Пантелеймон

Глава 1

– Экий пентюх и пятигуз. Подсунул мне черт знает что. Еще и кривит морду свою, вымесок, шаврик, чужеяд.

Ругательства так и лились нескончаемым потоком из уст купца Пантелеймона. Уж отошла его ладья с похилевшей мачтой от берега Торговой стороны, уж остался за кормой Новгород, уж вошел он в воды озера Ильмень, а утихнуть не может. Притихли его товарищи на веслах, а Пантелеймону нет покоя, знай носится по десятисаженной палубе, ногаты в руках перебирает и бормочет под нос:

– ... А еще сотенник, чтоб ему пусто было! Обещал бочку, а пяток вылил. У-у-у, проходимец, попадись он мне тут, я бы его за бороду — и в бездну, рыбам на корм.

Гневался купец, стало быть, неспроста, а из-за обиды самой страшной для людей его рода – той, которая бьет по кошелю да по гордости. Всю жизнь Пантелеймон проходил на этой самой ладье весь путь мореходный, бывал он и в Царьграде, и в Генуе, и по северным морям ходил, словом, весь свет обошел, где на веслах, а где и волоком. Отец его научил торговым премудростям, и Пантелеймон с малых лет в этом непростом деле поднаторел. Везде он торговал честно, сам не обманывал, да и себя обжулить не давал. Возил из Европы ткани, стекло, да злато с серебром, а здесь промышлял в основном пушниной, воском и иконами – уж больно местные художники ценились среди греков. Тяжела жизнь честного купца и, в сравнении со своими ушлыми собратьями, был Пантелеймон не то, чтобы богат. На жизнь, лодку и товары всегда хватало, на паперти и в церкви от излишков избавлялся с чистой душой, а ввиду отсутствия семьи более ему денег и не требовалось.

И в этот раз шел по старому доброму пути из варяг в греки Пантелеймон, да остановился на родине своей – славном Новгороде. Всех он тут знал и все его знавали, чай почти родные люди. Торговая сторона встретила его рядами лавок, на которых выложены были воск, кожа, пенька, поташ, льняные ткани, рожь, овес, пшено, колбасы, пиво, меха беличьи, соболиные, горностаевые, бусы, ожерелья, кольца, серьги, кокошники, жемчуга, эмали. Но купца привлекла редкость заморская – вино итальянское, красное, прямо в бочке. Это для Новгорода напиток может и редкий, но люду знатному известный, а вот для Ростова или Чернигова, куда он путь держит, – воистину диковинка. Пока Пантелеймон соображал да в голове цифры складывал, подбежал к нему щуплый мужичок тридцати годков от роду из ивановской сотни, что на Опоках, да и давай вино нахваливать и его лечебные свойства. Пантелеймон узнал в нём Федьку, а теперь, стало, быть купца Федора сына Иванова. Федька был знатным сорвиголовой в детстве, бедокурил хуже всех своих ровесников, чудом голову сносил, а как вырос, так неугомонный его характер и жажда до барышей сослужили ему хорошую службу на торговом поприще, а потом его и в сотню взяли заради его хватки и смекалки. Сегодня же торговал Федор заморским вином, наверняка, кто-то из гильдии привез бочку из Европы в Новгород, а заводного и предприимчивого торгаша отрядили на родных местах избавиться от товара подороже.

– Так сколько тут вина у тебя, говоришь? - поинтересовался Пантелеймон, прерывая рассказ Федора о том, как его дяденька этим вином лечил подагру.

– Да бочка полная, сорок ведер, как в Венеции залили, так и не откупорили. Не веришь – тащи на Опоки да там взвесь, только деньги вперед, а я тут посвищу, покуда не вернешься.

Смерил его Пантелеймон пристальным взглядом. Лет десять назад схватил бы за руку да потащил вместе с бочкой к святому Иоанну к гильдии. Но теперь-то Федор не простак какой, а сотенник, уважаемый человек, обманывать не должен, да и коли обманет, то старосты с него кожу живьем сдерут, а потом в речку с Великого моста скинут всем честным людям на потеху.

– Ладно, поверю тебе, – сказал Пантелеймон, протянув Федору означенное число гривен. – Но на Опоках проверю, хоть ведра недостанет – пожалуюсь старосте на тебя. В отрочестве нашалил, так во зрелости пожинай, в оба глаза за тобой следим.

Покатил Пантелеймон с товарищами булькающую бочку к святому Иоанну, взвесил, а бочка – меньше нужного. Побежал купец к старосте, привел, говорит, смотри каких проходимцев ты себе набрал – недоливают, а деньги берут как за полную.

– А что это за бочка у тебя такая странная, Пантелеймон, пузатая какая-то, из варягов или как?

– Каких варягов, окстись, Федько ваш, прощелыга, мне в такой и продал.

– Так может в бочке дело? Федор сын Иванов, он-де в нашем деле за обманом замечен не был.

– Не бочка это! – прогремел Пантелеймон, клокоча от злости. – Хошь, откупорим, перельем по ведрам да и посмотрим, получится сорок али нет.

– А давай. Антипко, Ефимко, несите ведра из погребов покамест. А я за Федором. В нашем судебном деле обе стороны должны присутствовать.

Пока староста Федора искал прошло больше часа. Пантелеймон за это время откупорил бочку. Вроде глядит полная, а аккуратненько все по ведрам разлил, и ровнехонько тридцать пять ведер вышло, не считая двух стаканов, которые Пантелеймон для себя и старосты приготовил. Притащил староста Федьку за руку, тот увидел Пантелеймона да сразу и начал:

– Э-э-э, дяденька, мало он мне голову на рынке морочил, так теперь сюда пришел. Мы ж с тобой сторговались, я тебе даже скидку малость сделал, а ты теперь судиться надумал.

Пантелеймон встал, а слова сказать не может, словно воды в рот набрал, глаза выпучил и только беззвучно рот открывает. А Федька знай себе продолжает:

– А вона бочка у тебя не новгородская даже, я таких отродясь не видывал, в нашенских-то сорок ведер влазит, а в эту как такое залить. Пошто ж вы, дяденька, перелили вино, а теперь сюда судиться пришли, я за ваши бочки ответа не несу. Да мож и выпили вы, я-то пошто знаю.

– Ах ты ирод, да я тебя за бороду и он пол! – и бросил стакан с вином со всей силы под ноги.

– Пантелеймон! – прикрикнул староста. – Вижу я, что дело непростое, каждый свое говорит, и решения не вижу пока. Так что надобно полный суд производить, со свидетелями, совет созвать надобно, разузнать как и что, и тогда решение будет.

– Да сколько мне вашего суда ждать, через месяц зимовать начнет, лодки встанут, а мне с Киеву еще возвратиться надобно.

– Не можешь ныне – проведем как воротишься. Не боись, Пантелеймон, у нас честному человеку завсегда в суде выгода будет, а коли кто смошенничал, то мы с ним по всей строгости.

Взял купец обещание, что по его возвращении проведут суд с ним и Федором как положено, а пока все ведра и бочки засвидетельствуют, да и вернут Пантелеймону ибо деньги за них все равно уплочены. Так и покинул купец город в гневе, намереваясь зимой разобраться со своим обидчиком.

Клонилось солнце к закату, а по красноватым водам озера все еще туда-сюда сновали лодчонки. Помощники купца оставили весла и принялись за ужин, да и он к ним, слегка остыв, присоединился. Вечер был безветренный и ладья качалась на волнах на одном месте, уступая дорогу более проворным лодейкам. Отужинав, решили покемарить немного, отдохнуть перед последними на сегодня часами плавания. Улегся Пантелеймон на плоское дно, смотрит кругом, любуется мирными волнами и думу думает, как бы ему потом в суде да прижучить Федьку. Уже почти уснул, как видит в дюжине саженей плывет ушкуй с шестью парами гребцов, на нем стадо баранов, а впереди всех старый знакомый Федька. Поплыл, стало быть, голубчик, в село на той стороне озера, стадо пристраивать да с дураков местных шкуру сдирать. Встал Пантелеймон во весь рост, оскалился, и тут его Федор заприметил. Округлил глаза, начал воровато озираться, да недолго длилось замешательство, словно мысль ему какая в голову пришла.

– О, добрый покупатель Пантелеймон, а я как раз тебя и ищу.

– Так и меня?

– Честное купеческое. Прости ты меня, дурака, Пантелеймон, устроил я бучу перед старостой. Знал же, что итальянские бочки не чета нашим, наши постройнее да повыше, а их пузатые да больно короткие, вот и вышла промашка по сорока ведрам. А я ведь не думал, что так, думал ну ведро, ну два, ну да мелочь же, а вино целебное, от всякой хвори, вот за целебности как будто ведро и набежало. А тут вона хитрые итальяшки аж пять ведер укатали, стало быть не только ты в дураках, я тоже ж ведь как за бочку целехонькую отвалил своих кровных. Сидят небось в своей Венеции, потешаются над нами, русскими дураками, да, Пантелеймон? Вот и я тоже думаю, так мало того, прохвосты эти еще и нас с тобой рассорили, земляков, а ты меня знаешь, я шебутной, но торговец честный, своих людей в обиду не дам, а мы же с тобой вместе на одной земле, ты меня вот с такого возраста знаешь.

Тараторит Федька, слову не даст вставить. Багровеет Пантелеймон, руки сами в кулаки сжимаются, а Федька от этого пуще прежнего:

– Весь я перед тобой, Пантелеймон, как на духу говорю, ничего не таю. И дюже прошу тебя, как родного: не держи зла, ну не знал я, что вот так все оно. Кто старое помянет, тому и глаз вон, а ты еще судиться. Знаем мы с тобой эти суды, земляк, волочат дела месяцами, а толку шиш. А то и не дай Бог, чего похуже, пришибешь меня, сиротинушку, сгоряча. Давай мы с тобой помиримся, как простые люди, решим миром наши споры да и разойдемся полюбовно как добрые друзья. Видишь, стадо везу, давай я тебе барана подарю, на твой выбор, хоть самого крепкого и нажористого, а будет твой. А баран, хороший, мясистый, смотри, все убытки покроет и даже сверх того. Замиримся, друг Пантелеймон, оставим все обиды в прошлом.

Поравнялся меж тем ушкуй с ладьей, начали веревки натягивать да весла убирать. Видать, подействовали уговоры Федькины на купца, решил замириться, а то уж хотел на глазах мужиков душу из торгаша треклятого выбить. Перешел Пантелеймон на соседнюю лодку, высматривает самого толстого, самого большого барана в стаде. А Федька знай себе болтает околесицу про дружбу мужскую, купеческую, Пантелеймон и ухом не ведет, высматривает подарок. Наконец, нашел себе подходящего, крупного, видно, вожак всего стада, да как гаркнет:

– Этот!

Обрадовался Федька, отвязал дар свой. А Пантелеймон у него уточняет:

– Даришь, значит, этого?

– Дарю, брат Пантелеймон, ей-богу, от всего сердца.

– Мой он уже?

– Твой-твой, друже, чей же еще?

– Вот и славно. – проговорил Пантелеймон, поднял несчастную тварь и с размаху кинул ее прямо в озеро.

И в тот же момент ринулось все остальное стадо за вожаком, да так, обвязанные веревками и начали, один за другим падать за борт, с блеянием несусветным.

– Куда! Стоять, оглашенные, - завопил Федор и бросился наперекор стаду, да только быстро запутался в веревках и вместе со всей своей животиной да нырнул в озеро.

Стоят его мужики и не знают, что делать, то ли купца своего вылавливать, то ли баранов останавливать, то ли хохотать, то ли Пантелеймона держать. А за что – он вроде как только своего барана и кинул за борт, а то что остальные ринулись, так это твари неразумные – выходит и не за что. Перешел купец обратно на ладью, приказал своим мужикам открепляться да и сказал на прощание:

– Бывай, Федько, не поминай лихом, через месячишко свидимся.

И, изрядно повеселевший, направил ладью восвояси.