Панельная реальность

Война магов

Однажды Семенов сидел на своей маленькой кухне и ел кашу. Было обычное воскресное утро, кухонные занавески ласково трепал теплый ветер, что-то бормотало радио. Семенов всегда был человеком в себе, но сегодня он был в себе особенно. Он размазывал овсянку по тарелке ложкой, а сам беззвучно шевелил губами, смотря в пустоту. Его жена, дородная Антонина, привыкла за много лет к подобным чудачествам и спокойно занималась своими делами, иногда задевая его выдающимися частями своего тела. И вдруг Семенов замер, а потом упал лицом в кашу. Он умер, остановилось сердце. Когда его хоронили, в его седеющих волосах осталось немного овсянки из той тарелки.

А в другом городе, таком же депрессивном и панельном, одинокий алкоголик Колокольчиков чуть улыбнулся самым краешком губ. А потом пошел на улицу, чтобы стрельнуть денег на выпивку. Колокольчиков в самом деле был человек принципа и никогда не пил без повода. А повод был важный: в многолетней астральной войне он наконец-то победил великого мага Семенова.

Отчуждение

Громов после долгих лет проб и ошибок, наконец, сделал киборга. В те драгоценные минуты, когда Громов был дома, а прочие домашние еще нет, он осторожно прикрепил лицо роботу и прикрыл голову париком. Почти готово. Осталось только включить и задать программу. Ну и накинуть одежду — киборг, как и любой человек, явился в этот мир обнаженным.

Громов замер в восхищении перед своим творением. Это была его точная копия. Такое же усталое немолодое лицо, та же сутулость, болезненная худоба и небольшое плоскостопие. Только глаза не выражали ни грусти, ни экзистенциальной тоски, они были пусты и расфокусированы. Громов обошел киборга со всех сторон, внимательно и придирчиво осмотрев свое тело со стороны. Сходство было полным, вплоть до родинок и шрамов. Только там, где составные части тела прилегали друг к другу, можно было увидеть тонкие, еле заметные линии.

В дверях заскрипел ключ. Громов в испуге схватил киборга подмышки и спрятал в шкафу. Затем вышел из своей комнаты в коридор встречать супругу. Та тут же сделала выговор, что Громов не вымыл посуду, и не купил хлеба. Он давно перестал спорить. Дело было не в том, что он был забитым подкаблучником. Громов очень ценил свое время. Лучше лишний раз смолчать и сделать то чего от него хотят, а затем ночью спокойно заняться своими делами. В ином случае его ожидал скандал, и спокойно поработать уже бы не удалось. Тем более что до осуществления его плана осталось совсем немного. Потому он спокойно слушал её очередную речь о том, что пора бы ему взяться за ум хоть на пятый десяток лет, что цены растут, хорошо бы ему найти подработку, и вообще слушать людей, а не витать в облаках. То же самое ему говорили его пожилые родители и начальники на работе. Он настолько привык к этим речам, что они казались ему бесконечным монологом, который бесконечно воспроизводится с различных устройств. Раньше он пытался как-то сопротивляться, спорить. Ругался с женой и родителями, увольнялся со скучной и бесполезной офисной работы. Бесконечно убегал, затыкал уши, чтобы только не слышать эти разъедающие его речи. Но бежать было некуда. Его хобби не приносило денег, потому приходилось снова устраиваться в другую контору, не менее скучную и бесполезную. Он успел нажить в семье ребенка, потому не хотелось бросать эту семейную рутину. Громов решил для себя так: «Я отдаю работе 8 часов своей жизни почти каждый день, отдаю семье 4-5 часов вечера и почти полную смену на выходных. Но те несколько часов ночью и полчаса в момент, когда я вернулся домой, а мои домашние ещё нет, принадлежат только мне. И никто не смеет этого отнять». В эти драгоценные для него часы Громов жил по-настоящему. Он запирался в своей пропахшей канифолью комнате и творил. Читал научные журналы, собирал из старых микросхем какие-то странные устройства, придумывал что-то новое, пытался это воплотить. Занятие было бы вроде достойное, но результаты его были непонятны окружающим. Приборы, собранные Громовым нельзя было применить в быту. Да и не на всяком производстве тоже. Многочисленные квадроизоляторы, гелиосфинктеры, кардиобласты просто потом лежали в беспорядке у него на столе и шкафу.

Из более-менее понятных окружающим обывателям были уменьшитель и очки неполной реальности. Уменьшитель умел уменьшать живых существ и некоторые предметы. Правда, он работал он лишь в одну сторону, увеличить обратно уже не мог. Громов предложил изобретение военным, те вроде заинтересовались, но когда изобретатель отправился к ним продемонстрировать устройство, оно забарахлило, и не сработало. Военные посчитали Громова очередным сумасшедшим фриком и больше не выходили на связь. Сам же Громов придя в себя после депрессии, решил, что так может и лучше: опасное изобретение не попадет в плохие руки. Сам Громов пользовался прибором всего несколько раз: в ходе тестирования уменьшил молоток и пойманную крысу. Однажды, он не найдя управы на наглого соседа, что парковал огромный внедорожник на детскую площадку, Громов тайком ночью уменьшил его громадину до размеров игрушки и бросил в песочницу неподалеку. Полиция долго искала автомобиль и угонщика, но так и не нашла ни того, ни другого. Потом изобретатель вдохновился очками неполной реальности и забыл о своем волшебном приборе. Очки тоже были примечательны. Их можно было настроить таким образом, чтобы скрыть ненужные и неинтересные явления жизни. Но даже они понимания окружающих не вызывали, а самому Громову были ни к чему: он давно научился это делать и без очков. В такие моменты он просто уходил в глухую оборону к реальности, с нетерпением дожидаясь заветных свободных часов. Его давно уже перестало волновать, что его творчество непонятно и невостребованно. Его манил сам процесс.

Но его попытки донести эту позицию окружающим не встречали понимания. Ему снова начинали твердить этот монолог, ещё больше убеждая Громова, что он записан где-то заранее. Он, как любой изобретатель, был довольно рационален. Он понимал, что вечно так жить нельзя. Если уж выбрал для себя приоритеты, нужно стремиться к ним, минимизировав сопротивление окружающей среды. Но быт и рутина плотно опутала его щупальцами. Так просто не освободиться. Поначалу он пытался вырваться, но его усилия были подобны усилиям Лаокоона. Чем больше дергался, нервничал и скандалил, тем больше реальность душила его, сжимала в своих стальных кольцах. И тогда он придумал простой и радикальный план действий. Он решил собрать киборга. На это ушло много лет, но Громов не опускал руки. Он понимал, что это его единственный выход. «Взяться за ум, говорите? Вот я и взялся» — ехидно говорил он себе под нос, рисуя схемы или монтируя очередной блок своего детища. И наконец, сегодня все было готово. Нужно было лишь дождаться ночи.

Тем временем вернулась с занятий дочь Громова, и жена переключила свой менторский пыл на неё. Громов же почти летал, выполняя вечернюю рутину. Его радовало, что он занимается этой ерундой в последний раз. Его снедало жгучее нетерпение, но он усилием воли успокоился и отдался вечернему быту. Наконец, его время пришло. Громов скользнул в свою комнату и заперся. Плотно задернул шторы и достал киборга из шкафа. Быстро вытащил из-под кровати старый чемодан и собрал минимум необходимых вещей и набор инструментов. Затем полностью разделся, аккуратно сложил одежду на табуретку, настроил уменьшитель и навел на себя. Прибор запищал, Громов становился все ниже и ниже. Вот и его рабочий стол уже навис над ним будто громадный мост. Уменьшитель замолк и отключился. Помимо Громова он уменьшил и чемодан с вещами. Изобретатель, который стал размером не больше мухи, взял чемоданчик и пошел к огромным башням — ногам киборга. Дойдя до гигантской левой пятки, Громов нажал на небольшой бугорок. С шипением открылась дверь. Человечек вошел внутрь и оказался в лифте. Лифт двигаясь через левую ногу, пах, брюшную полость привез его в район сердца. Там находилась комната управления роботом. Громов вошел и осмотрелся. Он привык видеть её совсем маленькой, теперь она была вполне просторна. На стене, противоположной входной двери висело несколько огромных дисплеев, под ними пульт управления перед которым стояло удобное кресло, что Громов стащил из старого кукольного набора своей дочери. Он уселся в него и включил киборга, дисплеи засветились, выводя информацию о состоянии.

— Робот! — сказал Громов — ты меня слышишь?

— Да — ответил металлический голос.

— Тебя зовут Савелий Громов. Тебе 46 лет. У тебя жена, дочь, трехкомнатная квартира в панельном доме, стабильная работа в конторе, продающей подгузники, автомобиль «Лада Калина» бежевого цвета.

— Принято — отозвался киборг.

— У тебя раньше было дурацкое хобби, пережиток твоей юности, ты любил придумывать и создавать разные бесполезные приборы и устройства. Но сегодня ты оставил все эти глупости. Отныне ты обычный нормальный человек.

— Нормальный? — переспросил киборг.

— Не отличающийся от других людей. Делай все, что тебе говорят жена, родители и начальство. Возьмись за ум.

— За ум?

— Да. Ты все равно не умеешь мыслить абстрактно и глобально. Живи как обыватель, одним днем, маленькими суетными заботами.

— Есть!

— И ещё. Тебе нужно каждый вечер заряжаться. Я вмонтировал зарядное устройство в диван возле телевизора. Ты должен по вечерам проводить время, бездумно переключая каналы. Это норма. Это не вызовет подозрений.

— Директива принята — ответил киборг.

— Вот и славно — отозвался Громов, удобно устроившись в кресле и закинув ноги на приборную доску. — а я наконец-то буду принадлежать себе.

Наутро Громов изменился. Он прибрался в своей комнате, проветрил её от запаха канифоли. На работе он усердно заглядывал в рот начальнику и выполнял его малейшие прихоти.

— Молодец! Взялся за ум — радовался начальник — так гляди станешь заместителем старшего полупомощника.

После работы он договорился на выходные на пару мелких шабашек, по пути купил хлеба, сыра и вина. Придя домой, он зажег свечи и погасил задолженность по супружескому долгу.

— Наконец-то… взялся за ум — думала его жена, обнимая его рукой и закинув на него ногу, лежа на большой кровати. Громов лежал и смотрел в потолок. Его глаза были пусты и расфокусированы, ровно вздымалась грудь, имитируя дыхание, только сердце не билось, его изобретатель не предусмотрел.

Прекрасная амазонка

У Гранина был прекрасный высокий лоб. Такой лоб был у Сократа, Ленина и многих других мыслителей и властителей дум. Такой лоб обязывал своего обладателя к чему-то великому. Потому многие прочили Гранину карьеру писателя или ученого. Ещё в школе учительница русского и литературы Зоя Захаровна всегда выделяла его среди прочих учеников, пыталась развить в Гранине любовь к художественному слову. Его сочинения всегда были написаны с некоторой претензией на нечто большее, с некоторым замахом на гениальность.

Но жизнь все расставила по своим местам. Гранин закончил школу, университет по какой-то скучно-экономической специальности и пошел работать в офис. Он каждое утро вставал, разбуженный матерью, чистил зубы, пил утреннее какао, одевался согласно дресс-коду и ехал на работу в переполненном маршрутном такси. Иногда, ему удавалось даже сесть на свободное место. Так произошло и в это раз, какие-то две женщины освободили два места на первых сидениях, прямо за спиной водителя. Гранин радостно юркнул к окну. Он уже хотел блаженно забыться с плеером, но его взгляд упал на перегородку, что отделяла его от водителя. На перегородке висел постер, довольно банальный и затертый. Такие были популярны в Перестройку и 90-е. На постере была изображена молодая женщина в кожаной куртке, вооруженная каким-то футуристическим оружием. Ничего особенного, но её прямой дерзкий взгляд заворожил Гранина. Он всматривался в нарисованное лицо всю поездку, а в голове беспорядочно крутилась фраза «Прекрасная амазонка… прекрасная амазонка».

Уже сойдя на остановке, Гранин понял, что родившаяся в нем фраза отдает некоторой литературностью. И пойманный им образ нужно непременно превратить в нечто прекрасное. В рассказ, а может даже повесть об этой воинственной и дерзкой женщине. Гранин радостно отдался этому творческому порыву. Он шел в офис, не замечая ничего вокруг, он видел лишь свою прекрасную амазонку, которая ехала куда-то на мотоцикле по ядерной пустыне. Он поднимался в лифте, и видел как она сражается с жуткими мутантами. Гранин понял, что сбывается его великое предназначение, что вот-вот он перестанет быть как все.

Офисная рутина шла своим чередом, а Гранин все парил в своем воображении. Он сидел за столом, но мыслями он был совсем за другим столом. В его воображении он сидел в модном книжном магазине и подписывал очереди из читателей свою книгу о прекрасной амазонке. Его слепили вспышки камер и лучезарные улыбки поклонниц, которые ради такого случая тоже оделись в кожаные куртки, как у его героини. Все эти лучи славы грели его душу, наполняли его блаженством.

Скучный рабочий день, что обычно тянется бесконечно, в этот раз проскочил мгновенно. Гранин отправился домой, все твердя про себя «Прекрасная амазонка… прекрасная амазонка…». Кажется, по пути домой, он даже видел её. Вот она сидит за спиной жирного байкера. Что? Как она могла? Гранин моргнул и увидел, что за спиной байкера сидит коротко стриженная девка и с облегчением вздохнул. Это была не его воительница.

Дома Гранин хотел побыстрее уединиться со своим компьютером, чтобы немедля начать писать, но мать, младший брат, подвыпивший отец старательно отвлекали его от творения прекрасного. Но вот на улице затрещали сверчки, на небе зажглись первые звезды и величаво выглянула полная Луна. Настало время для творчества. Гранин согнал брата из-за компа и создал новый текстовый документ.

Его пальцы привычно и ловко застучали по клавиатуре. «Прекрасная амазонка» — написал он. Подумав добавил: «… ехала на своем байке по ядерной пустыне». На этом вдохновение остановилось. Гранин задумчиво почесал свой высокий лоб и исправил слово «байк» на «мотоцикл», а слово «пустыня» на «пустошь». Вышло неплохо, Гранин сохранился.

«Интересно, а куда она ехала?» — спросил писатель сам себя. Но она продолжала ехать по бесконечной пустоши и конца этому пути не было видно.

Гранин сидел перед экраном всю ночь. А амазонка то ехала, то неслась, то парила, то рассекала. Её мотоцикл был то мощным, то громогласным, то подобным могучему зверю. Даже пустошь была то дикой, а то зловещей. Писатель несколько раз проваливался в сон, его могучий лоб тянул его вниз. Но каждый раз он вспоминал тот пронзительный взгляд с постера и поднимал свои красные глаза к мигающему курсору.

«Прекрасная амазонка…» — беззвучно шептал он. А ночь становилась все темнее, она погасила все окна в соседних домах. Он яростно тёр свой прекрасный лоб, который никак не способствовал ни уму, ни фантазии.

«Прекрасная амазонка!» — с вызовом сказал Гранин. И тут он увидел её, она ехала на своём мотоцикле по ядерной пустоши, бывшему хайвею. Она ехала, чтобы отомстить за смерть своей любимой сестры. Её убила банда мутантов, что жила на заброшенной заправке. Главным там был отвратительный Пятиглазый Билл. Ему помогали Щупальценогий Карл и Головорукий Джо. Это были самые отмороженные ублюдки в пустоши. Но прекрасная амазонка хорошо подготовилась к этой встрече…

Наутро мать Гранина войдя в комнату, обнаружила сына спящего лицом на компьютерном столе. Его прекрасный высокий лоб лежал на клавиатуре. На экране был открыт текстовый документ, где было написано: «Прекрасная амазонка ХЫДЫЫЫЩЩЛИТНЕГШТ ЕКМРОТТДЛДРИ».

Автобус

Гранин долго ждал автобус. Он пришел на остановку самым первым, когда на небе ещё светили последние звёзды. Дул неприятный пронизывающий ветер, Гранин мелко дрожал, запахиваясь в тонкую куртку. Где-то в недрах города зарождался новый день. Он был будним, а потому недобрым. Сотни хмурых людей шли к остановке. Другая хмурая сотня стояла в утренней пробке. Оранжевый грузовик-мусоровоз, единственное яркое пятно в этом мире, сердито рычал, обдавая Гранина ядовитым дымом. На всё это хмуро смотрели погасшими окнами панельные дома и фрагмент огромной женщины с ободранного рекламного щита. Она беззвучно кричала. Согласно изначальному сюжету из-за того, что увидела скидки в каком-то магазине. Но сейчас её изуродованное непогодой и ветром лицо выражало абсолютную боль и агонию.

Люди всё прибывали, а автобуса всё не было. Гранин мёрз, прочие мрачно молчали, исподтишка бросая взгляды друг на друга. Каждый новоприбывший чувствовал, как его буравят множество злых взглядов, ведь он был конкурентом в грядущей битве за свободное место. Из-за поворота показался автобус. Сосед Гранина сжал огромные кулаки. Пожилая женщина обмотала ремешок сумки вокруг запястья. Грузный мужчина грозно встопорщил окладистую бороду. Гранин весь сжался и нахмурился ещё сильнее. В его голове зазвучала Сарабанда Генделя, которую он играл на уроках музыки в детстве. Это были тревожные и величественные аккорды, которые всегда звучали в его голове в момент важного и судьбоносного события. Гранину стало страшно. Вдруг, он не сможет влезть в этот автобус. Вдруг, злая человеческая масса оттеснит его, не даст попасть внутрь? К страху примешивалось чувство несправедливости происходящего. Ведь, он, Гранин пришел сюда самым первым, когда остановка была ещё пуста. Он должен первым попасть внутрь, должен занять то самое заветное место возле водителя. Но кого это волнует? Сейчас все ринутся внутрь, толкаясь, и сбивая друг друга с ног.

Автобус меж тем приближался медленно и неумолимо, будто злой рок. Особо нетерпеливые высыпали с тротуара на дорогу. Гранин жадно рассматривал его, пытался прочесть точки его маршрута, но табличка с этой информацией была заклеена коричневым скотчем, маслянисто поблескивающим от света не успевшего погаснуть уличного фонаря. Гранина одолевала тревога, вдруг это вовсе не тот автобус. И повезет он его не туда, куда он рассчитывал. Но времени на сомнения не оставалось. Автобус остановился, открыв заднюю дверь. Люди ринулись внутрь, с какой-то молчаливой яростной решительностью, будто штурмуя вражеский плацдарм. Этот поток подхватил Гранина и втолкнул внутрь. В полутёмном прокуренном салоне шло основное сражение. Самые сильные и наглые торопились занять сидячие места. Чуть послабее торопились занять площадку возле передней двери, наиболее безопасную от толчков. Прочие набивались как сельди в узкий коридор между сидениями, а их яростно трамбовали те, кто ещё оставался снаружи. В воздухе пахло табаком, потом и ненавистью.

Наконец дверь закрылась. Люди, которым не повезло оказаться в салоне, ещё долго бежали вслед, беззвучно открывая рты, будто рыбы, вынутые из воды. Гранин был внутри, но на одном из самых худших мест, на нижней ступеньке у двери. Дверь угрожающе дребезжала, Гранин опасался, что она неожиданно откроется, и он выпадет. Но, с другой стороны тут было лучше, чем в салоне, где плотно набились люди. К тому же Гранин был поначалу несказанно рад, что ему все же удалось попасть внутрь. Автобус ехал, дребезжа стеклами. Гранин полез в карман за наушниками, но безрезультатно. Видимо, он забыл их, покидая дом. Что ж, теперь оставалось проехать этот путь как есть, не пытаясь забыться в музыке. Гранин попытался развлечь себя, смотря в дверное окно, но оно было заляпано грязью, и вдобавок заклеено тонировочной плёнкой. Лишь в самом уголке она была оторвана, и можно были увидеть движущийся асфальт и иногда бордюры.

Меж тем автобус дернулся и остановился на первой остановке. Кто-то вышел через переднюю дверь, плотная масса в проходе немного поредела. Гранин не хотел покидать уютную ступеньку, но нужно двигаться дальше, если он хочет чего-то достичь. И он поднялся выше, обвил поручень. Задняя дверь открылась, туда ворвались новые люди, Гранин оказался плотно стиснут между телами. Стало гораздо хуже. Автобус подскакивал на колдобинах, а человеческая масса колыхалась внутри него будто протухшая вода в банке. Зато теперь можно было смотреть в окно. Но Гранина это обстоятельство радовало недолго. Он с завистью смотрел на сидящих пассажиров. Похожие чувства испытывали и другие стоящие. Некоторые намеренно наваливались на ближайшего сидящего, норовили прижать его сумкой или выступающим животом. Те с отвращением отпихивались.

Гранин был выше всего этого, но полностью нейтральным в этом вопросе быть не мог. Размышляя, какая из сторон все-таки более права, он случайно заметил сидящую девушку. Её место считалось самым неудобным из сидячих: в одиночном ряду и на колесе. Она не была красива, просто молода и миловидна. Но интереснее всего были её глаза. В них не было ненависти и равнодушия. В них были еле уловимые искорки, будто она улыбалась, не используя для этого лицевую мимику. В этих глазах была мечта. У Гранина тоже были когда-то мечты. И в страшном сне ему бы не привиделся ему этот набитый автобус, который едет неизвестно куда.

Они ведь с ней могли бы встретиться при иных обстоятельствах. Они бы наверняка понравились друг другу, ведь люди, у которых осталась мечта, всегда узнают друг друга издалека. Они бы пересеклись взглядами на той остановке, а потом взялись бы за руки и пошли отсюда прочь. Прочь от хмурой панельной реальности в парк или кинотеатр, а ещё лучше вообще сели бы в самолёт и полетели. Подальше от этого города, этой страны, этой земли. Они бы сидели и смотрели в иллюминатор на величественные облака, а она положила бы свою голову ему на плечо, доверчиво прижалась бы к нему…

Автобус тряхнуло так сильно, что Гранин едва не налетел на объект своей фантазии. Девушка посмотрела на него с отвращением, искорки в её глазах погасли. Она встала и начала пробиваться к выходу. В груди Гранина была пустота и щемящая тоска. Стоит привыкнуть к кому-то, стоит только подумать о ком-то, как о своём, всё рушится, всё идет прахом. Почему жизнь так несправедлива? Почему они не могут быть вместе? Чем он плох? Он конечно не красавец и может, даже не особо умён. Но разве она лучше? Что она вообще из себя строит? Дура. Просто малолетняя дура. Нет у неё никакой мечты. Это он всё за неё придумал. Никто не оценит твой внутренний мир. Никто.

Пока Гранин думал об этом всём, пассажир рядом с ним юркнул и занял освободившееся от девушки место. Место, что Гранин заслужил по праву! Зачем вообще приходить раньше всех на остановку, когда какой-то дурак берёт и садится, не соблюдая очереди. Тут нужна электронная очередь, как в банке. И вообще XXI век на дворе, а мы все тащимся в этих старых корытах, стоим в пробках. Зачем это всё? Кто всё это придумал? Это такая изощренная пытка? Хватит! Гранин решил, что хочет сойти пока не поздно. Эта глупая игра обойдется без него.

Он рванулся к выходу, но двери закрылись, зажав его правую ступню. Гранин закричал. Пассажиры в ужасе отшатнулись от него. Автобус ехал всё дальше, по одному известному ему маршруту. Крик Гранина, будто дым из выхлопной трубы, рассеивался в хмуром будничном утре.

Домовой

Хмелевская долго смотрела на себя в зеркало. А потом решилась.

— Сегодня или никогда! – сказала она своему двойнику, уставшей, с короткими волосами женщине с кругами под глазами.

Она полезла в шкаф, в старые вещи своего сына, который давно уж съехал к какой-то вертихвостке. Не звонит теперь почти. Лишь, когда денег надо занять. Хмелевская обычно любила перебирать их, пробуждая забытые воспоминания. Но сегодня, у неё была определенная цель. Ей были нужны карандаши. Кажется, в его школьном пенале завалялось несколько. Действительно, в пластиковой коробочке что-то гремело, если её потрясти. Хмелевская открыла пенал и достала три карандаша. Три! А нужно четыре. В магазин идти за ещё одним уже поздно. Неужели придется все перенести на завтра?

Хмелевская застыла, судорожно сжимая карандаши и в волнении закусив нижнюю губу. Ну, конечно! У неё в косметичке есть ещё один, макияжный. Она осторожно сложила их на табурете посреди спальни. Так, теперь еда. Интересно, что они любят больше всего? В книжках и интернете об этом мало что пишут. Хотя, вряд ли их вкусы отличаются от вкусов обычных мужиков.

Хмелевская наложила в блюдце дымящегося картофельного пюре, положила котлету, несколько маринованных огурцов своего приготовления, нарезала ломтиками сала. Все это она отнесла в спальню и так же осторожно положила на табурет. Потом принесла из серванта рюмку, которую наполнила водкой. Теперь это все нужно было уместить в рамку. В рамку, составленную из четырех карандашей. Её макияжный был коротковат, потому задача оказалась непростой. Но Хмелевская воткнула огурцы в пюре и сверху положила сало. Правда, рамка все рано не смыкалась, пришлось немного нарушить её идеально квадратную форму. Ну, по идее, все равно должно сработать.

Всё, осталось погасить свет и произнести заклинание. Хмелевская с замиранием сердца щелкнула выключателем и оказалась в полной тьме. От этого стало совсем не по себе, и она включила ночник. Так, теперь слова! От волнения они выскочили из головы, хоть она заучила их наизусть. Хмелевская достала из тумбочки целый ворох эзотерических журналов и судорожно стала их листать. А, вот он!

— Домовой, домовой, приди в дом! Домовой, домовой, дом без хозяина, хозяйство без приказчика! Домовой, домовой, ты уж приди. Хозяйство сбереги, порядок наведи!

Всё это она прочитала дрожащим голосом и повторила про себя:

— Ты уж приди, порядок наведи…

А то, как сын съехал, а Хмелевского задавило прессом на заводе, нет нигде порядка. Ни в доме, ни в мире.

В воздухе повисла какая-то страшная давящая тишина. Ночник неожиданно щелкнул и погас. Короткие волосы Хмелевской встали дыбом от ужаса. Так, быстро в кровать! Теперь нужно лежать, крепко зажмурив глаза и не спать. Ни в коем случае не спать. И не открывать глаз. А то обидится и проклянет. Вместо обещанного порядка в доме ещё заведутся призраки.

Сколько она так лежала, сложно сказать. Сердце её билось очень громко, громче тиканья старых часов. Громче собачьего лая и звуков сирены на улице. Ещё комната была наполнена кисловатым запахом маринованных огурцов и остывающей котлеты. К этому примешивался запах спиртного.

Что это? Шаги. Шаги маленьких босых ножек. Хмелевская застыла, превратилась в кусок льда. Кажется, даже перестала дышать. Шуршание, чавканье. Ест! Он ест! Крякнул, выдохнул, звякнул. Что-то покатилось и упало на пол, наверно карандаши. Кажется, получилось. Получилось! К леденящему страху у Хмелевской теперь примешивалась доля радости.

Потом снова шаги, в этот раз удаляющиеся. И какое-то бормотание. Что он говорит?

Повторяет одно и то же себе под нос.

— К худу или добру? К худу или добру? Кхудуилидобру…

— К добру, конечно, добру! – сказала мысленно Хмелевская, проваливаясь в сон. Теперь уже можно, раз пришел.

Часы противно задребезжали ровно в 6 утра. Хмелевская обычно предпочитала поваляться еще минут 10-15, но сегодня сразу вскочила на ноги, как будто не было тяжелого груза её возраста.

В комнате царил полнейший беспорядок. Блюдо с недоеденным пюре перевернуто, рюмка и карандаши на полу. Что? Неужели к худу? Хмелевская не веря своим глазам подошла к окну. На подоконнике лежала аккуратная кучка остро пахнущих фекалий. Почти такие же, как кошачьи, только запах еще более неприятный. Он, видимо, наступил в них. От подоконника по полу в коридор тянулись коричневые следы маленьких босых ножек. Хмелевская горько вздохнула. Все мужики одинаковы. Её босая ступня наступила на что-то твердое. Её макияжный карандаш! Хмелевская подобрала его и посмотрела в окно. Над бесконечным лабиринтом панельных домов занимался серый рассвет.

Лужа

Все началось с мальчика по имени Миша. Он был из тех мальчиков, что любили гулять сами, сами с собой играть. Возможно, это был не его личный выбор, просто он был слишком замкнут или еще чем-то не угодил прочим детям. Как бы то ни было, он любил гулять сам в пустынном дворе между двумя пятиэтажками, прогуливая школу. Двор был как двор – мусорные баки, сломанные лавочки, старый сгорбленный фонарь с перегоревшей лампочкой, дико скрипящие качели, намертво заржавевшая карусель, несколько отечественных автомобилей, которые догнивали здесь свой век, слепо таращась разбитыми фарами. Но было нечто, что выделяло его среди всех прочих дворов, делало привлекательным лично для прогульщика Миши. Это лужа. Такая большая, какую он в жизни не видел. Она располагалась в центре двора, огромная, бесформенная, коричнево-серая с радужными маслянистыми разводами. Самое настоящее море. Даже океан. За это Миша её и любил.

Он сначала подходил к мусорным бакам, которые были огорожены кусками жести с трех сторон. Зачем это было сделано, сложно сказать, наверно для того, чтобы во время сильного ветра, эти куски открывались, летели прочь, калеча случайных прохожих. К этим стенкам с внешней стороны местные жители обычно пристраивали мусор, который вроде было и жалко выбрасывать. Мало ли, может кому-то пригодится. Потому здесь стояли старые кресла, унитазы, выдранные с гвоздями плинтусы. Часто сюда складывали какие-то бруски или пенопласт. Это то, что интересовало Мишу в первую очередь. Особенно пенопласт. Он отрывал от него небольшие брусочки, шлифовал его об остатки бордюра, придавая форму корабля. Потом он втыкал в него палочки, создавая бушприт, три мачты и пушки. Обрывки газет и рекламные флаеры служили этому кораблю парусами.

Потом Миша подходил к луже, запускал корабль и мог часами смотреть, как он плывет куда-то вдаль, к иным неизведанным берегам. Если пенопласта было много, он мог запускать к иным берегам целые флотилии. Сам он был не здесь, в этом сыром и сером дворе, он плыл на одном из кораблей куда вдаль, за горизонт. Взгляд его упал случайно на водную гладь. И он увидел себя в костюме моряка. Он читал, что в прежние времена, даже мальчики его лет могли стать юнгами. Он плыл и плыл, глядя куда-то вдаль, а берега все не было и не было. У мальчика уже выросли усы и борода, появились морщинки, перестали расти на голове волосы. А он все так же стоял на своем пенопластовом кораблике, все в том же костюме юнги, который давно был ему мал, из-под кителя торчал обвисший живот, штаны едва доходили до колен, обнажая кривые волосатые ноги.

Миша вздрогнул, его двойник на поверхности лужи подмигнул ему. Мальчик вскрикнул от испуга, поскользнулся на мокрой рыжей глине и рухнул в грязную воду. Ни всплеска, ни крика. Лишь сытое чавкание и несколько пузырей на поверхности. А по луже все так же плыли белые кораблики с разноцветными парусами. «Похудеть без проблем», «Доставка пиццы», «Компьютерный мастер Никита», «Голосуйте за Партию Стабильности» — гласили надписи на них. Во дворе стояла тишина, какая обычно бывает в будние дни в спальных районах, лишь каркали невидимые вороны, да ветер шелестел шариками пенопласта.

Так бы никто Мишу и не додумался тут искать, если бы не одинокая старушка, которая целыми днями смотрела в окно, с тех пор как сломался телевизор. Она то и позвонила участковому по старому телефону, набрав его длинный современный номер на круглом диске с цифрами своим высохшим скрюченным пальцем. Участковый Меликян, одутловатый армянин среднего возраста, сначала ей не поверил. Совсем из ума старая выжила. Как в луже можно утонуть? Но проезжая мимо того двора, зачем-то притормозил, посмотрел на эту лужу. И вспомнил, как сам много лет назад играл тут, пускал кораблики. Да-да, на берегу этого бескрайнего моря, то есть лужи. Ничего тут не изменилось с его детства. Разве что лужа стала чуть больше. Странно, он часто тут ходил, но не обращал внимания.

Участковый вышел из машины, задумчиво подошел к берегу, на рыжей глине были видны свежие следы. Маленькие, детские. По воде, подернутой рябью, плыли кораблики, почти такие же, как в его детстве. Ветер гнал их к западному берегу. Меликян кончиком черного остроносого ботинка чуть брезгливо пнул кусочек кирпича. Он подпрыгнул и упал в воду. Легкий всплеск и тишина. Осколок скрылся под водой и дна не достиг. Да нет же, там просто много грязи на дне. Но вообще она глубже, чем кажется. Меликян оглянулся, в поисках инструмента, которым можно было бы измерить её глубину. Но никаких палок как назло не было. Разве что плинтусы у мусорных баков. Меликян взял один, вернулся к луже, держа его перед собой на вытянутой руке, боясь зацепить свою форму торчащими гвоздями. Он опустил плинтус в воду. Ему показалось на мгновение, что лужа причмокнула, будто от вкусного угощения. 20 сантиметров… 50… метр… Плинтус все глубже погружался в неё, а дна все не было. Может, права была та бабка?

Меликян посмотрел на свое отражение в бурой воде. Оттуда на него смотрел полный неопрятный человек. Полицейская форма, впрочем, как и любая другая одежда сидели на нем плохо, неряшливо. Четыре маленькие звезды на погонах, будто созвездие. Сколько ему лет, а он все ещё капитан. Капитан… Всегда хотел быть капитаном. Только не в полиции или армии. На корабле. Быть капитаном корабля, плыть куда-то все дальше и дальше. Да вот только ветер настойчиво гнал его обратно к берегу, от которого он отплыл. Капитан не сдавался, но и ветер крепчал, уже настоящая буря! Шторм! Капитан Меликян стоял за штурвалом, пошире расставив ноги, ему все нипочем. Порыв ветра сорвал с него фуражку.

Плинтус, со своей стандартной длиной в два с половиной метра почти ушел под воду, так и не достигнув дна. Его двойник в луже мерзко ухмыльнулся и резко дернул рею на себя. Меликян выматерился и ухнул в воду. Фонтан брызг, пузыри, тишина. Плинтус меланхолично всплыл, лег горизонтально гвоздями вверх, будто баржа, или длинный корабль. Вслед за ним уныло плыла полицейская фуражка.

Одинокая старушка, которая все видела, не поленилась вновь набрать негнущимися пальцами номер полиции. Исчезновение участкового уже не шутка, во двор выехала следственная группа. Они так торопились, что сначала даже не заметили лужу, которая после исчезновения Меликяна стала еще больше, въехали туда на скорости. И начали тонуть. Никто ничего даже понять не успел, лишь тоскливо завыл овчар Нельсон, положив лапы на колени кинолога Марины, а в голове оперуполномоченного Василенко в голове мелькнула песня из его молодости о лежащей на грунте субмарине.

Теперь уже лужа занимала почти половину двора. Сюда съехалось большое количество разных служб, двор оцепили, вокруг лужи поставили ограждение. Подогнали технику, прежде решили откачать воду из лужи специальными насосами. Но прошел час-второй, насосы гудели, жадно пили воду, но она не убывала. Тогда кто-то велел наоборот, засыпать лужу песком. Но стоило первому самосвалу опрокинуть песок в воду, как лужа чавкнула, расширилась, поглотив самосвал, ограждения, оцепления и почти все службы. Все ухнуло, будто в воронку на песчаном карьере. Чудом спаслись два каких-то начальника. Один истово крестился, а второй растерянно сказал: «Может, это, водолазов послать?».

На место происшествия вылетел губернатор Трубников на вертолете. Он и сам не знал, почему именно на вертолете, просто у него выработалась такая привычка: прибывать на все ЧП именно на этом транспорте. Может быть, из-за детской песенки про доброго волшебника, который как бог-из-машины спускается, чтобы решить махом все проблемы. Или из-за того, что государственный муж на все любил смотреть несколько свысока, как бы с высоты своей должности и разума. Сверху лужа не казалась чем-то опасным и угрожающим. Просто темное бесформенное пятно между правильных прямоугольников домов. Маленькое пятнышко, недоразумение, помарка в тетради. Как клякса с ручки. Когда Трубников был школьником, они ещё писали перьевыми ручками, и учительница часто ругала его за такие вот кляксы. Нужно промокашку, пока не поздно! Пока не высохло! Но вместо этого клякса только расползалась, становилась настоящей бездной. Немудрено, вертолет снижался. Трубников неотрывно смотрел в бездну, а она смотрела в него. Трубников никогда отличником не был, а вот пел хорошо. Как-то выступал в Доме Офицеров на 23 февраля. Маленький, в костюме юнги, он играл на аккордеоне и пел. Что же он пел-то? А, да-да, из «Человека-амфибии».

… Лучше лежать на дне, в синей холодной тьме, чем мучиться на суровой, жестокой, проклятой земле! Пел и сам плакал. Слезы катились по детским щекам. Вот и сейчас, может тоже лучше на дно? А то выборы, отчеты, расходование целевых средств… Ебись оно всё конем!

Поверхность воды была черной, блестящей, будто поверхность выключенного экрана. Вертолет не отражался на ней. Она была все ближе, ближе, заполняла все пространство вокруг. И внутри тоже. Трубников плакал, не стесняясь свиты и пилота. Впрочем, и они тоже. Каждый из них будто бы пустым сосудом, что наполнялся абсолютно темной водой. Вот она уже дошла до головы, хлынула из всех отверстий, как из фонтана. Не люди уже, бледные маски с черными зрачками. По губам и щекам сочится что-то темное и вязкое, наверно сама Тьма.

Вертолет не снижая скорости, врезался в воду, поднял волну лопастями и скрылся. На поверхности показался один большой пузырь, раздулся и бесшумно лопнул. Одинокая старушка сидела и смотрела на темную воду, но глаза её уже ничего не видели. Да и она сама не отражалась в воде. Было тихо, лишь каркали невидимые вороны, а ветер нес по воде белые кораблики с цветными парусами.

В квартире старушки неожиданно включился сломанный телевизор. Красивый молодой мужчина, пел с надрывом и усталостью: «Будет шуметь вода, будут лететь года, и в белых туманах скроются черные города…».

Слава героям

– Слышь, Артур — сказал Меря, – трубы горят…

Меря давно уже бродяжил, это сразу видно по лицу. Оно, как паспорт бродяги. Алкоголь, холодный ветер, кулаки ментов придают ему особую форму. По всем этим шрамам, морщинам, выщербинам, выпавшим зубам можно с точностью до месяца определить стаж. Лицо Мери было похоже на старый полуразрушенный дом из почерневшего кирпича, в котором они ночевали. А дом тот, говорят, строили ещё при царе. Впрочем, что ещё ждать от человека, который и свое настоящее имя потерял вместе с паспортом? -Трубы горят… – повторил Меря, глядя куда-то поверх Артура. – Заткнись, без тебя тошно… – отозвался Артур, тяжело ворочая языком. Трубы горели не только у Мери. – Может это… Лом какой поищем? – жалобно сказал Меря. Его мутные глаза слезились. – Да где ж возьмешь? Тут одна ржавчина — отозвался Артур.

– А помнишь, нас вчера менты согнали? – С площади? Помню… – угрюмо отозвался Артур. Он бродяжил не так давно, как Меря. И каждое унижение отзывалось в нём болью, которую нельзя заглушить ни куревом, ни бухлом. – А на площади, помнишь, там дура такая… – не отставал от него Меря. – Ну? – Чё ну? Там наверху железка торчит! -Да ты чё! Она же в бетоне! – Ты же сильный! Я сам видел, как ты арматурину согнул! Ещё хвастался что КМСом был! Или напиздел?

Артур хотел двинуть Мерю по его беззубой выщербленной роже, но сдержался. Можно сказать единственная душа, которая не воротит от него носа. Он выдохнул, посмотрел на свои огромные руки. Они слегка дрожали. Лицо неприятно горело, требуя очередной дозы спирта. – А пошли! – сказал он.

Над площадью маленького панельного города нависала темная ночь. Здесь не было неоновых вывесок, даже фонари светили робко и, в основном, возле городской администрации. Здесь же, на площади, где высился постамент погибшим героям войны, было темно. И это играло на руку Артуру и Мере. – И как я туда влезу? – шепотом спросил Артур, глядя на бетонную громаду. – Я подсажу… а дальше по буквам… – Каким буквам? – Ну вон тем… я уже забыл их все…

Артур поднял голову. СЛ…А ГЕ…ЯМ. Наверно когда-то это была надпись «СЛАВА ГЕРОЯМ». Буквы большие, массивные, вполне можно зацепиться. Только малохольный Меря вряд ли сможет его даже приподнять. Артур, хоть и сильно схуднул, но рост и широкую кость никуда не денешь.

Меря крякнул, и с неожиданной силой поднял Артура, тот ухватился за букву «Г». Хорошая, твердая буква. Артур потянулся к «С». Но она, предательски-округлая, не давала зацепиться, как следует, рука скользила. К тому же ладони покрылись неприятной холодной испариной. Артур давно уже не боялся ментов, если они их накроют и отпиздят, по крайней мере ночь, а может и недели две они проведут в изоляторе на государственном харче. Не так плохо. Хотя нет. Там не будет бухла. Столько времени без бухла! Ну, нахер! Артур дернулся, схватился за «Л» в остроконечном варианте написания. Острие больно впилось в ладонь. Есть! Вот его рука уже зацепилась за край постамента. Рывок, и он наверху, небольшой прямоугольной площадке.

Меря внизу издал радостное «Ыыыыы». Испереживался, бедолага. Но самое трудное было впереди. В центре площадки была та самая железяка. А точнее меч, который уходил в бетон острием вниз. Здоровый массивный меч. Конечно, бетон вокруг него потрескался и искрошился. Но кто его знает, насколько глубоко он там в нём?

Меря то нетерпеливо потирал руки, то чесал своё выщербленное лицо. Он не сомневался в успехе. Зашипели покрышки по асфальту, Артура ослепил свет. Машина! Он пригнулся, слился с постаментом. Машина прошуршала мимо. Снова стало темно и тихо.

Артур встал перед мечом. Тот был ему почти по грудь. Скорее всего бронза или ещё какой цветмет. Он взял его двумя руками за перекладину ниже рукоятки, выдохнул, потянул. Ничего. Артур весь покраснел, мышцы его напряглись, даже лицо исказилось. – Давай! Давай! Давай! – в его голове отчетливо послышался голос его бывшего тренера, Родиона Константиновича.

Нет, не выходит. Артур тяжело дышал, виски стучали, словно молоты. Противно ныл зуб в верхней челюсти. Он давно шатался после последней встречи с ментами и видимо, скоро выпадет окончательно. Зуб… Зуб! Ну, конечно! Артур снова взялся за перекладину, только в этот раз стал раскачивать меч из стороны в сторону. Меч зашевелился. Так! Ещё немного…

– Давай… Давай… Давай — свистяще шептал Меря, смотря на него слезящимися жалостными глазами.

Артур снова рванул меч вверх. Противный хруст то ли бетона, то ли костей Артура… Есть!

Он стоял на постаменте, словно памятник. В его руке был меч. Артур оглядел площадь. На мгновение ему показалось, что она сейчас заполнена тысячами людей. В едином порыве они кричали, хлопали в ладоши, подбрасывали в воздух свои шапки. – Ар-тур! Ар-тур! Ар-тур! – скандировали они.

Артура слепили вспышки от фотоаппаратов и радостные улыбки девушек. Почти, как тогда, на областных выступлениях. Только Родион Константинович нахмурился и спросил:

– Эй, чего застыл?

Артур потряс головой. Он, казалось, целую вечность, стоял на постаменте, с поднятым над головой мечом, словно новый памятник. Меря внизу нервничал. – Артур, давай, слазь!

Артур посмотрел на меч в его руке. На его лезвии было написано «СЛАВА ГЕРОЯМ-ПОБЕДИТЕЛЯМ!». -Тут килограмм десять, не меньше! – крикнул Артур вниз Мере. – Ух, и погудим завтра! – отозвался Меря.

Лицо Артура горело, но уже не от желания выпить. Это была радость, чистая, ничем не омраченная радость.

Будем жить

Сначала Левин немного побаивался мать. С тех пор, как она вернулась, от неё веяло какой-то жутью. Даже её любимый кот Шишел сжался при виде в комок и зашипел. Она повернулась к нему и посмотрела. Взгляд был пустой и бессмысленный, словно у куклы с глазами-пуговицами. Левин взял мать под руку, внутренне содрогаясь, и отвел в комнатушку без окон. От матери неприятно пахло. Хотя и до того она пренебрегала гигиеной. Так что, ничего подозрительного. Главное, чаще проветривать помещение.

Мать так и стояла перед кроватью. В комнате тихо тикали часы, поблескивали на тумбочке пузырьки с лекарствами, смотрели недобро иконы в позолоченных окладах. Свет Левин не решился включить, лишь узкая его полоска падала из коридора. Он мягко подтолкнул мать, она села на кровать, скрывшись во тьме. Левин несколько раз кашлянул. Не то что бы ему запершило в горле от этой вони, пыли и смеси запаха ладана с пихтовым маслом. Он просто попытался разрушить обволакивающую жуткую тишину этого места. Прокашлявшись, он вышел, оставив мать сидеть на кровати. Она за все это время не пошевелилась. Выходя, Левин чувствовал на спине этот жутко-бессмысленный взгляд. И он жег его гораздо сильнее любого укора или ненависти. Он знал, что мать смотрит на него даже через дверь. Она сидит, там в комнате, и смотрит через дверь на него. Левин побыстрее пересек коридор, ноги сами принесли его на кухню. Там уныло капал кран, а под столом сидел Шишел. Хвост его дергался из стороны в сторону, шерсть топорщилась. Он тоже никак не мог успокоиться. Может, валерьянки ему дать? Левину бы точно не помешала.

Впрочем, валерьянка, валокордин и все прочее остались в комнате матери. Туда Левин заходить не хотел. На столе стояла недопитая бутылка водки. Он сам принес, чтобы помянуть…

— Будем жить! – сказал он коту и сделал глоток залпом прямо из горла.

Его обожгло изнутри, словно он глотнул жидкого огня. Кухня потеряла очертания, запульсировала. Совсем, как сердце, бьющееся сердце. Левин бессильно прижался спиной к стене и медленно сполз вниз, на пол. Он до сих пор не вполне верил в происходящее. Буквально позавчера он был в полном отчаянии. Тот ещё был денёк. Утром опять был на бирже. Там опять его обломали с пособием, он опять не донес какую-то бумажку. В газете полно объявлений о приеме на работу, но на поверку они оказывались либо ерундой, либо не подходили Левину. Таскать тяжести или работать курьером ему не позволяло здоровье. Много куда не брали. Не вышел лицом, возрастом, двумя сроками. Последний факт, пожалуй, был решающим. С тех пор, как он вышел два года назад, он на воле так и не устроился. Хоть снова обноси ларёк, как тогда. Но здоровье уже не то. Хорошо, хоть была мать. Она его никогда не корила, не попрекала. Вообще, она редко разговаривала, вечно была в себе. Но взгляд её всегда был полон какого-то немого укора.

— Что же ты так Илья, меня подвёл? Я тебя воспитывала, работала в две смены, чтоб выучить, человеком сделать… а ты?

А что Левин? Жизнь такая. И вообще сама воспитала эгоистом, теперь расхлебывай. Вот так они и жили вместе. Она в своей комнатке, он в своей. Ну, хоть, не выгоняла из дома, не преследовала постоянными упреками. Единственное, что у них было общего, это ожидание её пенсии. Каждое восьмое число приходила Надя, полненькая молодая брюнетка с почты и приносила долгожданные деньги. Мать расписывалась дрожащей старческой рукой, Надя доставала заветные бумажки, пересчитывала и отдавала. В этот момент в Левине боролись противоречивые чувства. Одним из порывов было подстеречь Надю в укромном месте и сорвать ту самую сумку с деньгами. Но его одолевал тяжелый туберкулезный кашель, разрывающий лёгкие, и порыв этот сходил на нет. Он хорошо помнил, то место, где он его заработал. Больше туда не хотелось. Второй порыв предполагал сорвать с Нади не сумку, а одежду. И снова эти фантазии обрывал приступ кашля. После, когда деньги оказывались в руках матери, Левин уже приходил в ужас от самого себя. Он любил Надю, как можно было причинять ей вред, даже в мыслях? Она приносила в этот затхлый мир все, чего ему не хватало. Молодость, жизненную силу и деньги. Как он мог только пожелать ей чего-то плохого?

В тот день Нади не было. Да и не должно было быть, только пятое. Левин с трудом поднимался к себе после всех этих обломов. Лифт как всегда не работал. Уже на третьем этаже Левин почувствовал запах горелого. Опять та дура из 45-й кастрюлю на плите забыла? В прошлый раз пожарных пришлось вызывать. Но запах шёл не из 45-й. А из его с матерью квартиры. Левин стремительно ворвался внутрь. На плите стояла кастрюля с яйцами. Вода давно выкипела, яйца уже начали темнеть и пошли трещинами. Левин выключил огонь. Странно, где мать? Заснула, что ли? Она была неряхой, но рассеянной никогда.

— Мать! – закричал Левин, предчувствуя недоброе, — Маааать!

Тихо. Только противно капает из крана на кухне. Левин нашел её в ванной, она лежала лицом вниз. Из спутанных седых волос стекала струйка крови, видимо, она ударилась виском о раковину, когда падала. Левин перевернул её на спину, она не дышала.

— Твою мать… — тихо сказал Левин и тяжело закашлял. Кашель его перешел в сухое бесслезное рыдание.

Мать. Последний родной человек на этой земле. Больше не будет её немого укора во взгляде, больше не будет её тихих шелестящих шагов в старых тапках, больше не будет яиц всмятку, которые она любила есть ложечкой. Больше не будет и… Нади. Мертвецам не приносят пенсию. Деньги… Больше не будет денег! Как ему теперь жить?

— Эх, мать, что же ты меня подвела? – спросил он у мертвого тела.

А мать смотрела на него бессмысленно-стеклянными глазами и ничего не говорила. Что теперь делать? Ведь, ему и похоронить её не на что. Он не знал, сколько он просидел на кухне. А она все так и лежала, где он её нашел. На оставшиеся деньги он купил бутылку водки и половинку черного хлеба. Немного плеснул в стакан, накрыл его кусочком хлеба. Потом чокнулся с этим стаканом и выпил из горла. Пусть земля будет пухом… Как же все не вовремя. Зачем сейчас? Дотерпела бы до восьмого. Эх, мать, мать.

Может, пока не говорить никому? Сказать Наде, что мать приболела, расписаться за неё? А куда тело девать? Нет, не прокатит. Что тогда? Оживить бы её. Хотя бы до восьмого. Оживить… оживить. Сидел он с одним типом, который хвалился, что может мертвеца оживить. Каких только психов за решеткой не держали. Но он был земеля, даже с одного района вроде как. Потому Левин над ним смеялся чуть меньше, чем остальные. По крайней мере, время от времени даже кивал его россказням. Его и отправили сюда за то, что он тёток гипнотизировал, и те потом все свои сбережения ему отдавали. Как же его звали? Там, за колючкой, нет имен, одни погоняла. Левин там был Лёвой. И это ещё повезло. А этого Чудобесом называли. Такой назойливый, прилипчивый. Смотрит на тебя черными сальными глазками, улыбается гаденько, и кажется, что ты весь уже измазался в чем-то липком. Его местные особо не обижали, вроде как побаивались. Зеки народ суеверный. Но и не любили, Левин был единственными его свободными ушами. А присесть на них Чудобес любил. Мог часами говорить не останавливаясь. Причем, вовсе не о своих подвигах, что привели его сюда, нет. Это, как он говорил, для заработка. А вот для искусства он занимался иными вещами. Выход в астрал, войны там с другими магами, призывы древних демонов и, конечно, оживление мертвецов. Левин слушал это, воспринимая как пересказ книжки какой-то или фильма. Иногда, правда, надоедала ему эта лапша, и он спрашивал, если ты, мол, такой могучий маг, почему здесь оказался? На это Чудобес улыбался ещё гаже, и отвечал, что пути Тёмного Логоса неисповедимы. Расстались они в итоге не то, чтобы друзьями, но контактами обменялись. Левин, конечно, звонить ему на воле не собирался. Наслушался этих россказней с запасом, до смерти точно хватит.

Но сейчас, сидя по соседству с трупом матери, Левин все больше уповал на Чудобеса. Чем больше водки вливал он в себя, тем больше начинал верить. Когда в бутылке осталось грамм 150, Левин достал старый кнопочный телефон и стал лихорадочно искать в книжке заветный номер. Так, вот он. Левин даже записал его Чудобесом. Интересно, как его зовут здесь, на воле? Впрочем, не важно. Левин нажал кнопку вызова. Трели, и голос баборобота: «Извините, набранный номер не существует». Снова вызов. Снова то же самое. Да что такое?! Что же так не везёт? Может… может он сам её оживит? Ведь Чудобес рассказывал во всех красках. Как надо расставить черные свечи, нарисовать… пидограмму или, как там её. Произнести слова. Он сможет! Сможет! Но где взять свечи? Да ещё и черные. Как рисовать эту херню? А слова? Они-то не русские. И даже не латынь. Хотя в конце вроде он говорил уже по-нашему: «Восстань». Левин снова оказался в ванной. Он затряс тело, которое уже окоченело. Морщины разгладились, после смерти мать, как будто помолодела.

— Восстань! Восстань! Восстань! – орал Левин, тряся тело. Но это не помогало.

— Тук-тук… — неожиданно сказал вкрадчивый голос. Левин бросил тело и вскочил в ужасе.

— У тебя тут не заперто… Можно я войду? – продолжил голос.

— К… кто это? – спросил Левин тонко, словно ребёнок. Он не хотел выходить из ванной, этот голос пугал его гораздо больше мертвого тела.

— Не узнал? Ты же мне звонил…

Чудобес? Но как… как он?

— Это не так важно – ответил голос, словно прочитав мысли Левина, — главное, что я здесь. Можно войти?

— Входи…

— Вот и чудно.

Чудобес через мгновение возник возле Левина. Он вошел так незаметно, так бесшумно, что казалось, что он втёк в комнату, подобно тёмной жиже. Внешне он стал шире лицом, на пухлых пальцах появились золотые перстни. Но его черные глазки блестели так же гадко и масляно. Чудобес улыбнулся.

— Вот… — сказал Левин, разводя руками.

— Вижу. И сочувствую твоему горю – ответил Чудобес, улыбаясь ещё шире, — Но это всё можно исправить! Помнишь, я тебе рассказывал…

— Да! Сделай… Пожалуйста…

— Сделаем в лучшем виде. Но тебе, пожалуй, лучше этого не видеть.

Левин охотно кивнул. Он, готовый ещё пару минут назад сам проводить обряд, сейчас не хотел бы оказаться рядом. Какой-то жутью веяло от Чудобеса, особенно когда он перестал улыбаться.

— Посиди пока на лавочке, во дворе. Я тебя позову.

И Левин послушно вышел, за ним выскочил напуганный Шишел. Когда он выходил, Чудобес потянулся, хрустнул переплетенными пальцами и радостно сказал:

— Так-с, приступим!

Во дворе было пусто. Дети ещё в школе, прочие на работе. Старушки тут почти вымерли, его мать была одной из последних. Левин уселся на лавочку. Окна его квартиры выходили во двор.

— А вообще я мог бы и комнату сдавать – подумалось ему.

Но было уже поздно. Чудобес завесил его окна шторами. Ветер во дворе играл сухими листьями и фантиком от конфеты, как ни в чем ни бывало. Может, это все Левину привиделось? Но из открытой форточки на кухне выходила легкая дымка и доносилось какое-то бормотание на непонятном языке. И вроде в ответ на эту чудобесову околесицу слышался другой голос, низко-утробный. Левин поежился.

Когда начало смеркаться, окно на кухне открылось. Улыбающийся Чудобес поманил его рукой. Левин поднялся на негнущихся ногах обратно. По всей квартире мерзко пахло жжеными спичками. Но других следов обряда Левин не заметил. Чудобес стоял в ванне с закатанными рукавами. Он мыл руки, тщательно намыливая каждый палец и напевал себе что-то под нос.

— Чудно, все очень чудно вышло – радостно сказал он Левину.

— А она…

— Здесь она, родимая, куда ж ей деться. Идите сюда, мадам!

Открылась дверь кухни, и Левин увидел мать. Она была без одежды, старческие груди свисали на живот. Пепельно-седые волосы закрывали лицо, так что не было видно глаз.

— Идите, идите, не стесняйтесь. Все, так сказать, свои!

Мать сделала несколько неуверенных шагов. Так могла шагать кукла, а не человек.

— Ну как? – спросил Чудобес, вытираясь старым махровым полотенцем, — у меня давно так чудно не получалось.

— А она…

— Говорить она больше не сможет. А в остальном вполне себе.

— А…

— Да, диета немного сменится. Теперь только мясо, теплая кровь… свежие мозги!

— Ч…что?!!!

Чудобес расхохотался, так что слезы выступили.

— Видел бы ты своё лицо! Умора!

Отсмеявшись, он сказал:

— Пошутил я. Кормить тем же, чем и до… этого неприятного инцидента.

Левин снова хотел спросить, но Чудобес, видимо, читал его мысли:

— Платы не надо. Я же говорил тебе, это настоящее искусство! Оно не продается.

— А…

— Подвох? Типа, как при сделке с Дьяволом?

Левину оставалось только кивнуть. Чудобес снова расхохотался.

— Милый мой, посмотри вокруг! Нам всем не повезло родиться вот здесь! Что может быть инфернальней? Хуже, чем жить тут, я даже придумать не могу!

И Чудобес вытек из квартиры. Левин даже не слышал шагов на лестничной площадке. Он остался один на один с матерью. Та смотрела на него своим пустым взглядом, от которого его пробирала жуть. Левин с содроганием взял её за руку. Пульс не прощупывался. Вернувшийся Шишел вздыбил шерсть и зашипел.

Надя, как и положено пришла восьмого, сразу после обеда. От неё пахло ванильными сигаретами и ментоловым освежителем дыхания. Она ничего не заподозрила, даже несмотря на то, что мать так и не смогла расписаться. Левин давал ей ручку, а она роняла её на стол. Левина накрыл очередной приступ кашля.

— Может, в больницу надо? – сочувствующе спросила Надя. Непонятно только, о ком из них она говорила.

В ответ на это Левин безнадежно махнул рукой. Он сам расписался за мать, Надя пересчитала деньги и положила на стол. А потом ушла, оставив после себя лёгкий флёр из ванили и ментола.

Левин посмотрел ей вслед, потом на деньги и стало легче. Он усадил мать на единственный целый табурет и стал кормить с ложечки яйцом всмятку. Она послушно причмокивала, поглощая жидкий желток.

— Будем жить – сказал ей Левин, вспоминая Надины блестящие глаза и пухлые, почти детские щечки.

Мать отозвалась низким утробным звуком.

Мечты сбываются

На кухне синим цветком горел газ. Вкусно пахло пельменями, которые варил отец. Вера любила смотреть на эти синие огоньки, и вообще сидеть на кухне. Здесь всегда так тепло и уютно. Она сидела на табурете у плиты и завороженно смотрела на синий с оранжевыми проблесками огонек. Было хорошо, тем более с ней была её единственная подруга, вязанная фея по имени Венди с голубыми волосами и пуговками-глазками. Одна пуговка коричневая, другая желтая. Это подарок от тёти Насти, единственного в этом мире человека, с которой Вере было хорошо и спокойно. Она жила в другом конце города, вся её квартира украшена рюшечками, вязанными игрушками, комнатными цветами. Ещё у неё жило две кошки, одна черная, вторая рыжая. Тётя очень любила вязать, хоть и не была старушкой. А её кошки лежать и лениво играть с клубками шерсти. С тётей было всегда интересно разговаривать, и даже просто гулять по парку. Вера хорошо помнила тот день, когда тётя подарила ей Венди.

— Феи… они повсюду! – говорила тётя.

— И на деревьях?

— И на деревьях.

— И в лужах?

— И в лужах.

— И на небе?

— И на небе, и под землей… Весь мир полон волшебством! Любая мечта всегда сбывается.

Но мама свою младшую сестру не любила. Если бы она услышала этот диалог, наверняка бы презрительно скривилась и сказала бы что-то вроде:

— Замуж тебе давно пора…

Или:

— Не учи ребенка всяким глупостям!

А потом была бы нудная лекция, о том, что тётя Настя шутит, в самом деле нет никаких фей. А чтобы мечта сбылась, над этим нужно много работать. Но к счастью, в тот день им с отцом надо было поехать за город по каким-то делам, и мама, с ворчанием и недовольством, оставила Веру на свою сестру. Это был лучший день в жизни девочки за последний год. Но потом пришлось долго за него расплачиваться. Мама не упускала возможности сказать какую-то гадость о сестре или Венди.

— Мягкие игрушки – сплошная антисанитария – говорила она.

Или:

— Страшная такая. И растрепанная. Совсем как Настя. Наверно хочет, чтобы моя дочь выросла такой же.

Или:

— Что ты все время её носишь с собой? Тебе что, она дороже родной матери?

И все в таком духе. Вера давно заметила, что мама, замечая в ней что-то плохое, объясняла это похожестью на тётю Настю. А все хорошее, на себя.

— Вечно витаешь в облаках! – говорила часто она, — надо всегда жить здесь и сейчас. А то вырастешь и будешь, как твоя тётя. Ни мужа, ни детей, ни работы нормальной. Выглядит, как чучело…

Это она так говорила о чудесных разноцветных дреддах тёти и множестве фенечек на руках.

Но, к счастью, мамы пока не было дома. Можно было сидеть на кухне с Венди и смотреть на синий газовый огонёк, пока отец залипал в смартфоне. Раньше, до того, как в её жизни появилась вязанная фея, Вера тоже мечтала о смартфоне. Тем более, из-за этого над ней все смеялись в классе. Но мама была категорически против.

— Ты и так не от мира сего! А с гаджетами вообще тебя в реальность не вытянешь!

И Вера так и ходила в школу с древним кнопочным телефоном. Впрочем, мама очень не любила, когда папа чересчур им увлекается. Потому, он имел возможность побыть наедине со своим телефоном дома, лишь в моменты, когда мама ещё не вернулась с работы. Она работала начальником ЗАГСа, и ей часто приходилось задерживаться. И Вера была рада, когда мама приходила поздно.

— Пап, а пап… — спросила Вера, не отрывая взгляда от огонька, — а откуда берется газ?

Отец тяжело вздохнул. Он не очень любил общаться с дочерью, всякий вопрос был ему в тягость. Особенно когда он залипал в смартфоне.

— Тебя, что, в школе не учат? – протянул он с недовольством, — газ из трубы берется.

— А в трубу он откуда попадает?

Отец снова вздохнул.

— Из-под земли попадает. Пельмени сварились. Ты с кетчупом будешь или майонезом?

Вера с Венди выбрали кетчуп, для себя папа выбрал и то и другое.

Огонек погас, отец не любил зажигать свет, потому кухню сейчас освещали проезжающие по двору машины, и светящийся экран его телефона. Синий цветок больше не горел. Но он продолжал гореть перед мысленным взором Веры. Газ берется из-под земли. А под землей тоже живут феи. Может быть, точно такие же, как Венди, с голубыми волосами, в которых иногда проскакивают оранжевые всполохи. Они летают, кружатся, сталкиваются друг с дружкой, словно множество маленьких синих огоньков. Это наверно очень красивое зрелище…

— Вера! Ты где? Спишь, что ли?

Это пришла мама, Вера так увлеклась своей фантазией, что даже не заметила этого. Отец уже спрятал свой телефон и теперь вздыхая, гремел посудой в мойке. Мама зажгла на кухне свет и особая атмосфера волшебства ушла.

— Оставь ты эту куклу! Что там с уроками?

— На завтра только русский – ответила Вера.

— Математику не задавали? Странно. Может, ты как всегда замечталась и не записала? Сейчас в родительском чате спрошу…

У мамы тоже был смартфон. Но, как она говорила, его она использует только по делу. А главным её делом был чат, тем более, что она возглавляла родительский комитет. Она работала начальницей и любила быть начальницей везде. И в школе, и дома, и даже на улице.

— Я же говорила! Две задачи задали! Сколько ты меня позорить будешь?

Вера посмотрела на Венди. Та непонимающе захлопала глазами-пуговицами.

— Чего молчишь?! Почему ты опять не записала домашнее задание? Сколько будет продолжаться эта безалаберность?!!

Вера опустила голову, и сильнее прижала к себе Венди.

— Так! – сказала мама, — дай её сюда!

Вера прижала куклу к себе сильнее.

— Дай её сюда – спокойно и с расстановкой повторила мама и протянула руку.

Вера замотала головой, на её глазах выступили слёзы.

— Да, чего ты? – тут не выдержал даже отец, обращаясь к матери.

— Не вмешивайся в воспитательный процесс! – жестко парировала мама.

Отец обиженно засопел и снова загремел посудой.

— Так ты мне дашь её или нет?

Вера вся сжалась, Венди испуганно прижалась к ней.

— Не отдавай меня ей… — еле слышно шепнула фея с голубыми волосами.

Но мама резко схватила и дернула так сильно, что Венди затрещала. Вера потянула на себя, снова хруст и голова куклы оказалась в руках мамы. Венди в руках матери смотрела растерянно своими глазами-пуговицами. Тело её вздрогнуло и обмякло. Вера замерла, не веря своим глазам, а потом разразилась таким потоком слёз, какого её родители никогда не видели. В мире вокруг неё, словно отключился звук, она не слышала, что кричала ей мать, взмахивая оторванной головой феи. Вокруг стало совсем темно, словно отец опять погасил свет на кухне.

Когда звук вернулся, мать по-прежнему ругалась, правда в этот раз с отцом:

— Не лезь, ты не знаешь ничего! Сейчас все дети повернутые! Вот Алена, мама Эльвиры недавно рассылку в чат кидала! У меня аж волосы дыбом встали!

— Курица, твоя Алена…

— Сам ты курица ощипанная! Ты послушай, что пишут! У детей появилась игра… «Голубая фея». Им прям там инструкции дают. Ты понимаешь, как это опасно!

— Ты хочешь сказать, что Настя ей ту самую голубую фею подбросила?

Вера уже знала, что такое ирония, и умела её различать в интонациях папы.

— А кто её знает, что там в её чучельной голове твориться! От таких людей всего можно ожидать!

— Она же твоя сестра!

— А ты чего её защищаешь? Что, нравится? Так и иди к ней жить!

Отец в ответ сказал нехорошее слово, Варя снова заплакала, в мире снова темно.

Она не помнила, как прошел оставшийся вечер. Лишь когда пришла ночь, погас свет и стало совсем тихо, Вера вернулась из пучины горя в реальный мир. Мир, в котором было так неуютно и больно. Родители уже спали. Мать дышала ровно, отец протяжно храпел. Глаза Веры чесались от слез, во рту было сухо. Она тихонько встала и пошла на кухню. Налила воды из чайника, остановилась, борясь с соблазном зажечь синий газовый цветок. Но постояв немного, не решилась, вдруг мама проснется. Этого Вера совсем не хотела.

Вода была на вкус кисловатой. Вера подошла к окну, но там было темно. Огромные ряды панельных многоэтажек смотрели на девочку пустыми темными глазницами. От их пустого взгляда было жутко, Вера хотела привычно прижать к себе Венди. Но её больше не было. Девочка едва не расплакалась от чувства холода и пустоты.

— Вера… — услышала она тихий шепот, — Верааа…

Девочка вздрогнула. Венди иногда говорила с ней. Её голос был немного похож на голос тёти Насти. Но тёти точно не могло быть здесь среди ночи.

— Вера… загляни в мамин телефон – тихо сказала Венди.

— Зачем? – дрожа тихо прошептала в ответ девочка.

— Почитай про ту игру… Это единственный способ… снова быть вместе…

Вера тихо прокралась в родительскую спальню. Мама и папа спали как обычно, отвернувшись друг от друга, натянув до предела одеяло, каждый в свою сторону. Мамин телефон лежал на тумбочке у кровати. Девочка шла, стараясь ступай босыми ногами, как можно бесшумнее. Вся, обмирая от страха, она схватила телефон. Но ладони, на которых выступил пот, подвели её. Тяжелый черный телефон выскользнул из них и упал на пол. Вера замерла от ужаса. Отец перестал храпеть, что-то жалобно пробормотал и повернулся на другой бок. Мать недовольно дернула одеяло на себя, почти обнажив папин волосатый живот. Но вскоре они задышали ровно, отец снова начал выводить ночные рулады носом.

Вера, не чувствуя рук и ног, нагнулась и подняла телефон. Потом выскочила прочь, стараясь не шуметь. Несмотря на то, что у неё никогда не было своего смартфона, она умела им пользоваться. Она нашла родительский чат и долистала его до того места, где мама противной отличницы Эльвиры прислала правила игры «Голубая фея». Теперь Вера знала, что делать.

Вера снова была на кухне. Согласно инструкции, надо тщательно закрыть все окна и форточки. А потом выпустить на свободу синий газовый цветок. Только ни в коем случае не зажигать. Просто отвернуть все конфорки на максимум и произнести волшебные слова.

— Фея, фея голубая, мягко в воздухе порхая, приходи ко мне играть, будем вместе мы летать.

И так три раза. В кухне приятно пахло газом. Вера представила себе, как квартиру наполняют сотни невидимых голубых огоньков. Она тихо вернулась к себе, уютно завернулась в одеяло. Она теперь знала точно, что любая мечта может сбыться, стоит только сильно-сильно захотеть. Перед её закрытыми глазами танцевали, сталкивались, порхали голубые огоньки. Они смеялись так беззаботно, что Вера почувствовала необычную легкость. Она тоже была феей, у неё тоже были голубые волосы и прекрасные ажурные крылышки. Она кружилась в воздухе, держа за руки Венди, а та смотрела на ней своим карим и желтым глазами. В них плясали лукавые искорки. А внизу, под ними в темноте расцветали сотни волшебных синих цветов, среди их лепестков то тут, то там вспыхивали оранжевые всполохи.