шерсть яблоками пахнет. Это те яблоки пахли так, как Твоя шерсть. Безусловной любовью.

– Ах ты способная какая, умница, хохочет Лев и снова сбивает меня с ног. Можешь не вставать, раз тебе там так тепло и уютно. Мне с тобой тоже.

Часть 4.

Нас учили быть удобными.

Не крутись. Не смейся громко, что о тебе люди подумают? Уступи, ты же не жадина. Улыбайся, кому приятно видеть твою кислую рожу. Не пой. Не фантазируй. Подвинься, ты мешаешь. Ты думаешь только о себе, вокруг тебя другие люди. Отдай. Не спорь. Не лезь. Бери, что дают. Давай быстрее, что ты там возишься. Доедай.

Нас учили быть удобными и научили так хорошо, что мы почти отменили себя совсем. Ради удобства других людей.

Очень сложно решать самой, когда рядом долгое время были мудрые старшие люди, которые точно знали как мне жить, точно знали, в чём я не права, точно знали, вот тут, в этом месте я согрешила, вставай на колени, покайся и выйди из территории проклятия, вернись на территорию благословения, где Он, чьё дыхание совпадает с твоим, снова тебя видит, где Он снова к тебе говорит, раз-два-три, потому что если ты не вернёшься, если ты не станешь жить, как мы сказали, четыре-пять-шесть, как нам удобно, как нам понятно и безопасно, то иди отсюда совсем и сама устраивай свою жизнь, что, не можешь, ну так живи в нашем доме по нашим правилам.

Потому что любили и хотели добра.

Никто мне не сказал, а я и не слышала, что Он – это «постели себе постель в аду, и там Я буду с тобой. Наволочка вот, и простыня вот, а одеяло тебе там не понадобится».

Лев пристально смотрит на меня. Я смотрю на дыру в своей груди, где было когда-то сердце, а сейчас сквозняк.

Ты сама отказалась от своего сердца, забыла свое сердце, запретила себе себя крепко-накрепко, твёрдо-натвердо, насовсем. Чтобы не. Ты сказала себе, я – зло, я – проклятье, я – сталь, разрывающая миры, я разрушение и смерть, я – боль и ярость, у меня нет никакого права существовать в этом мире, где люди жаждут помощи и милосердия. Христианского милосердия особенно.

А теперь нам предстоит увлекательное путешествие за твоим сердцем, – улыбается Лев. Если ты хочешь своё сердце обратно, нужно пойти туда, где ты его оставила. Туда, где ты его убивала и предавала. Где заставляла. Туда, где ты отказалась от всего, что совпадало с тобой ради Меня. Не бойся, говорит Лев. Я пойду с тобой за каждым из кусочков твоего сердца. Я соберу их в одно целое. И ты снова будешь собой. Никогда не потеряешься. Веришь? Не боишься?

Тебе, чья шерсть пахнет яблоками, верю. И с Тобой, чьё Слово точно в цель, не боюсь. Я не очень знаю куда идти, я столько себе запретила навсегда, о какой-то невозможной куче вещей тоскует моё бедное сердце. Я не боюсь, у меня самый лучший на свете проводник. Сто тысяч лет прошло того дня, когда я себе себя запретила во Имя Льва. Не удосужившись спросить Самого Льва – а надо ли оно Тебе, Возлюбленный?

Я буду ждать, потому что Ты – моя живая вода и моя мёртвая, и никто кроме Тебя не способен вернуть жизнь моему сердцу.

И Лев смеётся тепло, как весенний ливень. Тебе понравится это путешествие, девочка. Потому что безопасно. Потому что каждый твой шаг Я буду рядом – ровно между тобой и твоей пропастью, между тобой и вечностью, потому что Сам есть Вечность, между тобой и смертью, потому что смерти нет вовсе, а есть очень высокий порог, которого вы все боитесь и придумываете о нём непонятно что, а он – всего лишь дорога туда, где ты всегда была и никогда не была.

Всё просто, проще некуда. Не бойся.

Любовь, дочь Евы

Любовь не ранит, дочь Евы.

Впрочем, даже не так, моя родная, шумит прилив. Ранит не любовь. Ранят слова-недомерки, фразы-недоговорки, пересечения чужих желаний с твоими «не могу-совсем-никогда-напрочь», ранят тогда, когда люди, протянувшие руку погладить тебя по тёплой макушке, случайно цепляют рукавом ржавый обломок арбалетного болта времён первой обороны. Совсем правду если – ранишь ты себя сама. С небольшой толикой посторонней помощи, такой дикобраз-иглами-вовнутрь.

Я опускаю в солёную гулкую пустоту руки, ладони наполняются холодной прозрачной лёгкостью солёной воды. Даже вот из-за этого – когда всё достало, не могу больше, нужно на море, стоило сюда переехать через всю эту хтонь, и если бы мне снова пришлось бы повторить весь мой путь, я бы повторила, не задумываясь. Только в несколько раз быстрее, да.

Любовь не ранит, моя девочка, нет, – перекатывается галька на дне.

Она забирает в соленую гулкую глубину твоё сердце, мурлычет песни у тебя на подоконнике, швыряет ворох разноцветных листьев в парке тебе под ноги. Она улыбается тебе отражением огней города в витринах, хохочет парочкой влюблённых подростков под проливным дождём, тонет в горячих сонных поцелуях рано утром, смотрит на тебя хитрым взглядом твоих же зелёных глаз, кладёт тебе голову на плечо в переполненном автобусе, ровно на своё место – так меч входит в свои ножны, так кусок херсонеской мозаики падает из рук первокурсника-историка на горячую пыльную землю Корсуни, попадая ровно на своё место. Бывает? Не бывает? Лучше бы не было совсем?

Любовь забирает тебя себе навсегда. Она прошивает тебя насквозь сотнями тысяч золотистых стрел, и тогда ты наконец понимаешь, кто ты. Дитя любви, осторожно и кропотливо сотканная в темноте материнского чрева – ты.

А давай, у нас будет девочка, вот такая – твёрже стали, легче воздуха, чистая, как родниковая вода высоко в горах осенью.

Ага. Давай, она будет петь.

О, хорошо. А давай, ещё на гитаре играть? На гитаре или укулеле?

На том и на другом, – смеётся Дух, на том и на другом давай, пусть у неё никаких границ не будет и пределов, на чём хочет, пусть на том и играет.

Давай, она будет танцевать жизнь?

Чудесно, давай! И жизнь, и любовь, и весну пусть может танцевать. Разорванные завесы, разрушенные проклятия, поверженный в пепел страх тоже?

Конечно, очень хорошо же. А красиво как, Ты видишь?

Уже вижу, да. Невыразимо красиво и очень радостно.

И времени пусть у неё не будет. Пусть её время – когда ей надо, то очень быстро, а когда нет – очень медленно.

А сможет такая тут жить?

Тишина, долгое молчание перед ответом.

Да.

И это всё, пожалуй, что нужно знать о любви.

И тогда Лев говорит

Мне не нужна твоя победа, что ты.

Ты так сильно стараешься, ты подбираешь новое оружие, ты тренируешь себя на выносливость. Ты думаешь, вот, ты всё совершишь, всё преодолеешь, сможешь, и вот тогда, когда ты бросишь Мне под ноги шкуру твоего самого последнего страшного и злобного монстра – и не раньше, Я удостою тебя снисходительным взглядом. Или даже нет, просто промолчу, давая понять, что всё снова хорошо, ты не подлежишь осуждению и наконец всё сделала правильно.

Не так всё.

Я на твоей стороне. Это означает, что Я

на самом деле

постоянно

веду твою войну вместе с тобой.

То, что попадает в тебя и разбивает твоё сердце, проходит сначала навылет через Моё.

Я закрываю твою спину в самом твоём страшном сражении, и Я ни на шаг

ни на шаг

не уйду.

Никогда.

Даже если ты упадёшь. Даже если ты проиграешь, все равно.

Всё равно буду рядом с тобой, буду плакать вместе с тобой, исцелять твои порезы, лечить раздробленные кости, стягивать края раны и шипеть от боли, которая пройдёт через Меня теми гвоздями, которыми Меня прибили однажды к дереву. Я Сам так выбрал, никто не заставлял.

Мне нужно сражаться вместе с тобой. Узнавать тебя даже такой – испуганной, перепачканной в собственной крови, растерянной, уставшей. Мне нужно, чтобы ты – такая – без сомнений и не глядя тянулась к новой стреле, которую Я тебе подаю, Моё слово – твоя стрела, Моё сердце – твой колчан, Моя любовь – твоя тетива, Моя Слава – твой лук.

Вот это Мне нужно, дитя.

Оставь шкуры монстров, потуши огонь на этом жертвеннике.

Цена заплачена.

Я – твоя победа, и победная песнь твоя – Я.

Ты научишься, точно. У тебя самый лучший Учитель, держи своё оружие, дочь Льва.

Сердце ветра

Все события и персонажи (не) вымышлены, любые совпадения (не)случайны. Нужное подчеркнуть.

Он, конечно, творит людей так: встаёт рано утром, смотрит вокруг, а вот и глину как раз подвезли. И Он думает, хм, хороший какой день, солнечный. А не сотворить ли мне пару-тройку людей. Ну, вот Яну какую-нибудь сотворю. И творит Яну, к примеру, чудесную девочку с глазами цвета грозового неба, сорок четвёртый размер ноги, два метра с кепкой роста, много же глины. Творит Ришку, серые волосы, нос картошкой. Творит Светика – длинные чёрные волосы, звонкий голосок и громкий смех. И Вику тоже творит, глины уже немного осталось, вся на Яну ушла, так что Вика получается невысокая, но крепкая и сильная.

А потом думает, что-то глина осталась ещё. Сотворю-ка им ещё предназначений. Чтобы просто так им не жилось. Чтобы просто так детей не растилось, на работу каждый день не ходилось, а чтобы что-нибудь им в затылок постоянно дышало и на месте засиживаться не позволяло. А то что это.

Творит предназначения, разнокалиберные и разноцветные. Абсолютно неопределенные, попробуй догадайся, про что они. То ли про картины писать, то ли про тексты сочинять, то ли про людей вытаскивать из всяких болот, то ли про голос к жизни подавать и оперировать несовместимые с дыханием болезни, а в перерывах блокноты делать и ежедневники. Но пусть очень непонятно всё будет, думает Он, а то всё просто слишком. И зубы, главное, зубы им поострее сделать, чтобы если уж схватит такое Яну там, или Вику, чтобы уж точно. Как бульдог чтобы. И ноги им делает посильнее, чтобы хорошо бегали. Потому что предназначение, понятное дело, лучше всего должно уметь бегать. Часть, думает, сделаю так, чтобы они от этих девочек бегали, часть сделаю – чтобы они их ловили и ели, а остальные пусть рандомные будут – ну, чтобы то убегали от них во всю прыть, то наоборот гонялись за ними, и чтобы это вообще ни от чего не зависело.

А потом хохочет во всё горло и бросает всё обратно в один таз – и девочек недолепленных, и их кривые зубастые предназначения.

В этот раз Он делает всё очень осторожно.

Берёт воду и помещает в самое её сердце маленькое гранитное семечко. Вода меняет оттенок и крутится радужным водоворотом в Его руках. Ты, говорит Он семечку и воде, самая моя любимая. Ты – вода, растворяешь в себе боль и горечь так, что даже следа от них не остается. Не бойся, когда в тебя попадает боль, или стрела, или топор, или яд. Не бойся, не покрывайся льдом, не придумывай себе доспеха. Растворяй, устраивай шторм и выкидывай на берег всё то, что мешает дышать свободно. Обкатывай острые осколки попавших в глаза стеклянных заноз в смешные разноцветные стёклышки. Будет малышне потеха –замки песочные строить.

Придёт время, говорит Он, и семечко внутри твоего сердца прорастёт насквозь. Не бойся и тогда. Остановить его ты не сможешь, оно пробьётся через тебя, как цветок пробивает скалу. Будет больно, но иначе не получится. И в один день – увидишь – расцветёт. Очень ярко и красиво расцветёт, тебе понравится – на всю жизнь красок хватит, хочешь – картины расписывай, хочешь – слова разукрашивай, каждое утро оттенки этого цвета будешь видеть на своих стенах. А аромат какой будет – твои люди будут за сто миль чувствовать и поворачивать к тебе свои сердца, о, откуда так пахнет яблоневым цветом, что это, а может и у меня такое есть, а нельзя ли, страшно сказать даже, вот так же жить собой свободным и не умереть на следующий же секунде...

Ты – огонь, говорит Он, ты – Моя. Я назвал тебя по имени, и это имя огня. Ты поглощаешь всё в себя, ты согреваешь в темноте самой промозглой зимней ночи за краем света, ты – это когда больше никто не слышит, не придёт и не поможет, потому что не увидит и не сочтет нужным. Он вкладывает сапфир в самое сердце огня, и огонь свивается кошкой у Его ног. Что бы тебе кто не говорил про тебя, помни, ты – огонь. А если забудешь, не волнуйся, придёт время, и твоё семечко тоже прорастет тебя насквозь.

Ты – земля, говорит Он, ты принадлежишь никому, только Мне. Тебе рождать – воинов, поэтов, новые начала и тебе скрывать в своей глубине тайны, разбитые сердца, невыразимые трудные разговоры и пролившиеся на человека беды.

Он прячет в земле алмаз. В его время, говорит Он, пламя вырвется наружу, и лава потечёт, сжигая и разрушая всё на своём пути. Всё, что ты сама построишь себе, сгорит в этом пламени. И ровно на этом месте вырастет сад – высокие кроны, тенистые деревья. В этом саду люди будут встречаться со Мной в прохладе дня.

А ты, последняя на сегодня, а то уже вечер, ты – ветер. Никто и ничто никогда не сможет удержать тебя на одном месте дольше пяти лет. Ты будешь способна нежно погладить по голове любого человека или уличную собаку – так, чтобы все тяжелые мысли улетучились от одного твоего прикосновения. Когда время начнет меняться, ты первая будешь узнавать об этом и приносить ароматы нового сезона. Ты будешь спать у Меня на коленях, и ни один сон для тебя после этого не будет загадкой.

Тебе я дарю изумруд. В один день то, что ты имеешь, рассыплется зелёной пылью у тебя в ладонях, и тогда начнется твой полёт. Не пытайся себя остановить, не сажай себя в клетки – на земле нет ни одних оков, способных тебя удержать.

А потом Он заваривает в большую кружку чай и смотрит в окно – там как раз начинают кружиться первые хлопья снега. Оборачивается, любуется тем, кого Он сейчас сотворил – они как раз друг с другом играют на тряпичном коврике около кресла, улыбается и говорит:

Скоро январь, так что вам пора на выход. Не забудьте шарфы, и вот ещё что.

Когда родитесь, друг друга найдите обязательно. Увидите, будет очень интересно.

Вас выбрали

Мне пять, и больше всего на свете я люблю рассказывать истории. Как говорит деда – «матазировать». Это моё слово. Дедушка с удовольствием слушает про принцесс и драконов, про замки и пустыни, про всякую ерунду, которой туго набита моя голова. Лежит под яблоней на старом диване, отдыхает. Устраиваюсь рядом, занимаю совсем немного места, я – мышка. Я мышка, мои истории – кошка, они давно поймали меня в свои стальные когти, не вырваться, не спрятаться, бери и рассказывай теперь про лису и волшебную кладовку. И про тыкву и глиняных человечков тоже рассказывай. Понятное дело, только после того, как дорасскажешь про змею и её комнатную птицу. Деде очень нравится, он гладит меня по голове большой твёрдой ладонью и довольно улыбается. Матазёрка ты моя, умница.

***

Мне тридцать с хвостиком, и я, собственно говоря, не собиралась сегодня в кондитерскую. Но с утра зарядил мелкий противный дождичек, на мобильнике кончилось серебро. Лёлька скуксилась в углу, шипела, и даже старые залежи какао кончились, а хотела сварить полную кружку, сверху насыпать корицы и так пережить это пасмурное утро. Делать нечего, пришлось натягивать резиновые сапоги и вытаскивать с антресолей серый плащ с капюшоном.

В кондитерской на углу пирожных не оказалось, зато тортами была уставлена вся витрина. Похожая на Золушку из чёрно-белого фильма продавщица пояснила про восьмое марта и особенный спрос на торты, что меня совершенно не утешило. Хорошо, сказала я Городу и миру, что поделаешь, буду играть по твоим правилам. По крайней мере сегодня.

Выбрала третий слева, второй снизу. Сиреневый крем, по бокам цветы лаванды. Грецкие орехи. Бисквит. Короче, могло бы быть и хуже, подумала, перепрыгивая через ступеньки подъездной лестницы. Мог бы быть безе, например, или наполеон с жирным масляным кремом, и такими розищами во весь торт. Выкинуть жаль, есть противно.

Варила какао, сушила на стуле плащ, смотрела в окно. Думала ни о чем и обо всём сразу, как обычно по утрам. Столько о себе не знаем, столько про себя придумали. Живём свою жизнь о себе самом, самим собой всё меряем и удивляемся, когда обнаруживаем больше измерений, чем считали понятным. Вот, например, думаю, доставая с верхней полки нож, недавно прочитала у подруги на странице «Умер Вася, а три недели назад умерла моя двоюродная сестра. Что же за месяц это такой, почему всё это именно сейчас со мной происходит». Воткнула острие ножа в мягкий живот торта, сделала надрез. В детстве мечтала стать хирургом и укладывала кота Фунтика под настольную лампу, «оперировала». С чего бы – что за месяц такой, что происходит. С ней-то, честно говоря, ничего не происходит. Люди идут своими дорогами, открывают новые двери, делают шаги за свои пороги, и это к ней никак не относится. Совсем никак. Никто из них не думает, а вот возьму и помру на следнеделе, сразу прям за Васькой, пусть Рита по потолку побегает, а то что это. Они не про Риту живут, и не про неё умирают в один месяц.

Кусок торта плюхается на тарелку, какао льётся в пузатую глиняную кружку, жизнь определённо налаживается. А на тарелке обнаруживается кусок бумаги.

Рисую вокруг него круги из крема. Бывало и хуже, думаю, что там бумага. Мы эту бумагу в школьные годы вообще вместе с пирожными ели, так больше получалось.

Перед тем как выкинуть в мусорку, разворачиваю.

«Вас выбрали».

Опа, приехали. Первым делом лезет в голову зелёная дверь Уэллса, а за ней в очередь выстраиваются трамвай Макса Фрая и прочая дребедень навроде Морфеуса с двумя прозрачными таблетками на чёрной ладони. Ты – избранная,и теперь всё будет иначе. Теперь ты будешь проходить сквозь стены, читать людские мысли и ловить свою кукуху до конца жизни. Поймаешь, если повезёт, но вход в мир людей будет тебе заказан навсегда.

Выбрали, выбрали. Меня. Я не просила меня выбирать, надулась я. Я сама-то себя до конца по-настоящему ещё не выбрала несмотря на то, что без двух месяцев сорок. Тридцать с хвостиком, поправила саму себя, только хвостик длииинный такой, как у анаконды.

Торт есть уже не смогла. Желание пропало, да и кто знает, какие ещё послания содержат его кремовые недра. Ну его совсем, вместе с его лавандовыми веточками.

***

Мне шесть, и к маме пришли в гости её подруги. От них вкусно пахнет духами и косметикой, у них шуршащие платья с блёстками. Они болтают с мамой о всякой женской ерунде, смеются и посматривают на меня с интересом. Я в праздничном платье с воланами, мама повязала мне два банта и дала белые колготки. Я сегодня прямо как девочка. И, конечно, болтаю не закрывая рта. Мамины подруги смеются, подталкивают друг друга локтями. Я рассказываю про кита, который проглотил город, и про доброго доктора, который взялся этот город вытащить, потому что у кита заболел от него живот. Потом, сразу без перерыва, рассказываю про соломенное чучело, которое вообразило себя рыцарем и отправилось совершать подвиги, да подружилось с драконом, и дракону теперь сплошная головная боль с ним – со спины драконьей оно валится, ветер его норовит растрепать на мелкие соломинки, а от жара драконьего пламени того и гляди вспыхнет, так что дракон нынче не по-привычному осторожен и даже мирен. Делаю вид, что не замечаю мамины одёргивания и круглые глаза, потому что ещё не рассказала ни про русалок, ни про кентавров, с которыми совсем недавно познакомилась, ни про ветер, который мне каждую ночь в окошко присылает весточки из самых дальних уголков таёжного леса, вчера, например, прислал посылку с клюквой. Маме не хочется слушать детские выдумки, она тащит меня в ванну умываться. Я вырываюсь обратно и кричу, меня заносит, заносит, когти моей кошки всё глубже и острее, разрывают кожу и проникают в мышцы. Мама запирает дверь в ванну и засовывает мою голову под струю холодной воды из-под крана. Я ору ещё громче и отбиваюсь изо всех сил. Нерождённые истории так же кричат, и это всё, что я знаю. Мама хлещет меня по щекам, из носа бьёт алая струйка крови на холодные плитки кафеля и белые колготки, пачкая их отвратительными бурыми пятнами. Я замолкаю, в горле булькает кровь и недосказанная концовка последней истории. Переодеваюсь в домашний халат. Остаток вечера провожу в своей комнате за книгой, слушая, как шуршат и смеются в соседней комнате мама и её подружки. За окном становится всё темнее и тише.

***

Мне сорок без хвостиков, и я обхожу десятой дорогой кондитерскую на углу. С тех пор как я нашла эту записку в торте, покой убежал от меня. А где водятся такие покои, я пока ещё не выяснила, и чем их можно обратно приманить, тоже. Зато отлично знаю, что на моей площадке с недавних пор живёт пещерный тролль. Пещерная троллиха, точнее. Первым делом она переругалась со всеми соседями по подъезду, высадила на своём подоконнике целое семейство колючих глазастых кактусов, убрала ЗА дверь коврик с тряпочкой, которую принято каждое утро стирать и выкладывать ПЕРЕД дверью, чтобы все входящие могли вытирать об неё обувь. Я как раз спускалась со своего этажа и остановилась на пролёт раньше. Специально, чтобы послушать, как она тянет за порог старый коврик и ворчит: вот ещё что надумали, пыль с дорог отряхивать перед дверью, в пыли-то все сказки, считай, и остаются, заходят ни с чем, а ведь в гости идут, умники, поди-ка ты, молодёжь пошла, ни толку, ни разумения, всё бы им по верхам скакать.

***

Мне вечность, и моё время здесь только начинается. Я ничего не боюсь, ни троллей, ни людей, ни маминых подруг, ни чужих колючих слов, ни даже себя саму, странную и неуклюжую. Я живу здесь, где всегда была, только нашлась не сразу. Днём я работаю собой, потом у меня перерыв на чай с печеньками, и вечером снова работаю собой. А совсем-присовсем вечером, усаживаюсь на перилах огромного балкона и жду. Смотрю вниз на крыши домов и головы вечерних прохожих, иногда вытаскиваю на балкон гитару и вспоминаю непослушными пальцами аккорды. Пытаюсь петь, но пока получается плохо. Я жду – иногда час, иногда больше. Мне не скучно, потому что, когда он прилетает, то всегда приносит новые истории для меня. Взамен я рассказываю ему свои, он хохочет, хлопает занавесками на окне и играет перьями моих крыльев. Некоторые истории я записываю в блокнот с серебряными листьями, некоторые набираю на старом компьютере и делюсь ими. Различать, какие для блокнота, а какие для людей, я пока не умею, но это совершенно не важно.

***

Его ладони пахнут клюквой и сосновыми иглами. И это Он меня выбрал, а не я Его.

Разноцветный ветер

С самого детства знала, что на чердаке бабушкиного дома живут разноцветный ветер и ангелы.

И первым делом, сразу, даже не смыв с себя дорожную липкую пыль и голоса вагоновожатых: Осторожно! Поезд отправляется! Провожающим выйти из вагона! – крепко обнимала бабушку на крыльце и взлетала потревоженной осенней птицей на второй этаж по узкой лестнице, выше, выше, толкнуть от себя тяжёлый люк, чихнуть пару-тройку раз от серой пушистой пыли, и вот, упасть на пол и прижаться спиной и затылком (дома! дома!) к щелястой старой двери – тёплой и деревянной, потрагивающей от порывов ветра. Так же дрожал в твоих руках летучий змей, который ты клеила с дедушкой в последнем его августе и запускала там, в зелёных майских холмах. Зелёные холмы, сиреневый треугольник с хвостом-трещоткой, летучая птица, взлетал высоко-высоко в небеса, кружился, ловил ветер. Поднимался выше и выше, выше всех тяжёлых мыслей, обид, ран и разочарований. Выше плевков в спину, обидных горячих слов в лицо, выше падений и ран, выше колючей злой травы, которая растёт из неправильно понятых слов. Дедушка учил держать леску так, чтобы чувствовать натяжение, понимать ветер. Лучше всего на свете твой дедушка умел разговаривать с ветром, с людьми у него получалось не так хорошо. Лучше всего твой дедушка умел чувствовать жизнь, которая бежала очень быстро и убегала от него сквозь пальцы в тот август, так же быстро, как леска змея уходила вверх в небо, так же быстро, как неслась навстречу ему его черничная вечность.

Знала, что за дверью на чердаке живёт разноцветный ветер. Видела его в щели, сиреневые потоки сливались с багряными, перетекали в бирюзовые и взрывались салатовыми яркими брызгами. Дважды видела ангелов – здоровенных таких крылатых парней в ровном строю, которые не имели ничего общего с местными пухлыми купидонами. Один из них улыбнулся, слушая наставления своего военачальника и украдкой взглянул тебе в глаза – прямо через замочную скважину, сто тысяч лет и все реальности вместе взятые, так глянул, что тебя как ледяной водой окатило и от деревянной двери отбросило, на неделю забыла дорогу на чердак, впрочем, не беда, на следующие выходные снова вспомнила.

А когда выросла, забыла совсем. Закрутилась как-то. Аспирантура сразу после института, пухлый розовощекий Серёжка, его отец Володька, внезапно и неправильно погибший в автокатастрофе совсем недалеко от дома, скользкая зимняя дорога, лобовое. Всё, что оставил непутёвый Володька тебе и Серёже – гордую дворянскую фамилию Анненков, два комплекта одежды пятьдесят второго размера, да пронзительный взгляд льдистых прозрачных глаз, которым Серёжка одаривал тебя в минуты особой своей немилости. Пол-альбома чёрно-белых фотографий и дешёвое серебряное колечко на безымянном пальце – вот и вся память.

Не так мало, если задуматься.

Задумываться, впрочем, времени не было. Работа, после работы – подработка, подрастающий голубоглазый бутуз отнимали всё свободное время, некогда было особенно вспоминать и печалиться, нужно было выживать.

А потом неожиданно умерла бабушка. Неожиданно – потому что она всегда была, сколько ты себя помнила. Всегда можно было приехать к ней в гости, отоспаться на жёстком диване, проснуться утром от запаха ядрёного советского кофе, в котором ячменя было больше, чем самого кофе, и клетчатых пышных оладушек, которые бабушка замешивала с вечера, добавляя в миску с мукой яйца, овсяную кашу, какую-то траву, творог и сливки, и кто бы знал что ещё, но получалось непременно вкусно и уютно. А ещё можно было вечером запрыгнуть в глубокое кресло с ногами и вытащить из книжного шкафа любимого Ильфа с Петровым или Твена, грызть кислючие зелёные яблоки из бабушкиного сада, переворачивать страницы, прячась от индейца Джо или сплавляясь вниз по Миссисипи, не слыша, нет, угадывая – биением своего сердца приливы и отливы разноцветного ветра этажом выше.

В этот раз было всё совершенно иначе. Дом встретил тяжёлым запахом лекарств, которые бабушка до последнего времени не принимала вовсе. Часть мебели вывезли заботливые родственники, и деревянные половицы пели от горя расставания, когда ты шла через комнаты. Книг не было – бабушка отдала их в библиотеку, верно рассудив – сама не читаю, пусть людям послужат. Подобрала с пола старый клетчатый плед. На кухне полила увядшие гортензии.

Дом нужно было продавать, времени оформить документы было немного, и ты решила заночевать здесь. Было грустно от того, что нечего почитать перед сном и ещё от того, что рано утром тебя не разбудит запах кофе и оладушков. Но похоронные хлопоты настолько вымотали тебя, что сознание почти сразу выключилось – как только ты опустила голову на свою любимую подушку на старом диване.

Проснулась ночью непонятно от чего. Долго крутила головой по сторонам, соображая, где находишься, и где сын, и сообразив, что ты у бабушки, а Серёжка на временном попечении у родителей, вернётся потолстевший и избалованный, как всегда, встала с дивана, завернулась в плед и пошла на кухню ставить чайник.

За окном стучали колесами далёкие поезда, увозя незнакомых тебе людей навстречу их неведомым судьбам – кого-то в радость, кого-то в безвременье и разлуку, кого-то в боль потери, кого-то – к новой жизни, в которой всё должно было быть иначе. Иначе, чем что, усмехнулась ты, заваривая чёрный чай прямо в кружку. Отщипнула два листика мяты, размяла между пальцами, бросила в кипяток. И почти сразу же услышала грохот на чердаке.

Не знаешь, почему не испугалась, всё очень напоминало сцены из фильмов ужасов, которые ты любила смотреть, когда была подростком – одинокая женщина средних лет в ночнушке одна в старом доме слышит подозрительный шум на чердаке, поднимается наверх и... и дальше всё зависит от фантазии сценариста, но живой она обратно не спустится. Не испугалась, и всё тут, чего было пугаться – уж не старого ли деревянного, до последней досочки знакомого бабушкиного дома. И не разноцветного же ветра, бившегося в двери наверху.

Стояла около двери, гладила твёрдую, трепетавшую под её пальцами поверхность, роняла слёзы в пыль. Думала вслух, я знаю, да, этому миру безумно не хватает разноцветного ветра. Именно такой ветер способен невзначай рассказать человеку о том, кто он есть, именно он открывает потаённые мысли, приносит надежду, наделяет верой в лучшее, и он рассказывает сказки детям-сиротам в холодных кроватях. Это он будит мечты и шепчет влюблённым девушкам о новых надеждах, и он же останавливает самоубийц на мостах, сильно толкая их в грудь, погоди, вернись, подождёт тебя твоя вечность, не твоё время, не уходи. Это он крутит хвостом вокруг художников, когда те создают свои шедевры, и поёт песни писателям, не спящим в полночь, потому что текст в очередной раз ухватил их за горло и желает воплощаться.

Очень не хватает, говоришь ты, но я так и не нашла ключей от этой двери. Перерыла у бабушки все сундуки и полки, только мулине и старая пряжа, никакого ключа от замочной скважины. Особенно мне не хватает, если честно, шепчешь, прижавшись к трещинам двери горячим лбом. Я понятия не имею, кто я такая, зачем я живу, всё бестолковое и пустое, особенно с той ночи, как уехал в свою дурацкую последнюю поездку за хлебом мой Вовка, вода потеряла свой вкус, а небеса – свой цвет, и я бы всё отдала, всё, кроме Серёжки, конечно, чтобы знать, как вызволить краски ветра и пение ангелов сюда, в мой мир, который погибает и сохнет, чахнет и вянет, держится из последних гордых своих сил и покупает себе на последние деньги утешение за утешением, только всё зряшно.

Ты вжимаешься в дверь сильнее и сильнее, ветер бьётся с той стороны крепче и звонче, и в какой момент ты перестаёшь осознавать себя собой и становишься частью двери, ты не успеваешь понять.

Зато успеваешь встать на своё место и провернуться в замке.

Эта была та самая ночь, когда по тёмной улице маленького городка потёк разноцветный ветер, в умирающем парке запели птицы и расцвели давно засохшие деревья, болота высохли до дна и покрылись мелкими белыми цветами. Соседка Тая простила своего непутёвого мужа и разрешила ему видеться с сыновьями, булочник Георгий достал из подвала покрытый паутиной мольберт и взялся рисовать пастелью чудесные картины, воскресная школа возобновила свои занятия, учитель пения полдня рисовала мелом на главной городской площади замки и крепостные стены, и на все вопросы отвечала, что всегда так и хотела, только за каким-то лешим стеснялась непонятно чего. Школьная уборщица тётя Глаша организовала кружок балета для учениц из продлёнки, директор уволился и отправился техником в арктическую экспедицию, а сама ты... а ты передумала продавать дом, перевезла свою любимую кресло-качалку из города, устроила подрастающего Серёжку в местный садик и открыла курсы английского языка. Всегда мечтала, говорила ты недоумевающим родственникам, непонятно только, зачем так долго ждала.

Перед домом посадила оранжевую календулу, белые ландыши и пахучую сирень. Они цвели круглый год, не переставая удивлять друзей и знакомых, которые часто забегали к тебе на чашку чая с малиновым вареньем и шарлоткой.

По ночам выходила на веранду и улыбалась близким звездам. Конечно, ты всегда знала, что невозможно быть собой и жить вне своего предназначения.

Просто почему-то до сих пор не могла про это вспомнить.

Te tikanga o te ora

Посвящается сильной и женственной Екатерине Вилковой.

С Днём Рождения!

Большое спасибо моей ненаглядной сестре Александре Огородниковой за консультации по медицине.

В подъезде душно и пахнет котами, делаю шаг через деревянный порог и оказываюсь в царстве свежего белья, лаванды и постимпрессионистов – в юности сёстры увлекались живописью, и соседи поговаривают, что на чердаке где-то ещё лежат написанные дружными бабушками картины. Мария была большой поклонницей реализма, её часто можно было заметить сидящей на белых ступеньках и тщательно выводящей линии городских построек.

А вот у Анны всё время получалась фантастическая живопись, как она ни старалась – сядет рисовать дерево в Екатерининском парке, а выходит летучий зелёный корабль, весь увитый растениями с капитаном Дуболомом на верхней палубе.

Злится, вытирает кисточки прямо о платье, грунтует холст заново, бежит на центральный холм перерисовывать усыпальницу адмиралов. Через час делает три шага назад, разглядывая точную копию величественного здания, в котором похоронены Лазарев, Корнилов, Ушаков и Нахимов – плиты инкерманского камня, витражи, чёрные колонны под полукруглыми сводами – а на холсте пещера.

Натурально, пещера, соседка рассказывала, она видела. Огромный такой каменный тролль, во рту у него грот, а в гроте – небольшой городишко, золочёные шпили башен, узкие увитые плющом улицы, булыжные мостовые, ярмарки и флаги. И очень тёплый климат, по всей видимости, женщины в багровых летучих платьях, а мужчины в белых килтах, разве может быть холодным дыхание пещерного тролля. Соседка прикрывает рот ладонью – ну это ж надо же, что ляпнула.

– До последнего очень хорошо держалась, а потом стала сдавать, – Мария Ивановна вытирает белые руки о фартук, с фартука на пол сыплется мука, но она не замечает. Заглядывает в глаза, вытаскивает из шкафа мои персональные серые тапочки, суетливо хлопочет в коридоре.

Это мой двадцать пятый вызов за сегодня, напарница по участку приболела, в городе эпидемия гриппа, работать некому, приходится подменять. Голова кружится, в животе целый оркестр шотландских волынщиков празднует Хогманей, перед глазами плавают жёлтые рыбы. Ну ничего, скоро отпуск. Полгода всего осталось. Совсем недолго.

Анна Ивановна сидит в кресле у окна, на моё приветствие не отвечает. Пульс аритмичный, давление 180/100, уже несколько дней чувствует сильную слабость, сердце ноет, из дома не выходит. Такое и раньше у неё бывало, таблетку валидола под язык с утра уже положила, но Мария Ивановна на правах старшей сестры настояла на вызове врача.

Выписываю направление на ЭКГ. От старости мы не лечим, Анне Ивановне в феврале 79 стукнуло, военное поколение, битое-перебитое. Они со старшей сестрой приехали в Севастополь после второй обороны откуда-то с Камчатки – Город восстанавливать. Расчищали улицы, строили заново здания – вот и пригодились таланты художников. Работали штукатурами-малярами в две смены, домой, в комнатку семь на восемь метров, возвращались только переодеться и поспать, снова бежали на строительные леса.

«Севастополь не строят.

Скорее всего,

Как гранитную песню,

Слагают его!» – вспоминаю строчки чудесного кубанского поэта Николая Доризо.

Мария Ивановна приносит большую серую кружку со своим фирменным противопростудным чаем – сегодня это лимон, корица, имбирь и, кажется, шиповник. К чаю прилагается тарелка с пирожками – голодным меня из этого дома не выпустят ни за что и никогда, смеёмся мы с сёстрами.

На самом деле, смеётся Мария Ивановна, а Анна в этот раз не спешит подхватывать – кутается в белый пушистый плед, поджимает тонкие девичьи ноги под себя и прикрывает глаза. Седые волосы топорщатся над спинкой кресла, и она становится похожа на белого замерзающего воробья, которого я нашёл в сугробе в Челябинске и принёс домой – греть и кормить. К концу марта Кеша уже вовсю скакал по подоконнику, ничуть не боялся кошку Алиску, а к маю совершенно обнаглел, и прилетал домой только поклевать семечек.

Улыбаюсь. Ну вот и здесь, значит, будем греть и кормить. Обычную еду она точно не станет, люди её возраста чаще питаются тем живительным эликсиром, которым богаты воспоминания. Чем ярче, тем лучше.

Подмигиваю Марии Ивановне, сейчас будем возвращать к жизни Вашу мнимую больную.

– А расскажите мне, Анна Ивановна, как своему лечащему врачу, в какие наряды Вы одевались в молодости? А то нынешняя молодёжь ничего в платьях не смыслит, всё какие-то лохмотья разной степени мешковатости, даже и посмотреть не на что, то ли дело – Ваше поколение, вот Вы точно знали толк в женственности.

Шито белыми нитками, но срабатывает. Седой воробушек приоткрывает глаза и смотрит на меня откуда-то очень издалека. Заварил эту кашу, осталось только добавить в неё изюма и сахара, да съесть. Полными тяжёлыми ложками, до самого дна, всю. Такая работа, та, которая не про лекарства, в том числе.

Внезапно улыбается – да так солнечно, словно солнце льётся из тяжёлых грозовых туч жидким золотом прямо в море.

– А что просто так рассказывать, касатик. Давай мы тебе покажем. Машуля, поможешь мне, я что-то себя нехорошо чувствую с утра, верно, финики в варенье всё-таки были гниловатые, правильно ты говорила, не стоило их добавлять. Принеси молодому человеку красный чемодан из кладовки, только от пыли там смотри не задохнись, полвека, поди, лежит нетронутый.

Мария Ивановна отворачивается, украдкой вытирает уголки глаз от непрошеных слёз. На кухне звенят ключи, открываются тайные двери, я запоздало спешу на помощь, и вскоре мы втаскиваем в комнату тёмно-бордовый чемоданище с двумя блестящими пряжками на кожаном боку.

Пыли внутри не обнаруживается совсем. Мария Ивановна раскладывает на чистом деревянном полу белую простынь, и начинает выкладывать на неё послевоенные сокровища, пересыпанные лавандой и нафталином. Всплёскиваю руками, какая красота, воротнички-то, воротнички! Это ручная вышивка, Вы сами вышивали, Анна Ивановна? Неужели?

А пояса... Вот с такими талиями девушки на самом деле существуют?

Сестры дружно заливаются – уже в два голоса – в басистый утробный хохот Марии серебристым колокольчиком вплетается смех Анны Ивановны, впрочем, нет, до Анны Ивановны там ещё расти и расти, то есть стареть и стареть, сейчас смеётся Анюта, которая едва отмывает шпатлёвку от тонких пальцев, впрыгивает вот в это, светло-голубое до колена, шёлковое, с широким синим поясом, к нему, конечно, прилагаются чёрные туфельки на каблучке и шляпка, только не сохранились, да и где бы их хранить в двухкомнатной сталинке, разве что под потолком привязать, прыскает Машенька, представив себе туфли, парящие над диванами и столами. Впрыгивает и бежит бегом на танцы в Артбухту.

Мария Ивановна входит во вкус, и вот уже простыню берёт во владение целый рой разноцветных бабочек – лазурные юбки, ослепительно белые блузки, кружева, батист, ситец в яркий цветок, крупные тяжёлые пуговицы.

А вот это – белое, с большими карманами, тогда только входили в моду такие, и я сразу сшила себе. Так хотела такие карманы, чтобы можно было всякую ерунду с собой таскать, кисточки там, камушки с моря, раковины – тянет прозрачные тонкие руки румяная Анна Ивановна, мы быстро подхватываем платье в четыре руки и кладём ей на колени.

Одно удовольствие смотреть, как она с любовью разглаживает складки ткани, словно любимую кошку ласкает. Мы переглядываемся с Марией Ивановной над спинкой кресла, и улыбаемся друг другу, кажется, сработало.

– Погодите, что-то осталось в карманах, Машуль, не всё выложили, когда перебирали и укладывали, вот простофили, – смеётся Анна Ивановна и достаёт из широченных карманов (правда, самое то, чтобы носить в них кисточки, морскую гальку, краски, раковины и сухие вымытые морем ветки для будущих поделок) пачку жёлтых страниц, исписанных светлым убористым почерком. Анна Ивановна снова бледнеет, я отвожу глаза в сторону – видимо, очень личная переписка.

– Нет, нет, что Вы, Лёшенька, совсем не то подумали, – разглаживает бумагу Анна Ивановна. Это я в молодости бумагу марала от делать нечего, вот и осталось...

Ещё на Севере, до переезда, стали мне мерещиться разные города и люди в этих городах, нездешние такие, чуднЫе. Я не сразу поняла, что это один и тот же мир, а когда поняла, ужасно разозлилась. Время такое было... война. А у меня в голове вот эта ерунда крутится – стою на заводе у станка, собираю детали, и вдруг словно в лесу.

Тяжёлые такие тёмно-зелёные листья, мало воздуха и совсем мало света, сырость кругом. Я пробираюсь по этому лесу, несу огромный рюкзак в деревню в самом сердце чащи – потому что откуда-то знаю, что там эпидемия, дети стали просыпаться по утрам и обнаруживать, что гаснут их te tikanga o te ora. Не знаю, как иначе сказать – такие маленькие зелёные ящерки, у каждого человека в деревне живет одна под потолком хижины. Они фосфоресцируют, освещают дом. Чем больше семья, тем больше в таком доме света, получается, а в тех местах это очень важно, полог леса такой густой, что не пропускает солнечных лучей. И на охоту, и по грибы древесные для похлебки на вершинах деревьев, и в гости в соседнюю деревню они ходят с этими ящерками на плече – путь освещают.

Бегу сквозь эту чащу, только вода в сапогах чавкает, потому что они гаснут, замирают, становятся камнями и дети после этого... – Анна Ивановна прикрывает сморщенной ладонью глаза, – просыпаются совсем иными, равнодушными, вялыми, ничего не едят и ничему не рады. А у меня в рюкзаке, представляете, патефон и пластинки. Килограмм на семь рюкзачок, но я бегу так вторые сутки, и уже падаю замертво от усталости.

Заставляю себя продолжать двигаться, но получается плохо, и в этот момент с самого неба, сквозь листья, с шумом и ветками падает на меня сиреневая птица с яркими бирюзовыми перьями. Я смеюсь и плетусь из последних сил ей на встречу, потому что это же Сиринушка, вот не ожидала, прилетела-таки, умница, за мной, сейчас над лесом полетим, и всё будет гораздо быстрее.

Прихожу в себя, оказывается, стою у станка, во всём цеху работа встала, бригада вся собралась вокруг меня, хохочет. Бригадир Василь Василич пополам сложился от смеха, пальцем на меня показывает, ну что, говорит, Анчутка, мы все по домам, а ты на ночную смену остаёшься, не наработала на отдых. И на стол с готовыми деталями показывает, а их там пять всего и есть.

Злая я тогда была на эти наваждения, но заметила одну вещь – если их записывать, то наяву они мучить перестают, только снятся иногда. А потом и сниться вовсе перестали, зажила нормальной жизнью, человеческой.

Я опускаю глаза на часы – мне давным-давно пора домой, засиделся. Благодарю хозяек за чай с пирожками и интересную беседу, напоминаю о завтрашнем ЭКГ. Помогаю старшей сестричке сложить и собрать разноцветный ворох платьев обратно в чемодан и отнести его на кухню, в чуланчик.

Жёлтые страницы с описанием придуманного мира и приключений в нём, Анна Ивановна оставляет себе, почитаю, говорит, Лёшенька, перед сном, вспомню бурную молодость.

Утро субботнего дня начинается не со звона колоколов соседней церкви, а со звонка Марии Ивановны. Сразу понимаю, в чём дело, и, несмотря на тепло в комнате, меня пробивает холодный пот. Засовываю ноги в джинсы, натаскиваю через голову первую попавшуюся мятую футболку, нахожу кроссовки, хватаю с вешалки рюкзак и куртку, выбегаю за дверь.

Бегу через центральный холм по ступеням вверх, по ступеням вниз, сердце рвётся из груди, бестолковое, может, ошиблась Мария Ивановна, может, успею ещё.

Врываюсь в квартиру, из которой вышел вчера в звёздный крымский вечер, дверь не заперта, бегу по солнечным квадратикам на полу прямиком в комнату с креслом, некогда тапочки, не время для чая.

И замираю перед Анной, которая так и застыла в кресле, смотрит куда-то вдаль, за окно. Некуда было торопиться, бледная с синевой кожа, застывшие зрачки. Подношу ко рту младшей сестрички зеркальце, поверхность остается кристально чистой. Проверяю пульс. Ничего.

Мария Ивановна молча стоит рядом, с момента своего звонка она не произнесла ни слова.

Я делаю всё, что должен в таких ситуациях делать врач – меряю давление, свечу фонариком в глаза. Оформляю необходимые бумаги, помогаю Марии Ивановне вызывать похоронную бригаду. Дожидаюсь, пока приедут два вежливых парня в костюмах, помогаю перенести то, что осталось от хохотушки и сочинительницы сказок в соседнюю комнату на стол.

Возвращаюсь за своим рюкзаком, собираю в него документы и вещи. На полу лежат – разлетелись веером – жёлтые страницы вчерашней рукописи. Начинаю собирать – и вдруг вижу на одной из них свежую запись. Она сделана другим почерком и написана лиловыми чернилами, пересекает бледно-голубые буквы Анны Ивановны наискосок.

Ana trolls kua whiti te rohe, me te e tahu i te whakapaipai.

Hohoro hoki.

Достаю смартфон, подхожу к окну. Давай, друг гугл переводчик, никогда тебя не любил толком, а сейчас выручай. А, ага, вот. Маори, оказывается.

Пещерные тролли перешли границу и жгут столицу.

Срочно возвращайся.

На подоконнике дрожит на ветру крупное бирюзовое перо, вот-вот улетит высоко в небо. Протягиваю руку, ловлю, кладу себе в карман. Не нужно никому об этом больше знать, а мне просто необходимо.

Необходимо, чтобы больше никогда не забыть – за мной, конечно, прилетят на чёрных как уголь, грифонах, потому что в скалистых землях у Древних Болот водятся только чёрные. Других там и не было никогда.

_______

Te tikanga o te ora (маори) - вкус жизни

Олег и Ольга (отрывок из книги Орден Льва)

Ольга живет с Олегом уже двадцатый год. У них прекрасная семья, чудесные дети, небольшая тёплая квартира недалеко от набережной. Иногда они укладывают мальчишек спать и идут прогуляться перед сном. Ольга много разговаривает, машет руками, улыбается и заглядывает мужу в лицо. Олег шагает, смотрит в пустоту и невпопад кивает в ответ на вопросы жены.

Я сижу около самой воды и ем большое красное яблоко. Не успела сегодня перекусить, так что кинула его в рюкзак и побежала, надеясь, что сегодня никто не собирается бросаться с моста, топиться или вешаться. От прошлого-то раза ещё не отошла, если честно.

Рон лежит плашмя на бетонных ступенях, разглядывает рыб в воде. Рыбы плавают стайками, прячутся в водорослях и живут своей кипучей рыбьей жизнью нисколько не подозревая, что за ними кто-то наблюдает. Смотри на нас сколько угодно, только сети не ставь и удочки не закидывай.

Рон хмыкает себе под нос: не на вас, глупые маленькие рыбы, мы пришли сегодня охотиться, не бойтесь. Сегодня у нас первая практика, Кира сдаёт, а я поддерживаю, своих не бросаем. Да и одной ей не справиться, так положено, на практику идёт один человек и один я.

Смотрю на море, думаю, как всегда, о вечности. Как оно там, дома?

Неподалеку останавливается парочка – муж с женой, обнимаются, держатся за руки. Думаю, они идеально подойдут мне, славные ребята. Скажу им несколько ободряющих предложений, что-то хорошее о будущем, о любви, и, считай, практика сдана. Можно возвращаться домой с чистой совестью и победой за плечами.

Тяжело нам, интровертам, сдавать пророческую практику, ничего не скажешь. Нам и видеть-то людей долгое время в большом количестве совершенно противопоказано, а вот уж знакомиться и что-то говорить первым – это совершенное запределье. После этого, наверное, пару дней буду по вечерам за книжкой прятаться и что-то невразумительно булькать в трубку на предложения Вики и Светика пойти прогуляться.

Пора. Встаю, потягиваюсь. Вечерний холод добрался до меня сквозь джинсовку, мёрзнут руки.

Рон улыбается, глядя на то, как Кира зябко поводит плечами и потирает пальцы рук. Из чёрных дыр всегда сквозит холодом, привыкнет потом, ну а пока пусть списывает всё на вечернюю прохладу. Какие её годы, в самом деле.

Прикрываю глаза на несколько минут, произношу короткую молитву, мысленно делаю шаг в сторону и открываю глаза.

– Добрый вечер, Вы не скажете, сколько сейчас времени?

Девушка вздрагивает и плотнее закутывается в красный клетчатый плед. Странно, вскользь отмечаю я, одета она так, как будто сейчас полноценный февраль, а не май, толстые джинсы, осенние ботинки, куртка, плотный чёрный шарф. И плед ещё сверху, на что я мерзлячка, а она и меня перещеголяла. Её спутник наоборот, одет очень легко, футболка, шорты, лёгкие кожаные сандалии.

Девушка смотрит на часы:

– Половина одиннадцатого. Поздно уже, Вы не заблудились? Проводить Вас, мы как раз собираемся идти домой. Ночью одной бродить по городу опасно.

Я улыбаюсь. В Городе мне безопасно бродить всегда, но сейчас лучше согласиться.

Мы неспешно идём под фонарями набережной, болтаем о погоде и прочей ерунде. Выясняю, что зовут моих сегодняшних подопечных Олег и Ольга, счастливо женаты, двое детей, после вечернего моциона собираются пить какао с зефирками и смотреть сериал. Чудо, а не практика, предвкушаю я, и в этот момент у Олега звонит телефон.

– Да, мама, конечно! Нет, ничем не занимаюсь, могу говорить, да, – он слегка замедляет шаг и отстаёт от нас с Ольгой. Отличный момент!

Смотрю на неё, продолжая болтать о ценах на яйца, которые подросли в очередной раз и о грядущем сезоне в городе.

От того, что я вижу, очень хочется орать во весь голос, но я, понятное дело, не ору, не хватало ещё испугать её. Чёрные волосы до пояса, карие глаза, ровный цвет лица, серёжки-камушки в ушах. И отпиленные чем-то очень ржавым крылья, из ран торчат осколки костей с налипшими на них перьями. Радужными перьями. Ольга у нас, оказывается, из тех, кто поёт надежду. В руках прожжённые насквозь дыры. И практически погасшая воля к жизни. На чём бедняжка только держится, спрашивается.

Нужно торопиться, Олег скоро договорит.

– Ольга, Вы только не пугайтесь, – начинаю я. Только не пугайтесь, пожалуйста. Я тут в одной школе практику прохожу, и у меня сегодня последний день её сделать. Вы, я вижу, человек очень хороший, помогите, мне, пожалуйста.

Ольга легко улыбается мне в ответ.

– Ой, практика, так здорово! Как в университете, кто сессию не закрыл, тот отчислен, да? А Вы, значит, до последнего дотянули, ну Вы и даёте… Прямо как я в студенческие годы. Конечно помогу. Что нужно делать, говорите.

– Ничего особенного, просто слушайте. Если захотите потом сказать, права ли я, то скажите, хорошо?

Оборачиваюсь на её мужа, чтобы удостовериться, что он ещё говорит, и время у меня есть. То, что я вижу дальше – совершенно не для слабонервных. У Олега нет сердца – вместо него сквозная чёрная дыра, из неё сочится какая-то гадость и дует (теперь я явственно это ощущаю) очень холодный ветер. У него практически нет ног, только обрубки. Руки Олега вывернуты под немыслимым углом на спине и скованы наручниками. Как он вообще в таком состоянии умудряется перемещаться, непонятно. Я нервно сглатываю.

Позади Олега обнаруживается очень интересная тварина, глаза бы мои такое не видели, особенно за живыми людьми и на ночь глядя. Тварина представляет из себя комок зелёной слизи, из которой время от времени высовываются отростки и рты, и вот эти рты со свистом втягивают в себя воздух. Такое ощущение, что она дышит через чёрную дыру в сердце Олега.

Нет, Кира, печально говорит Рон, она дышит прямо этим сердцем. Так бывает.

Дальше я замечаю радужные перья в одном из ртов тварины и мне становится совсем тошно.

– Она не кормит её собой, лапушка, – вздыхает Рон, – ты не подумай. Она пытается ему помочь, затыкает его пробоины собой, ну а он уже … он уже кормит, да.

И что же я могу тут сказать, разворачиваюсь к девушке я. Времени на раздумья у меня нет, я отлично понимаю, что орать «Беги, беги срочно, разводись, бери детей, от тебя уже почти ничего не осталось, ты что, ненормальная, перестать кормить собой его демонов!» я точно не могу, трясти её за шиворот и выть – это не метод, не здесь и не сейчас.

Папа Лев, говорю я молча, покажи мне её выход.

И тогда я замечаю того, кого я раньше не видела. Учиться мне всё-таки ещё, и учиться, слона-то я и не заметила. Ну, почти слона.

Прямо рядом с Ольгой приплясывает на месте от нетерпения огромный белоснежный единорог с фиолетовой гривой. Он ржёт, и нарезает вокруг неё круги.

– Ольга, говорю я, подняв на неё глаза. Вы очень хороший художник.

Ольга вздрагивает и прячет за спину тонкие белые пальцы, как будто я могу заметить на них следы акрила.

– Вы отличный художник. Вы очень давно ничего не рисовали, то голова болит, то сил нет, то настроение такое у Вас – кажется, что всё, что Вы рисуете – глупая выдумка, баловство, несерьёзно, нужно бросить и бежать на кухню – печь пироги, варить борщи, вымыть в десятый раз пол, заняться детьми. Или просто – взять дополнительной работы на дом побольше, чтобы не казаться бездельницей и пустой фантазёркой. Но рисовать то, что Вы рисуете – это Ваше предназначение.

– Хорошо, мама, доброй тебе ночи, – слышу я за спиной, и перестаю переводить себя на человеческий. Представьте, что Ваше предназначение – это такой белоснежный огромный и могучий единорог, – кошусь я на рогатую лошадь у неё за спиной.

Единорог фырчит и показывает мне зубы. Уххх... силища!

– Так вот, если Вы найдёте в себе силы дотянуться до его гривы и не выпустить из рук, то Вам и решать ничего не придётся. Вы просто поскачете быстрее самого быстрого ветра, понимаете? И то, что стоит у Вас на пути, – тут я вспоминаю зелёное желе с перьями и вздрагиваю, – долго там стоять не сможет, понимаете? Дело в том, на чём Вы фокусируетесь.

На чужой боли или на своём предназначении.

Ольга плачет, по неподвижному лицу текут слёзы, и она не делает никаких попыток их вытереть. Олег догоняет нас, засовывая мобильник в карман шорт.

– О, а вот тут мне пора сворачивать, спасибо, что Вы проводили меня, – улыбаюсь я.

– Это Вам спасибо, поднимает огромные глаза на меня Ольга. Вы и не представляете, какое.

Дома я набираю себе горячей воды в ванну, насыпаю лавандовой соли в воду и заныриваю в неё с головой.

Почему так, почему так, почему, – крутится в голове, – почему ТАК?!!!

Рон сидит на стиральной машинке, он будет тут всю ночь, в ночь после первой практики никто от дочерей Льва не уходит, это нужный опыт, но его очень непросто пережить.

– Да так, Кира, – говорит он. Папины дети – очень сильные существа, когда они знают, кто они и зачем. Им очень сложно помешать, и поэтому враг просто выворачивает наизнанку любовь, или дружбу или верность и клеит поверху свои ярлыки.

Олегу постоянно плохо, он ненавидит себя, считает себя никчёмным человеком, бездарем и неудачником. Он повторяет Ольге, что она – его свет, что она – его свежий воздух, что он любит только её и без неё пропадёт. Он тут абсолютно прав и предельно искренен. На этом ярлыке написано «Любовь». И она делает всё, что может, для того, чтобы ему становилось легче. Ведь это правильно – помогать любимым.

Интересно, думает Кира, добавляя в ванну пены, она справится или нет?

Мы не знаем, Папина девочка, этих вещей и никогда не узнаем, – отвечает Рон. Как сказал один Ваш очень хороший мальчишка А-категории, Лев каждому рассказывает только его историю.

И в этом, поверь мне, огромная Его милость.