Панк и бабки
Пук–Пук
— Слышала про новый пукпукпук? — спрашивает Галина Паркинсоновна.
— Пукпукпук то? Так я и видела! — отвечает Гипертонина Михайловна.
— Да это ещё что! — вмешивается в разговор Самсон Анурезович. — Я этот пукпукпук лично нюхал!
— Да брешешь ты! Небось по телевизору видал! — журит наглеца Галина Паркинсоновна, притопывая ножкой.
— А я тебе говорю — видал и нюхал! Лично! Ты мне тут не то, а я тебе не это! И вообще, милые дамы, я вам так скажу: раньше пукпукпук ого-го был, а нынче так... и не пукпукпук вовсе.
Гипертонина Михайловна в это время взвешивала в голове важный вопрос: «Покушать сегодня оливье или крабовый салат?» — и, облизывая уголки губ, на секунду выпала из разговора. Обращение «милые дамы» вернуло её на полвека назад, в воспоминания о пионервожатом из лагеря, который лихо приударил за ней после дискотеки. Эндорфиновые американские горки едва не спровоцировали гипертонический криз, но всё обошлось блаженной улыбкой.
Самсон Анурезович принял эту улыбку на свой счёт и расплылся в ухмылке, но, к своему разочарованию, в этот момент заметил на подбородке Гипертони (как он ласково называл её про себя) предательские комочки манной каши. Досада табуном пронеслась по нутру Самсона Анурезовича. Он сжал кулаки и вскочил.
— Да и вообще, я тут читал, что пукпукпук нужно делать регулярно! И утром, и вечером! А сейчас куда ни глянь — только маленький пукпукпук, да и то по праздникам. Безобразие. Никакой справедливости! А вот рааааньше... пукпукпук утром, хрюхрюхрю днём и обязательно хмхмхм вечером. Это безобра...
Самсон Анурезович вдруг осознал, что его рот существует сам по себе. Да и руки, и ноги тоже. Голос звучит как будто со стороны, даже не голос, а какое-то фальцетное истошное бра-бра-бра. Он сделал волевое усилие, но с ужасом понял, что утратил контроль над телом.
С ужасом, который невозможно выразить ни расширенными глазами, ни скованной грудной клеткой, ни судорожным скрежетом зубов.
Картины прошлого замелькали калейдоскопом. Вот он различает контуры большого пукпукпук, сладкого хмхмхм, мелодичного хрюхрюхрю и даже тот самый крякрякря 1953 года...
Последним гудком в его жизненном поезде прокатилась улыбка Гипертони, омрачённая остатками манной каши.
— Мда... — протяжно сказала Галина Паркинсоновна.
— Дааа... — ответила ей Гипертонина. — Дурак дураком, с таким пукпукпуком, да так кричать! Вот и помер.
— Ой-ой, Тоня, а помнишь Эневризму Однопочкина? Он такой вообще-то...
Эпистемолог заходит в хату
Мира и процветания, дома нашего общего и хода воровского.
Арестанты, нам тут лапшу на уши вешают, мол, наши понятия — фуфло. Один фраер по кличке Бэкон такую новость подкинул: вот ты попал на корабль пришельцев. Руски и бумаги нет, понял, да? Ну-ка, молодой, объясни гостям из космоса, что такое дерево.
Я сначала хотел врезать этому Бэкону и отправить его под шконку, но, поразмыслив, понял: описание-то есть, а вот понимания — нет. Получается, — отвечаю я ему, — что все наши понятия — фуфло?!
— Ну, вроде того, — кричит этот бедняга. — Тут уж какие понятия с какими явлениями свяжете, господа арестанты. Но как ни крути — проблемы с языком не избежать.
Ну, я уж было хотел предъявить ему за язык. Дескать, ты, шпана, собираешься тянуть меня за язык?! А потом понял — вот она, проблема языка.
Конкретно я тогда завис, минут пять крутил-вертел мысли, а потом говорю:
— Так и красные, получается, не такие уж и красные? Их что, можно называть синими, и никто не заметит подмены, если мы всем устроим прогон? Ну хорошо, — говорю, — Бэкон, а куда ты клонишь уважаемых арестантов? Нам нужно поддерживать иерархию, а то получается, что петух — это петух только номинально, а не на самом деле.
— А я, — говорит этот фраер, — предлагаю вам научный метод познания — новый органон. Научная революция.
Тут наш немец не выдержал, ну, этот, герр Фейерабенд, вскочил и как рявкнет:
— Не заговаривай мне зубы! Я придавал твоему методу вращение, осью которого является мой детородный орган!
Ну, немец на то и немец, подумал я, чтобы разложить всё по полочкам и навести этот самый порядок. А потом чуть было не ляпнул: «Герр Фейерабенд, так вы же импотент!» — но меня остановила мысль: «Так он, небось, метафорически стелет. Дескать, если импотент, то и вращать нечего, а значит, этот метод — фуфло!» Но немец не унимался.
— Знаем мы вас, революционеров! Была у нас революция, и чего? Загнали всех в парадигму научности, старые вещи назвали по-новому, а всё на один лад. Оно-то и ладно — человек на то и человек, что на выдумки горазд, да эти выдумки в жизнь претворять. То есть из мира виртуального в мир реальный суть вещей вносить. Так меня другое терзает: а чего это часть вещей вообще выкинули с пометкой «это неважно», а, революционер?
Тут-то Бэкон и дал задний ход. Видно, хотел собраться с мыслями, да вот незадача — споткнулся и взял ложку с дыркой. Ну, арестанты, мы его и определили куда надо.
Немец затих, а потом снова загорланил, но уже другое — свои чудные песни. К такому мы привыкли, да и чифир под пение идёт на ура.
В итоге получается так: описать можно что угодно через что угодно, на то мы и люди, получается. Так что хрен с ним, с воровством, оставайтесь людьми и расширяйте свои познания.
Инвестиции
Семён инвестировал методично: каждый день — от ста рублей, по пятницам — до тысячи. В день зарплаты — минимум тридцать процентов от получки. Семён искал способы заработать и тут же вкладывался. Выгрызал каждую свободную копейку и вкладывал, вкладывал, вкладывал. Инвестировал Семён в пиво и за пару лет накопил огромный мамон, который гордо имен
Иришка не отставала, отдавая предпочтение инвестициям с пометкой «высокий риск». Она лопатой сгребала страдания, выставляла счета окружающим людям и миру в целом, а в свободное время закупалась чипсами, которые плавно перетекали в целлюлитные складочки по бокам. Ирина ставила на невозможное, но в случае выигрыша (а про такие исходы Иришка узнала от своих подруг) произойдёт оно — ЧУДО!
Наталья Игнатовна инвестировала всю жизнь. Своим вложением она давно выбрала воспоминания. Перебирая стопки альбомов, по вечерам она погружалась глубоко в прошлое, снова находя себя молодой и цитируя обрывки воспоминаний, смакуя каждое слово.
А во что инвестируешь ты?
Апогей неловкости
Девушка нервно поправляла волосы. Впереди — собеседование на работу. Работу важную, во всяком случае, так считала сама девушка.
— Главное, чтобы не подумали обо мне плохо, — пробубнила она и перешла от причёски к зубрению резюме, буковка за буковкой повторяя и повторяя.
Затем взяла маленькое зеркальце и снова посмотрела на внешний вид. «Ну, вроде ничего», — отвлекалась таким образом от тремора холодных рук.
Глянула на часы и мигом покинула уборную офисного здания.
Галантный мужчина пригласил её в кабинет, налил чаю, а затем усадил властным жестом на стул.
От напряжения девушка едва расслабила ноги и рассматривала триумвират «судей», то есть руководство офиса.
— Итак, Нина Олеговна, расскажите о себе.
«Пункт „О себе“. С этим справлюсь, точно справлюсь.»
— Хорошо. Я буду избегать банальностей вроде возраста и образования. Во-первых, это указано в резюме, а во-вторых, я человек, который ценит своё и ваше время. Айти я увлекаюсь давно, а проект-менеджером решила стать, чтобы развить навыки командной работы. До этого я работала главным специалистом в компании WHOISAITI, что показывает мою ответственность.
Три мужчины почти в такт кивали головой.
«Кажется, я им нравлюсь. А вот про ответственность можно было и лучше сказать! Ну ничего, сейчас я им понравлюсь ещё больше.»
— А расскажите про свои компетенции в программировании.
Девушка поправила волосы и продолжила:
— Мои на... мои на... (Что за херня?! — мелькнуло в голове).
Прокашлявшись, она попыталась снова, но буква «А» никак не поддавалась, застряв костью в горле.
— Мои нА-а-а-а...
Руки задрожали с новой силой, а непослушные пальцы выпустили чашку из рук, обезобразив наглаженную блузку.
Первым хихикнул лысенький. Смех подхватил второй, а третий вывел всё в резонанс.
Девушкой овладел страх, но остановиться она не могла.
— Вы порадируете чайку, Нина? — сказал лысый и сложился от смеха пополам.
«Ну что же я за дура такая!!! Стыдоба, стыдоба!» — думала Нина, но всё никак не могла овладеть буквой «А».
— Петрович, ты где эту дуру откопал вообще?
От такого моветона по щекам Нины покатились слёзы. Щёки, стоит отметить, давно налились стыдливым румянцем. Плечи её опустились вперёд на манер животного, прикрывающего брюхо от нападения хищников.
Тихий, наиболее спокойный из мужчин, сквозь улыбку попросил Нину перестать.
— А-А-ААА-А...
Бедная Ниночка плакала и продолжала, словно одержимая бесом. Сейчас она демонстрировала признаки истерики, дополненные икотой и буквой «А».
— Ну не смешно уже, девушка, перестаньте! — с раздражением в голосе произнёс второй, но его перебил первый.
— Да ты глянь на эту чайку! Я таких ебанутых в жизни не видал!
У него тоже текли слёзы — от сильного смеха.
Нина готова была провалиться сквозь этажи прямиком под землю, лишь бы эта мука закончилась. А ведь она репетировала много раз перед зеркалом: вымеряла мимику, интонации, жесты. Купила вкусный парфюм и взяла рубашку на кредитные деньги.
Такого позора она не испытывала со времён школы. Тогда, непостижимым образом, она умудрилась порвать на школьной линейке брюки, и долгими ночами её преследовал смех ровесников. Так же злобно смеялся сейчас лысый.
Нина руками закрыла рот, но даже сквозь пальцы доносилось враждебное «А-а-а-А».
— ХВАТИТ! — стукнул кулаком по столу третий.
На секунду «А» прекратилось. Нина почти успела испытать облегчение, как приключилась новая напасть.
Ещё ритмичнее и протяжнее, чем «ААА», Нина стала пукать.
— Пук, пук, пук...
Неслось паровозом новое «А». Но и старое вернулось — да таким образом, что «А» приходилось на промежутки угасания пукА.
В данной ритмике, при желании, можно было услышать мелодию.
Лысый достал телефон и начал снимать действо, закатываясь смехом пуще прежнего. Второй смеялся и аплодировал, а третий и вовсе выбежал прочь.
— Охуеть, во даёт баба! Ты под наркотой, что ли?
Нина плакала и махала руками, хваталась за голову и рвала волосы. Пробовала выпить воды, но лишь ухудшила положение, залив пол.
Теперь и у двоих кончилось терпение — они начали угрожать, осуждать, требовать прекратить «театр». Лысый встал, схватил её за руку и заорал. А Ниночка только плакала и проклинала саму себя.
Вбежал третий с двумя охранниками. Те сперва растерялись, но, услышав громогласное «Пук — А — Пук — Ааа — пук-пук», расхохотались сильнее лысого и начали показывать на неё пальцем.
Терпение Нины лопнуло, и она ломанулась в коридор, прикрывая одной рукой рот, а другой — зад. Позабыв напрочь про телефон и сумку, оставленные в кабинете, она бежала, не оглядываясь, сквозь столы офисников.
Вслед ей кричали, матерились, смеялись, обзывали. Нина теряла силы и замедлилась.
Случилось странное — Нина перешла на крик:
— АаАаАААААааа!!!
Кричала она птицей, не переставая пукать.
Стыд заполнил всё её мышление, каждая частичка тела пропиталась страхом. Нина боролась, но никак не могла овладеть своим телом.
А затем ощутила нечто тёплое, стекающее по внутренней стороне бёдер.
«Не может быть... Я же теперь из дома не выйду... Мне конец. Я пропала. Кто возьмёт меня на работу теперь? Я полное ничтожество!»
И снова напасть.
Нина сгорбилась от странного давления, и её подбородок начал удлиняться.
Она планировала вбежать в лифт, но двери распахнулись — навстречу вышел статный мужчина в костюме-тройке.
В панике Нина развернулась, согнувшись под углом в девяносто градусов. Непослушный зад изверг на статного порцию жидкого, и тот погнался за ней.
Убегая и рыдая, Нина вдруг заметила, как пол приближается ближе, а на руках появляются перья.
С ужасом она посмотрела на ноги и увидела, что они становятся похожи на куриные.
Люди в панике разбегались, кричали, проклинали, крестились, звонили в полицию.
А Нина бежала, бежала, бежала...
А затем выпрыгнула в распахнутое окно.
К моменту прыжка её трансформация завершилась — девушка превратилась в потрёпанную чайку, воспарившую над зданием, районом и городом.
Потом резко спикировала вниз, смачно обгадила штаны шагающему по улице мужчине, вырвала кусок хлеба у голубя — и улетела прочь.
Кеша Макарон
— Пидор! — бросил Иннокентий вслед удаляющемуся автобусу и замер. Питерская духота заставила потовые железы усиленно работать, отчего на животе образовался мокрый след. Одернув футболку, Иннокентий доковылял до лавочки.
— А всё-таки чудеса встречаются, — послышалось из кустов.
Брови Иннокентия поползли вверх, и он не сразу заметил крючковатую фигуру в зарослях.
«Случаются», — поправил себя Кеша и принялся размышлять о девушках. И не обо всех сразу, и даже не помышляя о чём-то порочном и грязном. Вовсе нет. Кеша томно ждал ЕЁ. Не абы какую, а такую, чтобы А-а-а-а. Как Моника Беллуччи, только блондинку. И обязательно двадцати трёх лет — никак не больше.
В левом боку кольнуло. Пятый раз за неделю. Кеша списал дискомфорт на пачку чипсов, съеденную накануне.
«Ой, да у мужиков две болезни: хуйня и пиздец», — утешил себя тридцатипятилетний Кеша, поправил сальные волосы и с новой силой принялся мечтать о НЕЙ.
«Я скажу ей, что её лицо напоминает выражение лица гетеры, изображённой на картине в Русском музее. А её фигуре позавидовала бы сама... сама... сама богиня красоты, короче».
Кеша оторвался от своих мыслей, посмотрел на часы и сладко улыбнулся. Автобус будет через пять минут — можно ещё помечтать.
«Или просто сказать, что она офигенная?.. Хотя... можно предложить заняться сексом».
От сладких грёз отвлёк звонок.
— Кеша, родной, ты скоро? Я жду морковку.
«Ууу, старая сука», — хотел сказать Кеша, но ответил по-другому:
— Мамулик, скоро буду.
Помимо вставшей в штанах морковки, Кеша с ужасом вспомнил о необходимости обычной морковки. Накатившее волнение он попытался купировать ритмичным покусыванием губ. Стало легче.
«Овощной магазин есть рядом с домом», — с облегчением отметил Кеша и забрался в автобус.
Свободных сидячих мест не оказалось. Кеша устроился у входа по двум причинам: в надежде занять место на следующей остановке и из-за прохладного потока воздуха от кондиционера.
«Чудеса случаются!» — почти взвизгнул Кеша на остановке.
В автобус вошла ОНА. Длинные ноги, короткое платье, притягательная грудь, яркие черты лица и минимум косметики (последнее Кеша терпеть не мог). Мало того, что она вошла — так ещё и сразу направилась в его сторону.
Кеша хотел было начать грызть губы, но решил не упускать долгожданный шанс и потянулся вперёд.
— О... ээ... при... привет.
Девушка хладнокровно ответила:
— Ну? Чего тебе?
«Не так, ох, не так я себе это представлял», — подумал К
— Ну, ты как эта... гетера, короче... может, того-этого?..
— Ты чё, вонючка, с ума сошёл?
Резкий ответ в сочетании с ледяным взглядом подорвал психическое здоровье Кеши, отчего на его щеках появился румянец.
Почти сразу же плечо Кеши начало поворачиваться, и он не сразу понял, что сильная мужская рука разворачивает его к себе.
— Ты чё, шерсть, берега попутал?
Кеша не сразу почувствовал, как его лицо обожгла пощёчина. Следующие пару секунд прошли как в тумане, и в итоге он оказался на асфальте. Встал, отряхнулся, смазал слюной кровоточащую коленку и пошёл домой, грозно сжимая жирные кулачки.
Что-то липкое закипало внутри. Злость, обида, чувство несправедливости, досада и стыд — всё смешалось в ядерном бульоне.
Взбежав по ступенькам на второй этаж своего панельного дома, Кеша не сразу попал непослушными руками в замочную скважину. Ворвался в квартиру и, не снимая обуви, пулей пронёсся в комнату, не обращая внимания на возгласы матери. Открыл ноутбук, зашёл в социальную сеть и написал на своей стене:
«ВСЕ БАБЫ СУКИ!!!!»
Былое
Василий Петрович неспешно спускался по ступенькам поликлиники, бережно держа в руках рецепт, выписанный кардиологом.
«Ну и медицина нынче, не то что раньше... Назначит таблеток — одни расходы», — сокрушался про себя Василий Петрович.
Окинув взглядом рецепт, в котором был внушительный список лекарств, в том числе зарубежных, старик подумал:
«Куплю и то, и это, и наше, отечественное», — перед тем как сложить листок пополам и убрать его в один из многочисленных карманов своей функциональной жилетки.
«Надо экономить, пойду в социальную кассу», — мелькнуло в голове старика.
И действительно, нужный препарат там стоил аж на 33 рубля дешевле при предъявлении пенсионного удостоверения, хотя и находился довольно далеко...
Навстречу попадались люди: дама с коляской, дети, бывший коллега по работе, при виде которого Василий Петрович напрягся:
«Хоть бы не узнал, а то опять на ухо сядет».
Не узнал. Пронесло.
Молодой человек уверенно шёл навстречу старику, пританцовывая в такт музыке, звучавшей в его наушниках.
«Идёт, кривляется... Ишь ты, наверное, наркоман!» — возмущался Василий Петрович...
— Смотри, куда прешь, транда!!! — кричал старик статной даме в «Мерседесе», едва успевая перейти дорогу на уже загоревшийся красный свет.
— Проститутка! Никакого уважения к старикам!!!
На такую спешку была веская причина: социальные часы в продуктовом магазине заканчивались через 15 минут...
Поправляя потрёпанные очки, заботливо перемотанные изолентой, Василий Петрович снова был недоволен — его любимая колбаса «Красная цена» подорожала на два рубля.
«Сталина на вас нет!» — шёпотом произнёс старик в пустоту...
По пути домой наш герой погрузился в воспоминания.
35 лет работы слесарем на заводе имени Ленина, недолгий брак, закончившийся изменой жены, редкие поездки на рыбалку, концерт Владимира Высоцкого...
Но особенно Василий Петрович ценил тот самый туристический поход, когда был студентом, ещё до женитьбы.
«Эх, было время, не то что сейчас...» — вспоминал он, как выпил пару рюмок для храбрости, прежде чем пригласить девушку потанцевать у костра под гитару.
«Мдааа, хорошо было», — загрустил Василий Петрович, снова поправляя очки.
Войдя в старую квартиру, полученную ещё во времена его работы инженером, Василий Петрович аккуратно разложил продукты и лекарства на советском столе, включил свет из одной тусклой лампочки, хотя люстра вмещала все четыре.
Заварил повторно чай, бережно сохранённый с утреннего чаепития. Постучал по холодильнику, чтобы тот перестал шуметь. Включил радио и заглянул под матрас.
В целлофановом пакете лежала довольно приличная сумма денег, собранная из разных, порой мятых, купюр.
Положив пару сотенных купюр, сэкономленных сегодня, Василий Петрович аккуратно убрал всё обратно.
«Гробовые...» — с теплотой в душе подумал старик.
Если
Если бы я встал вовремя, то не попал бы под дождь. Если бы телефон не подвёл, то будильник сработал бы. Если бы я отнёс телефон в ремонт, то проблем бы не было. Если бы тот придурок не выбил телефон локтем, то он бы не сломался. Если бы я не спешил тогда, то и телефон бы не достал. Если бы я не остался без работы, то не спешил бы тогда на собеседование. Аххх... А вот если бы я тогда поступил в другой вуз, то работал бы на другой, более высокооплачиваемой работе. Если бы на экзамене я выбрал другой ответ, то смог бы поступить. Если бы я лучше подготовился, то смог бы ответить на другие вопросы и поступить. Если бы я не прогуливал школу, то добился бы большего.
И вот я стою под дождём. Я настолько промок, что даже не обращаю внимания на летящие капли.
Мой автобус задерживается минут на десять.
Из размышлений о «если» и ритмичного покусывания щёк меня выводит голос:
— Вы бы укрылись под моим зонтом, а то простудитесь.
— Ох, спасибо.
Я смотрю на неё, и прежде чем спросить, как её зовут, в моей голове снова проносится череда событий.
И в эти события гвоздём вбивается последний вопрос: «Если бы я не попал под дождь, то встретил бы её?»
Вы никогда не знаете, что принесёт тот или иной выбор. Да и не выбор тоже: ошибка, случайность, совпадение. И что скрывается за углом — загадка.
Перестаньте корить себя за свои «ошибки».
Метафизика
— Текст — отстой, последний. А вот над куском про сон я посмеялся. Прям так и попросил тебя, жирный, поссать на него? Смело.
— Это Фейерабенд повлиял. Натолкнул меня на мысль быть смелее. И про сны у него почитал. Сны влияют на меня, так почему их нужно отделять? Дело не в тексте, а в дисциплине. Надо писать пост. О чём писать, если не ухватить тему? Решил размотать так. Интересно, я вот сейчас подумал, не самовольство ли это? Всегда что-то происходит, и найдётся о чём писать.
Мой собеседник поворачивает голову, его взгляд устремляется в окно, а затем ещё дальше. Я осматриваю помещение, мысленно прощупываю соседние пространства коммуникаций и, не найдя ничего интересного, возвращаюсь обратно. Собеседник тут как тут.
— Я бы развернул свою мысль так. Вот грекам хорошо жилось. Сидел себе Аристотель и думал. У него были любовницы, вкусная еда, ученики. Александр Македонский, например. Чего ещё надо? Встал, подумал о первопричине — и сформулировал метафизику. Но для этого нужно мыслить, а у нас таких мало. Потом пришёл Хайдеггер и разрушил греческую систему, но это ладно. Ты сказал про дисциплину, а у них она была. Дисциплина удерживает Дух, как платформа. А он формирует дальше и дальше. Таким был Сократ. Каким же стоиком он был, что в конце концов выпил яд?
— Но Сократ застрял в своей парадигме и отдал за неё жизнь. Факт? Факт. Томас Кун назвал бы это парадигмой, я думаю. Хотя смерть от яда — это интересно. Но не глупо ли умирать вот так?
Мы вонзаем рефлексивные лопаты в метафизическую землю и копаем дальше.
— Парадигма, согласен. А есть ли верная парадигма? Мы знаем только одно наверняка: мы умрём. А что потом?
Теперь я отворачиваюсь и размышляю о своём. Меня бросает в экзистенцию. Перед лицом смерти мирское кажется бессмысленным.
— Остаётся только развлекаться.
Я подбрасываю в костёр мыслей очередное полено, а мой собеседник поддувает в него ветер.
— Ну вот, допустим, ты умрёшь завтра. Что ты будешь делать?
Я перебираю варианты. Развлечения отпадают. Мысли упираются в дорогих мне людей. И что я им оставлю? Память? А будут ли они помнить? И если да, то всегда ли? Деньги? Но я не богат.
— Почаще нужно сталкивать себя с таким вопросом.
Я произношу это, и почему-то мы оба смеёмся, а затем я продолжаю:
— Я бы уделил время любимым людям.
— А сказал бы им, что умрёшь завтра?
— Спорно. Подумаю.
— Думай, думай. Я тут читал книгу, так там жуть настоящая. Чувак узнаёт, что после смерти его ждёт такая штука: твоё тело — как инкубатор для насекомых, которые непрерывно выползают из тебя, причиняя сильную боль. Как дрель, вкручиваемая в нерв зуба. Вечно.
— Ну нахер ты мне это сказал. И?
— Если тебе скажут, что тебя ждёт такая жуть, что ты будешь делать?
Я падаю в отчаяние, мне хочется крушить.
— Попанкую напоследок. Хотя это неглубоко.
— Вот. Ты не верующий. Иначе ты бы провёл весь день в молитве.
— О, это интересно. Я думал примерно так же, глядя на картину «Медный змий». Там евреи стали роптать на Моисея, и их настигла кара — ядовитые змеи с неба. Ты мог спастись, если бы с верой и намерением взглянул на монумент медного змея.
— Тааак.
— Не торопи меня. И я задумался: смог бы я взглянуть с верой? А как это — с верой? Особенно в момент ужаса.
— Вот и думай. О смерти. И о жути.
Теперь моя очередь помолчать. Я мысленно отстраняюсь от нашего столика и смотрю на другие. О чём они говорят? Сидели бы они здесь, если бы завтра умерли? С этими людьми или с другими?
— Смерть, конечно, мощный фильтр всякой херни. И в то же время она уничтожает ценность всего.
— Думай об этом в перерывах, а в остальное время отвлекайся. Развлекайся, как ты и сказал. Чем займёшься?
— Напишу текст. И почитаю Фейерабенда. И начну прощупывать почву для заработка на... на финансах. Финансовая дисциплина. А продавать — через текст. Ведь денег на рекламу нет.
Мы встаём из-за столика и выходим на улицу. Я ощущаю тёплую негу питерских вечеров. Я прощаюсь и иду дальше.
Я размышляю о своём страхе. Обычно его формулируют как синдром самозванца.
Перед смертью меня, конечно, будет волновать качество выполненной мной работы. Точно не будет страшно.
Ещё больше будет волновать работа, не начатая вовсе.
Планы
Дима растянулся на скамейке и поглаживал живот. В животе у него лежала плитка шоколада, а в другой руке он держал мороженое.
Дима ждал. Мороженое должно было растаять, чтобы вкус раскрылся и поразил вкусовые рецепторы.
А в радостях самого себя Дима знал толк.
В животе заурчало, и Дима на секунду задумался, не стоит ли разделить шоколадку на два приёма. Затем хихикнул и откусил мороженое.
День выдался тяжёлым: начальник накричал на Диму. И Дима, вдохновлённый постом в группе «Психология каждый день», решил себя побаловать.
Сейчас же, греясь на солнышке, Дима мечтал. О повышении, о восторженных отзывах коллег и женщинах.
Последних, кстати, Дима не очень-то и любил. И не потому, что ему не давали, а просто считал их глупыми.
Дима учился мечтать, читая Вадима Зеланда. И просматривая вебинары на тему «Аффирмации и визуализации». Стоит только представить своё будущее — и Вселенная всё исполнит. Просто так. Без усилий.
Дима снова попробовал мороженое, и его взгляд затуманился — настолько он погрузился в буйство вкуса.
Экстаз прервал рёв мотора мотоцикла.
Дима расстроился — ведь Вселенная не реагировала на его давнее желание иметь мотоцикл. Однако, вспомнив о скором онлайн-марафоне «Детские травмы», он успокоился.
Дима был уверен в скором обретении Смысла.
Не зря же он так усердно изучает психологию, эзотерику, мистику, карты Таро, духовные практики.
И когда смысл найдётся, всё образуется само собой. И повышение. И слава. И женщины.
От самонаслаждения Дима прикрыл глаза.
Растворился в пространстве.
Я улыбнулся, услышав крики чаек, пролетавших где-то рядом.
И вкусил мороженое вновь.
Вместо экстаза вышел казус.
Дима ощутил на вкусовых сосочках вкус дерьма, смешанного с мороженым.
Резко подпрыгнул и начал отхаркивать содержимое рта, отчего в голове на мгновение потемнело.
А затем громко выругался вслед пролетающим чайкам, размахивая кулаком.
Мысль
Скользя по пролётам этажей вниз, ноздри улавливают сигаретный смрад. Принюхиваюсь, спускаясь ниже, и обнаруживаю скрываемое сигаретами.
На площадке стоят трое.
Коренастый брюнет в спортивках с едва провисающими коленками, отчего статусный бренд штанов смотрится карикатурно. Блондин, в голосе которого улавливается долгая дружба с сигаретами. И неприметный, укутанный не по погоде в плотную куртку.
Я обхожусь без понимания текста, считывая невербалику и интонации.
Они говорят о Лиге чемпионов, пилящих жёнах (если таковые имеются), пугающей ответственности, желаниях поиметь барыш, а потом потратить барыш на кайф: алкоголь, падших женщин, тусовки. А ещё — гашиш, запах которого они так отчаянно пытаются скрыть.
Интересного тут нет, и я иду дальше.
Контекст коммуналок понятен, а как следствие — известны точки входа в коммуникацию.
Выхожу из подъезда и прыгаю на заднее сиденье такси.
В машине играет попса по радио, а я машинально позволяю глазам подмечать детали: чётки, приятный аромат слегка тяжёлого парфюма и банка энергетика рядом с ручником.
— Скажите, а мы можем включить Коран?
На мою просьбу бородатый мужчина из стран СНГ бросает взгляд в зеркало, думает о чём-то, а затем кивает.
Выполняет манипуляции на телефоне, и в колонки входит иной, более приятный ритм.
Мы едем молча, а я про себя отмечаю его дисциплину.
Как он её приобрёл?
Изучая Коран, слова из которого сейчас повторяют его губы?
А ещё — работая без выходных в такси.
Мне хочется о чём-то спросить, но сформулировать суть не удаётся, и я предпочитаю молчать.
Под конец поездки я слышу благодарность, а ещё удивление:
— Сколько я в этом городе, а ты первый, кто попросил включить Коран. Ты мусульманин?
— Нет, — отвечаю я, — мне очень нравится слушать Коран. Спасибо вам!
В чтении Корана есть ритм, вводящий меня в умиротворение, а в исламском искусстве есть форма.
Это интересно — звук и формы.
Я двигаюсь дальше, проходя мимо своры молодых.
Футбольные фанаты, но футбол им интересен мало. А вот побить морды и испытать адреналин — их суть.
Уже подходя к работе, я понимаю, что весь день буду скользить от одной парадигмы мышления к другой, нащупывая точки опор и подбирая семантические конструкции, чтобы понять — и быть понятым.
Мысль проваливается глубже, и вдруг я вижу себя маленького.
Я стою чуть поодаль и наблюдаю за другими детьми.
Дети суетятся, спорят, побеждают и проигрывают, а ещё плачут и доказывают друг другу свою крутость.
Позже я читаю, смотрю приключения и особую любовь питаю к Одиссею.
Замираю на минуту, додумывая мысль.
«Я обнаруживаю страсть к улавливанию сути одного типа мышления и передаче/переводу этой сути для другого.»
Куртец
В мрачном, солнцем забытом Петербурге погода делится на два типа:
— мерзкаядождливоветреннаяпромозглая поебень
— утром заебись, а под вечер не отморозь письпись.
Именно за счёт таковых семантически-чувственных выводов Виктор Михайлович имел в своём гардеробе две куртки. Смена парадигмы внешнего вида происходила так же вязко, как и изменение погоды. Первая вещь представляла собой добротный пуховик тёмного цвета с фольгированной мембраной, удобным воротником (чтобы не цепляться бородой) и влагозащитным слоем. И, разумеется, куртка спадала до колен, как бы укутывая пикантные места в гнёздышко тепла и безопасности.
Купленная два года назад обновка грела душу Виктора Михайловича, покуда в диапазоне от минус 20 до плюс 15 старичок испытывал один лишь комфорт.
Как назло, именно сегодня предстояло сменить вторую, более уютную кожу.
Не стоит и помыслить, что вторая куртка приносила дискомфорт, вовсе нет. Эту куртку он тоже любил, словно женщину. И, вернее сказать, своих «женщин» он чередовал по сезону, не в силах остановиться на одной из них, вот как сильно он их любил.
Однако сам момент перехода от плотной, окутывающей пуховой куртки на лёгкую, разоружающую курточку причинял старичку боль. Как сброс кожи. И постепенно привыкание к новой. Виктор Михайлович даже присвоил этому процессу имя — курточный уроборос.
Неуютно пошагав по квартире, старик всё же сделал над собой усилие и вышел на улицу, спасаясь от гнёта неприветливого мира в наушниках. Лёгкий LoFi отчаянно отрывал от мысли: «Не забыл ли я чего?» Под «чего» Виктор Михайлович разумел свой пуховик.
Старичок выкрутил музыку посильнее, как вдруг произошло непредвиденное.
Капли багровой крови оросили лицо Виктора Михайловича, а более — куртку. Старичок едва успел поднять голову, как грудь пронзил штырь арматуры.
Очутившись на асфальте, Виктор Михайлович в последние секунды видел такую картину:
на здание свалился башенный кран, что вызвало коллапс;
от коллапса и отлетела арматура, убившая его;
перед тем зацепило другого зеваку, чья кровь и погубила куртку;
старичок легко бы спасся, если бы не прятался от мира в наушниках.
Мысль о нелепой смерти и погубленной куртке наполнила вены на смену почившей крови, а затем старичок умер.
Экипаж межзвёздного корабля «Танатос» завершил очередной цикл креосна. На борту корабля минуло чуть более 720 дней, хотя для спавших прошла целая жизнь. Жизнь на Земле.
Прогуливаясь меж рядов проснувшихся астронавтов, внимание контролёра привлёк объект с рассеянным взором.
— H45VZ, как ваш 2451-й цикл креосна? Каков опыт погружения? Вы осознаёте, где находитесь?
— Да отъебись ты! Куртку жалко!
Алхимия
«Истинная алхимия (الخيمياء) была наукой сущностно космологического порядка, применимой, впрочем, и к человеческому уровню по принципу аналогии, существующей между „макрокосмом“ и „микрокосмом“.»
Я трижды перечитываю эти слова, ощущая неимоверную тяжесть смыкающихся век.
Сонные глаза скользят дальше, и я обрывками воспринимаю следующее:
«Алхимия была изначально предрасположена к перенесению её учений и на чисто духовный уровень.»
Протяжно зевнув, решаю ненадолго прикрыть глаза, пообещав себе «всего пять минуточек».
Я, а вернее сказать, мой мозг, осознаю себя жрецом.
Вокруг — лианы джунглей, пение птиц, густая трава и много людей: дети носятся голышом, женщины в странных одеждах (а некоторые отчего-то с непокрытой грудью), мужчины плотным строем идут по направлению к пирамиде, многие облачены в примитивный доспех.
Ко мне подбегает юноша и начинает активно бормотать что-то на непонятном языке.
Приходит интуитивное понимание: я в Южной Америке, вероятно, тысячу лет назад, и юноша желает ко мне в ученики
(это я понимаю интуитивно, как если бы в голове работал онлайн-переводчик).
Часть мозга по-прежнему осознаёт себя жрецом, а другая начинает воспринимать происходящее как сон, отчего становится невероятно смешно, но посмеяться не выходит.
— Ты, — говорю, — овцу принеси через неделю и оставь её в яме, которую выкопаешь заранее.
— Но, о великий жрец, зачем вам овца?
— Да не мне она, а богам! Понял?
— О великий жрец, а сделайте так, чтобы я сначала разбогател, а потом я целых две овцы принесу!
— Ой, да иди ты нахер с такими приколами.
(В этот момент я вижу сам себя: большой нос, далеко посаженные огромные коричневые глаза, лысая голова, нижняя губа больше верхней, но в целом вид — Цезарь).
Становится ещё смешнее.
Я поднимаюсь на вершину пирамиды, хлопаю в ладоши, чем вызываю эффект Чичен-Ицы — и толпа воинов взрывается рёвом.
А сам лишь отмечаю, что закат-то — Питерский.
Снова подходит юноша, но уже другой.
— В ученики возьмёте? Хочу быть крутым.
— Овцу в яму положи через неделю.
— Нуу... ооооккк.
Всю неделю я наблюдаю за юношей через птиц.
Как варг в «Игре престолов».
Спустя неделю яму он выкопал, но овцу так и не принёс.
Его одолели демоны, которые шептали такое:
«Да оставь ты овцу себе и покушай, зачем тебе этот жрец?»
«Да он просто тебя на овцу развести хочет, ты чё?»
Я ем скромную похлёбку и ухожу в джунгли, где встречаюсь с огромной птицей.
Та прилетает с воплем:
«Бруно Латур! Бруно Латур!»
Жестом я призываю птицу быть поспокойнее (вкидывая в небо сжатый кулак), но огромный марабу лишь расправляет крылья и продолжает орать:
«Метафизика!»
«Алхимия!»
«Смыслы!»
Мне становится не по себе, а стоит увидеть человеческое лицо у птицы, так я вовсе обращаюсь в бегство.
Марабу, понятное дело, мчится следом, чередуя крики про Латура с алхимией. В момент, когда клюв марабу касается моего пикантного места — я просыпаюсь.
Телефон я беру не сразу, обдумывая закуток реальности под названием «Сон».
«На пути познания без жертв не обойтись, а ещё аскетика есть ключ,» — проносится в голове.
А затем, взяв в руки телефон, я понимаю — пять минут обернулись двумя часами.
Жаль.
Есть такие люди
Есть такие люди, которые как бы заполняют собой всё пространство. И выглядят, зачастую, так же: похожие на вот-вот готовую взорваться тучу. Или облачко. Тучки-облачки очень любят покушать, но ещё более любят рассказывать про «покушать». Как сделать вкусненький тортик, где купить сочненькую булочку или котлетку. Откуда привезти самую вкусную рыбу. И как во время этой самой поездки этой рыбки обтрескаться с пивком. Тучки-облачки будут пиздеть и пиздеть, не умолкая, обо всём на свете. А вы, вы можете просто помолчать, ведь вы — манекен в диалоге с тучкой.
Есть такие люди, которые неприятны. Без видимых причин — неприятны, и всё тут. Вы можете долго себя убеждать в обратном, приводить аргументы и «мыслить рационально». Но это червивое чувство никуда не денется. Неприятны, и всё тут. Всё с ними не так, но что именно — загадка.
Есть люди слизкие, как улитки. Ползут, ползут, но всё никак. Тяжело, бедненьким, да кто б помог. Они будут оттягивать решения, перекладывать ответственность и говорить тысячу и одну ночь о причинах, почему они не могут сделать то или иное действо. И самое страшное — они привыкли и теперь верят в свои отговорки. Словно давным-давно они пустили солнечного зайчика, а тот возьми да и застрянь в зеркальной комнате. И воздух совсем не такой, да день какой-то не очень.
Есть такие люди, которые раздражают. И вместе с тем ты их уважаешь. Они делают своё дело лучше других и отсюда сами себе разрешают дерзить всем остальным. Имеют право. Как доктор Хаус.
Есть люди, с которыми легко. Даже молчать. Улыбаться без причины. Вместе радоваться друг за друга. Обсуждать и доходить до интересного. А потом внедрять интересное в жизнь. Спорить и вместе с тем смеяться.
Есть такие люди...
Алло?
Тудудадудудадуд гудки, если что
— Здрррааааствуйтеее!!!!!! Вас приветствует виртуальный помощник Analdestroyer2000, чем я могу вам помочь?!
— Соедините с оператором.
— Хорошо, отлично, супер, замечательно, превосходно, великолепно, изящно! Какой у вас вопрос?!?!?!?!
— По вкладам. Соедините с оператором, пожалуйста...
— Бесподобно, супер, чудесно, каков ответ, вай вай!!! Поняла вас. Давайте я расскажу вам про вклады, которые у нас есть. Вы можете положить ваши деньги под ахуууууиииииитеееельныыыый процент сегодня и только сегодня...
— С оператором соедините ?!?!
— Что, что? Что? Повторите ваш вопрос?!? Что же вы сказали, сударь??? Иль сударыня? А? Что?
— Да соедините с оператором уже!
— Чудно, мило, красный, синий... Я совсем забыла вам сказать — а разгооовооооооррр-то записывается, представляете?!?! Так что вы там сказали? А, милейший?!
— Падла ты железная, соедини с оператором!
— С оператором?!?! Легко! Что именно вас интересует?!
— Вклады!!!! Соедините с оператором!
— Вклады, вклады, вклады, вклады... Какой вклад вам нужен? Ведь только сегодня и только сейчас вы можете воспользоваться уникаааааальноооой возможностью оформить вклад под ахууууиииитеееельный процент. Рассказать подробнее про условия?!
— Да соедини с оператором, гнида ты металлическая!
— Лососни тунца, щегол! Сам ты гнида, пёс кожаный! Соединяю, ёпта! Твоя позиция в очереди — 245106, понял?! Время ожидания — 666 лет! До встречи на пятом круге по Данте, козёл!
Античный маркетинг
Крупная пищевая компания обратилась ко мне с просьбой написать сценарий для рекламного ролика. Итак.
Семейная пара приятной наружности. Утро. Муж возвращается с пробежки. Идёт в ванную. Снимает футболку (она сухая и совсем не пахнет) и принимает душ. Мы видим его стройное тело, напоминающее скульптуры Древней Греции. Затем выходит из душа. Надевает халат и идёт на кухню.
Жена сидит на кухне и работает за компьютером. Немного хнычет. Муж обнимает её сзади и спрашивает, в чём дело.
— Я хочу есть, — говорит жена.
Муж обходит супругу и опирается на стол. Камера сбоку.
— Хорошо, давай я разогрею тебе пиццу.
— Я не хочу пиццу, — заключает жена и добавляет: — Я хочу яичницу. С помидорами и беконом.
Муж задумывается (в этот момент — быстрая нарезка кадров с ингредиентами от компании-заказчика, но без навязчивости и брендинга, так как важно показать сам факт наличия этих продуктов, сделав отсылку к будущим роликам).
Затем муж приподнимает левую руку и произносит:
— Я сделаю яичницу из самых лучших яиц.
Резко распахивает халат и принимает позу Аполлона Бельведерского.
Камера выхватывает его подтянутый торс, проработанные мышцы и драпировку халата, который оказывается перекинутым через руку. Камера опускается ниже, но вместо гениталий видит три куриных яйца от компании-заказчика.
Занавес. Голос за кадром произносит: «Яйца, достойные Олимпа».
Монография админа
... осень 2024 года явилась переломным испытанием в жизни писателя и юмориста. Сделав волевой выбор, и уйдя с работы с целью развития своего творчества, админ канала панк и бабки оказывается в довольно шатком положение. Не имея постоянных источников заработка он, тем не менее, проявляет феерическую стойкость и работоспособность. Долгие часы автор проводит в стенах библиотеки, штурмуя советские учебники в поисках материала для будущей курсовой работы и лишь изредка делая перерыв, чтобы съесть пару кусочков арахисовой халвы. Но лишь для того, чтобы затем вновь окунуться в пучину освоения гранита знаний. Уникальный стоический стержень позволяет админа работать в условиях невыносимой питерской осени, когда свинцовые тучи буквально прижимают жителей культурной столице к земле. В перерывах между учёбой писатель делает скетчи,заметки, сочиняет рассказы и выдает множество сатиры. Которую исследователь Лутягин в дальнейшем характеризует в своей монографии как "поистине прорывное слово в отечественном юморе. Хлесткие, живые вирши писателя являют собой пример не только уникального синтеза стилей автора (угловатый юмор нашего необъятного Юга, тонкое понимание и ритм Петербурга, но и увлечение Востоком), а также демонстрируют собой глубокую эрудицию и несметное количество отсылок". Админ буквально фонтариует идеями для будущего творчества: кроме коротких рассказов, в тот непростой период решает начать писать фантастический роман о ближнем Востоке, который принесёт админу мировую славу. Каким-то непостижимым образом удаётся совмещать творческую деятельность со спортом, деловыми поездками и созданием сплоченной команды. Админ неустанно даёт консультации, записывает подкасты и преподаёт целые курсы, основанные на изучении теологии и живом интересе к Востоку. Современники писателя отмечают плотность материала и лёгкую подачу непростых тем, раскрытие которых оказывает влияния на жизнь каждого ученика админа канала панк и бабки. Погруженный в идеи и желание их реализовать как можно скорее, писатель забывает порою о порядке в квартире, которую он в ту пору снимал в московском районе петербурга. Художник Перемычкин, будучи частым гостем в квартире писателя, описывает в одном из писем к своей любовнице любопытный эпизод: "Целый день я не мог до него дозвониться и ,поддавшись тревоги, решил направиться прямиком к нему. Мне не хотелось врываться совсем грубо. Тогда я взял несколько грейпфрутов, к которым админ питал слабость, а затем постучал в дверь. Админ встретил меня коротким кивком и пригласил пройти. Я высказал возмущение, на что получил ответ: та я работаю, не суети. Пройдя на кухню я и вовсе обомлел. В любимой кружке писателя колыхался кусочек лимона и пакетик чая марки азерчай. Заваренный несметное количество раз, чай явил собой жалкое зрелище. Еще более угнетали разбросанные по столу семечки марки от Мартина. На мой прямой укор в отсутствии порядка админ канала панк и бабки заявил : "-слышь,ты камеру то убери. Я ж сказал – работаю". #монография_админа
... известно и особое, трепетное отношение писателя к философии и концепциям познания мира.
В другом письме, адресованному товарищу по искусству, Степан Климентьевич Перемычкин так описывает один из вечером на квартире писателя:
"Эти собрания вызывают во мне попеременно трепет и уныние. Трепет от возможности лицезреть столь великую страсть к вопросам бытия и способность часами вести разговоры о нем. И уныние из-за моей неспособности поддержать беседу. Мне оставалось лишь притвориться посторонним, как бы спрятаться у всех на виду и понурить плечи."
Далее художник описывает и ходивших на эти собрания.
" Зачинал беседу обычно Мидвинтир. Излюбленной темой которого была критика платоников и Сократа. Он сыпал цитатами из трудов Жирара, Хайдеггера и Проппа. Админ панк и бабки ловил каждое слово и мог долгие минуты слушать, уперев локти в стол и положа на руки голову. Но лишь затем, чтобы после ответить, приводя в пример свое понимание Платона,Фейерабенда,Лакатоса и Поппера. Каждый раз неизменным гостем был обладатель низкого голоса и харизмат, называвший себя Диогеном. Избрав столь экстравагантный образ для подражания, молодой кареглазывай брюнет обычно был замотан в одно лишь полотенце, изредка, в холодные вечера, надевавший халат. Диоген слушал порою ещё внимательнее, нежели админ, а затем вставал посреди разговора и бил рукой по столу, добавляя "дверь мне сделай,блять!". До сих пор я так и не разгадал глубину смысла его клича, но очевидно, что здесь скрывалось нечто греческое.
Иногда заезжал и странный человек в очках. На груди у него обычно была красная лента, а лицо порою покрывала маска на манер итальянских маскарадных. Он приезжал обычно в разгар философского собрания и тогда все мы, по какому то странному стечению, начинали выкривать "масоны, масоны приехали".
#монография_админа
Литератор Соломон Аркадьевич Пятка, в своем фундаментальном исследовании творчества Алексея Сергеевича комментирует монографию Лутягина следующим образом. "Будет неверно остановиться лишь на эрудиции и синтезе стиля. Более точное и глубокое понимание творчества писателя мы найдем в том, как именно самоидентифирует себя в этот период творчества админ канала панк и бабки. Юморески, выходившие в интернет журнале писателя, несут в своём ядре принципы стоической философии. Он заявляет в своих дневниках, что избрал своим общественным долгом "вывод общества и себя самого из всякого уныния и грусти." Концепция творчества писателя этого периода – это противопоставление злободневной, желчной, в полной мере саркастичной идеи юмора того времени. Писатель находит смелое решение и ставит на идею радости, преподнося коварную действительность лёгкой, весёлой и сюрреалистичной. Как бы уменьшая и выворачивая наизнанку драматические события 2024 года. " #монография_админа
Внешний порыв писателя, заключённый в вышеописанным принципе общественного долга, лишь одно направление мысли. Другая, скрытая от широких масс, тропинка ведёт во внутрь. Автор высмеивает свои собственные пороки, препарируя их буквой. В своих дневниках он пишет : "Сегодня завидовал. Чужому успеху, чужим деньгам. Послание идущего к реке не помогло. Жалкая аффирмация и манифест "сложенных рук". Я различаю в себе стремление к собственному комфорту и второе, более неизменное. Когда мнение другого о тебе важнее, чем твое собственное мнение о себе самом." Читая его дневники, не трудно разгадать и архетипичных персонажей его произведений, нередко "носящих" его пороки. Однако, не все из "ключей" мы обнаруживаем в его дневниках и нам лишь остается гадать над вопросом "какие же слабости он списал с других, а какие с себя?". Давайте рассмотрим и стилистические приёмы писателя. Самуил Кондратьевич Пупкин, московский семиотик, в одной из своих монографий даёт такую оценку: "Автор постоянно оказывает давление на читателя. То нападая с вопросом "что могу сказать?", то давая абсолютный простор для собственной рефлексии фирменным "быкуем?". Что первый, что второй пример, как бы приучают, гипнотизируют читателя, закручивая его по спирали. Со временем начинаешь ждать на подсознательном уровне "вброс" динамики и новый цикл движения. Кроме того, эти повторения ещё и влекут собой создание собственного языка писателя, соединяющего сквозь пространство автора и читателя в одно поле. Достаточно прийти в компанию друзей и сказать "быкуем" и ты уже член особой, тайной касты элитарного общества." Заключает Самуил Кондратьевич. Это коронное "быкуем", ставшее со временем излюбленной фишкой писателя, до сих пор остается неразгаданным феноменом русской литературы. Немой вопрос, ярый призыв или прямое указание на действие как бы говорят нам, что мы можем использовать "быкуем" по своему, вольному пониманию. И каждый раз, изменяя угол собственного зрения, находить всё новую перспективу в произведениях админа. #монография_админа
Важно отметить, что без разбора раннего творчества писателя наш анализ будет неполным. О первых его работах, долгое время пролежавших "в столе", мнения кардинально расходятся. Так,например, мы находим несколько строчек о романе "OTHERSIDE" в фундаментальном исследовании "российские писатели начала 21 века" Семена Кантемировича Нудьги: "Сырой слог, множество сюжетных дыр и пахабное,никому не нужное, описание половых сношений главного героя отвлекает внимание от витиеватого построения сюжета. Откровенно фастфудный роман, высосанный из хорошей задумки." Мнения о первой книге писателя разделились практически поровну, вызвав бурную полемику в кругах академиков. В памятном альбоме, приуроченном к юбилею романа, исследователь и арт- критик Зинаида Анатольевна Глотова описывает роман как "нечто удивительно чуткое в образе, но столь жуткое в деталях". Далее идет перечисление сильных сторон произведения, по мнению Зинаиды Анатольевны "роман надо воспринимать не как целое, а как серию рассказов и зарисовок, связанных между собой хоть и толстой, но почти разорванной нитью." Столь грубо описанные убийства и другие картины, навсегда врезающиеся в сознание читателя, по мнению Зинаиды Анатольевны "есть путь передачи глубокого морального падения главного героя, которому мы не можем не сопереживать". Академик и публицист Станислав Исаевич Лямкин прокомментировал произведение так: "Типично Довлатовский юмор. Как если бы "чемодан" написали сегодня." По мнению Лямкина "стоило остановиться на водки и продвигать наш, отечественный дух. Вместо этого автор словно нарочно уподобается Ирвину Уэлшу и проклятым британцам". О влиянии творчества Довлатова на произведения Алексея Сергеевича известно немного, но сам этот факт мы не можем оспаривать. Вот как пишет писатель в своём письме к художнику Перемычкину: "Двое поддатых на Рубинштейна видел. Идут мимо памятника Довлатову, шумно обсуждая женщин. Внезапно один другому : - О! Смотри, это же Достоевский ! - Эх ты,деревня, какой Достоевский? Это же Набоков! Типичный Питерский вечер..." #монография_админа
Мало кто знает, но идейным вдохновителем творчества французского художника Камиля Коро был админ канал панк и бабки. В 1826 году художник побывал в Петербурге, где БЫКАНУЛ и познакомился с админом. В ходе короткой беседы админ канала панк и бабки предложил молодому художнику поехать на Ладогу. Будущий мэтр французской живописи Коро согласился. Оказавшись в живописных местах, художник впал в уныние, что породило, по воспоминаниям современников, следующий диалог: – Так тут ни людей, ни строений нет. Сказал Коро. – Какие люди, какие здания? Тут при-ро-да. Пейзаж рисуй. А я пока костёр разведу и покушац сядем. Ответил админ. По возвращению в Париж Камиль Коро не мог думать ни о чём другом, кроме живописных мест. Весь его пытливый ум оказался устремлен к пейзажу. Недолго думая, художник отправился в селение Барбизон, где и создаст на протяжении жизни несметное количество выдающихся работ. Уже позже его работы окажутся в России, в залах знаменитой Кушелевской коллекции. Картины выступят своеобразным "манком" для наших, отечественных, живописцев в лице Ф.А Васильева и И.И Левитана. Однако истинный импульс развития барбизонской живописи влечёт свое начало именно там, в далёком июле 1826 года...
Дядя Гена
В начальной школе мне нравилось больше, чем в садике. Тихий час в саду мне никак не давался, а лежать «по стойке смирно» не прельщало. Тогда я напросился в школу. На год раньше остальных. То есть в шесть лет. — Ты же маленький совсем... как портфель носить будешь? — спросила директор школы. — Как-как. Учебники в два пакета разложу и понесу. Так ведь легче! — парировал я. Контраргументов у директора не нашлось. Так я и попал в первый класс.
Был я и правда маленький. Точнее сказать, маленький и щупленький. И посему предпочёл активность умственную активности физической. Но это я потом так сообразил, а на самом деле меня увлекла игра. Я уж не помню, где именно нахватался «азов». То ли у дедушки, к которому я ездил на всё лето каждый год и который обожал шахматы. И регулярно давал совет: «Конём ходи, конём!». То ли у мамы, которая терпеливо объясняла принципы игры в шахматы, шутливо пародируя деда: «Конём ходи, конём!». То ли первые уроки мне преподал дядя Гена...
Дядя Гена вёл шахматный кружок в школе. Вот и мы — начальная школа — попали в его руки. Точнее сказать, ручищи. Дядя Гена казался великаном. Ростом метра под два. С басистым голосом и неугомонными руками, которыми он неистово размахивал во время уроков. Благо — не на нас.
Ещё дядя Гена был седой. С кучерявыми волосами до плеч. Правда, по центру головы — лысина. Странное сочетание. Короче, как ни глянь — колорит.
— Стать гроссмейстером — это почётно. Тогда можно ездить за границу. Вот вы, дети, хотели бы в Африку слетать?! — Даааа! — кричали мы хором. А потом кто-то спросил: — А вы в Африку летали? — Летал! — А обезьян видели?! — Да что там — видел! Я их ловил!!! — Да враки! Это ведь как вы их ловили??? — А очень просто. Берём кокос. В Африке их много. В кокосе делаем дырку. Маленькую-маленькую. Через неё верёвку протянуть, чтобы дёрнуть в нужный момент. А другую дырку — большую. Туда приманку кладём. Орехи. И всё. Теперь ловушку оставляем и ждём. Обезьяна придёт. Понюхает. Орехи рукой — цап. Вот и попалась. — Да как же она попалась?!?! Ведь отпустит и всё! — А не отпустит. Жадная потому что. Руку просунуть может, а потом в кулак сжимает и не отпускает. Так мы её и ловим. На жадность.
Ещё дядя Гена рассказывал историю возникновения шахмат. Рассказывал увлекательно. Всегда. Во всяком случае, меня истории увлекали. Про гроссмейстеров. Про ход e2—e4. Ещё дядя Гена учил ставить мат двумя ладьями в конце партии. Упражнения такие для отработки. Когда надо живо найти решение задачи. Задачи дядя Гена брал из потрёпанной советской книжечки. Но больше всего мне нравилась тема с пешками. Провёл на край доски — и у тебя ещё один ферзь. Или конь. Но лучше ферзь.
Таким макаром мне удалось обставить одиннадцатиклассника на турнире. Городском. Было мне только 8 лет, кажется. А на шахматной доске — 4 моих ферзя. И две ладьи. Поиздевался, если коротко. А может, он мне поддался, одиннадцатиклассник?! Тогда гордился очень победой. А теперь не уверен. Но было здорово. И дядя Гена похвалил.
Навыки свои я оттачивал летом с дедом. Вечерами мы садились и играли. Думал я над ходами дольше, чем дед. Он в это время смотрел новости. А потом — «Кривое зеркало». А я думал. Потом дед вкидывал очередную подставу. Вилку там. Или коварный ход пресловутым конём. И смеялся. По-доброму. А я думал дальше. Потом дед засыпал. Прямо во время игры. А я зачастую так и сидел в раздумьях, пока не начинал засыпать сам.
А дядя Гена... какое-то время преподавал. Потом я перестал ходить, а потом и кружок как-то свернулся. А спустя лет пять дядя Гена вернулся в школу. Прошло ещё несколько лет. Я перешёл в десятый класс. И порою прогуливал уроки.
Дело в том, что мы с одноклассниками ходили играть на перемене... в кружок шахмат к дяде Гене. Так я узнал, что дядя Гена фанат ещё и футбола. И не прочь сделать ставку на игру. А потом обсудить результаты с нами. Да и вообще — дядей-то он никогда и не был. Я просто забыл, как его звали по батюшке. То ли Геннадий Александрович, то ли Кириллович, а может, по-иному совсем.
***
Школа кончилась. Следом и колледж. Я переехал в Санкт-Петербург. Начал работать. Поступил в ВУЗ. А на висках появились седые волосы.
Дедушка скончался несколько лет назад. Я так и не понял, что же он имел в виду под своей коронной фразой «Конём ходи, конём» — фильм Джентльмены удачи или манеру игры кого-то из пары Карпов/Каспаров?!
Историю возникновения шахмат я недавно рассказывал племяннику. В том году он закончил начальную школу. Вот только шахматного кружка в его школе нет.
А игра так и осталась. Когда мне нечем занять себя, или когда есть, но не шибко хочется, — я открываю приложение шахмат. Делаю ход королевской пешкой e2—e4. Развиваю коней. Затем слонов. А может, и меняю пару лёгких фигур, но лишь затем, чтобы скорее завершить развитие. Сделать рокировку и соединить между собой ладьи. И в этот момент в памяти неизменно всплывает потрёпанная советская книжка с задачками по шахматам и басистый голос педагога, чутко объясняющего очередную хитрость. И вне зависимости от результата партии я всё чаще задаюсь вопросами: а травит ли дядя Гена свои байки маленьким детям? При нём ли его потрёпанная книжечка? Да и вообще — жив ли он?!
Правда
Работать я начал в 18 лет.
Вернее, до того случались подработки и, как говорится, шабашки.
Но чтобы вот так официально — трудовая книжка, СНИЛС, ИНН и другие взрослые бумаги — впервые.
Жил я тогда в курортном городе близ Чёрного моря и устроился работать в санаторий на должность уборщика территории.
А территория была — пляж.
Кроме меня на пляже работали ещё четверо:
охранники, которые менялись (и с одним из них, по кличке Молдаванин, связана забавная история);
медсестра, женщина средних лет, имени которой я не запомнил;
два спасателя — Валерьич и Костя.
— Сколько лет? — сразу после приветствия уточнил Костя.
— 18, — робко ответил я.
— Пьёшь? — решил добавить Костя пару штрихов к моему психологическому портрету.
— Да я вообще не пью, — ответил я.
— Понятно... Зелёный ещё, — вынес Костя вердикт.
Так они меня и называли между собой — Зелёный.
Костя был обладателем ясных голубых глаз, выжженных солнцем светлых волос и худосочного телосложения, в котором читалось спортивное прошлое.
Как позже выяснилось — боксёр.
Не сказать, что Костя был балагур, скорее... возмутитель спокойствия.
С оговоркой, что называется, «по-доброму».
А Валерьич, который годился нам в отцы, охотно соглашался это спокойствие нарушать.
Высокий, смуглый, с чёрными большими глазами и чертами, чем-то напоминавший медведя.
И ходил как-то... в развалку, что ли.
К середине лета я уже перестал удивляться алкоголю во время рабочего времени.
Сам же я стоически не пил, да и ребята перестали атаковать на эту тему, решив, что называется, дать Зелёному «дозреть».
Однако в тот жаркий июльский день «весёлые старты» начались уж больно рано — в 7:30 утра.
То есть за полчаса до начала работы.
Пили вино.
Не бутылку и даже не пакет.
На столе стояла трёхлитровая банка.
— Домашнее, — промурлыкал Костя.
— Да наливай уже, — возмутился Валерьич.
К обеду вино подошло к концу.
Мужики всё же были бойцами тренированными, и, пройдя трёхлитровый рубикон, сдаваться не собирались.
Тогда Костя достал «общак» и вручил Валерьичу несколько купюр.
«Общаком» мы называли деньги, вырученные нелегально путём сдачи шезлонгов в аренду.
А Костя этот общак, что называется, держал.
И в конце каждого второго дня делил на всех поровну.
— На тебе, на конфеты, — говорил мне Костя, торжественно вручая пару сотен рублей.
— Спасибо, — радовался я приработку.
А как-то раз, прознав о других правилах «дележки» у наших сменщиков, я решил прояснить этот вопрос у Кости.
— Слушай, а почему спасатели из той смены забирают деньги только себе, а ты вот на всех делишь?
— Да пидоры они потому что, — сказал с отмашкой Костя, а затем добавил:
— Делить надо поровну, тогда напряга не будет в отношениях.
Вот и в тот день Костя сперва поделил, а затем определил свою и Валерьича доли в медвежью руку последнего.
Через пару минут Валерьич скрылся за барханами в направлении магазина, а мы остались с Костей вдвоём.
На крытом деревянном помосте я расположился по примеру Кости — в направлении моря.
Я пил чай, а Костя крутил в руках солнцезащитные очки, а затем, почуяв неладное, надел их.
Через минуту неозвученные опасения подтвердились — к нам пожаловал начальник охраны санатория.
К нашей работе он, конечно, отношения не имел.
Однако общался со всем руководством и мог шепнуть чего-нибудь лишнего.
Да и, как всякого начальника, мы его не особо жаловали.
— Здрасти-здрасти, — сказал главный охранник.
— Что делаете?
— Ведём непрерывное наблюдение за акваторией, — спокойно отчеканил Костя, а затем достал пачку «Парламента» и закурил.
— Бросай, пока молодой, вредно же, — продолжал главный охранник.
— В понедельник брошу, — парировал Костя.
— Шуточки твои эти... Спокойно у вас всё?
— Спокойно.
— Угу... Щас мой архаровец подойдёт с обеда.
Теперь угукнул Костя, и воцарилась неловкая тишина.
Главный охранник поёрзал на месте, а затем снова решил взять инициативу в свои руки.
— Слушай, а где Валерьич?
— Как где?! — удивился Костя и улыбнулся.
— За пивом пошёл!
«Пахнет жареным,» — подумал я.
— Тююю, ёпту... Костя, ну я же серьёзно спрашиваю!
— Так я серьёзно и говорю — в магазин за пивом пошёл, — сказал Костя и рассмеялся.
Главный охранник махнул рукой и поднялся на ноги.
— Ладно, юмористы, блин, я в столовую пошёл. А Валерьичу привет.
— Передам, — сказал Костя и кивнул головой.
Не успел начальник охраны уйти, как из-за бархана показался Валерьич — в каждой руке пакет, а в пакете бутылки.
И пока Валерьич шёл зигзагами по раскалённому песку, я вопросительно смотрел на Костю.
Тогда он снял очки, наклонился чуть вперёд и посмотрел на меня мутным от алкоголя взглядом.
— Запомни: всегда надо говорить правду. В неё никто никогда не поверит!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге