Память моя в камнях, сложенных горой
Первая часть. Маленькая Викуля
Просыпаешься. Вместо окна тоннель.
В нем деревья шумят,
Как магнитная лента с вальсом.
Далеко-далеко, за просветами дней
Мама вертит веретено,
А котята играют с пряжей.
На крыльце, будто колокол добрых вестей,
Напевает бабуля о крае родном и прекрасном
Слышно, как старая Жучка скребется в дверь,
А Викуля в песочнице клад зарывает…
Я проснулась. За окнами май и деревья
Шелестят, как магнитная лента с вальсом.
Это грустно, когда тридцать лет пролетели.
В детстве кто-то за мной присмотреть остался…
Глава 1. Ольга, опять твоя девчонка!
— Ольга! Смотри, девчонка опять в галошах на босу ногу!
Бабушку хлебом не корми — дай на кого-нибудь поорать, покритиковать. Вечно она недовольна чем-то, а уж если что не по ее, так и сожрать живьем может. Так мама говорит. А я, четырехлетка с воображением шире мировоззрения, сижу и представляю, как провинюсь и бабуля поедать меня начнет с головы. Бррр!
— Ольга! Где тебя носит? Дите с утра неумытое!
Мама злится на бабушку, злится на меня — малолетнюю грязнулю. Иногда ночью она плачет тихонько в подушку. А я лежу рядом, шепотом прошу кого-то в ковровом узоре, чтоб мама не плакала и никогда меня не бросила.
— Мам, а если меня украдут, ты будешь плакать?
— Глупости не болтай!
Но я не обижаюсь. Раз мама сказала, что глупости — значит глупости.
Мама всегда была моим кумиром — самой красивой, самой умной. В четыре года мне это казалось самым важным. Не помню, что бы меня кто-то приласкал, приголубил, похвалил когда-нибудь, но я почему-то этого и не ждала — мне достаточно было того, что мама самая красивая и самая умная.
— Опять твой басурманин прикатил! Нашла бы уже себе нормального русского мужика!
— Мам, ну так ведь у тебя-то был нормальный русский и что? Где он? Сгорел!
Я долго думала, что дед действительно сгорел в огне — может, в печку упал? Или оступился, когда картошку запекал в костре? Огонь, он красивый — так и хочется в руки взять, но мама не разрешает близко подходить.
— Ольга! Ахмеду своему скажи, чтоб приехал в субботу — я баню истоплю. Да пусть посмотрит бак на крыше — протекать начал.
Папа мой — на все руки мастер. И баню построил нам, и крышу шифером покрыл, и телевизор починил не раз. А уж какой красивый! Бабушке он нравится только когда нужно что-то починить, а так он для нее нехристь и басурманин.
Папа приедет на белой копейке, весь в белом — в белом спортивном костюме, в белых кроссовках. Они с мамой сидят на скамейке за двором — он курит, а она с него глаз не сводит и говорит тихо-тихо. А папа вдруг как подскочит, как схватит меня, как закружит, заливаясь смехом. И мама с ним вместе смеется. Только с папой мама и смеется.
— Ольга! Девчонка весь день не емши — разбаловала, ишь ты, холодец она не любит!
Мама опять злится — то ли на бабушку, то ли на меня. Она приходит с работы, уставшая, голодная. Ей бы песенку про медведя-шатуна спеть, убаюкать. Но я не пою — вдруг это опять глупости. Мама молча ест бабушкин холодец. А мне, пока бабуля не видит, вручает горбушку белого хлеба, намазанную сливочным маслом и смородиновым вареньем. Наливает чай из вишневых веток. Мы молча едим. Слышно только мои причмокивания горячим чаем.
Поели. Мама моет посуду, умывает мое, перепачканное вареньем, лицо. Я стою на табуретке и вдыхаю ее запах — запах летней травы и зеленых яблок...
Бабушку давно не видно. В летней кухне тишина и покой. Складка между маминых бровей расправилась, мама почти улыбается.
— Мам, а дед Степан когда придет к нам жить обратно?
— Не знаю, бабушка в этот раз уж очень обозлилась на него.
— А чего она обозлилась-то, он же хороший? Конфеты мне покупает.
— Хороший... Пропил папкин газовый ключ.
Папкой мама называет деда, который сгорел. А дед Степан — это уже бабушкин второй дед. Дед Степан очень любит меня и балует, за что регулярно получает от бабушки.
Однажды дед катал меня и соседских ребятишек по улице на железной тачке. Нам было весело, а вот деду стало не до веселья, когда бабуля увидела «этот цирк». Она развопилась на всю улицу, что, мол, у тачки дно итак хлипкое, а ты еще в ней чумазых киргизят катаешь.
Бабуля очень не любит коренное население нашей страны. А дед любит. Он вообще всех детей любит — и своих, и чужих. Скорее бы дед Степан вернулся — бабушка тогда его ругать будет, а маму не будет. Деда я люблю, но маму люблю все же больше. Да и не плачет дед Степан по ночам в подушку. Только храпит очень громко.
— Ольга! Индюки разбежались — давай ловить!
Индюки — это самые страшные существа. Я их больше бабули боюсь. Однажды индюк загнал меня на дерево и не отходил, а мне писать очень хотелось. Изъерзавшись на ветке, я кувыркнулась прямо в канаву с водой и получила потом от бабушки по мягкому месту за розовое платье, которое так и не отстиралось. Бабушка и маму отругала. А мама всё рассказывала мне про соседскую Маринку, которая как куколка всегда — нарядная, чистенькая, по деревьям не лазит, в канаве не купается. Так мне и не поверили, что это все индюк виноват, а я не хуже какой-то Маринки. У маринкиной бабули поди и индюков-то нет!
— Ольга! Вика твоя опять кота топила в тазике — всю расцарапал!
Мама молча мажет меня каким-то кремом. Она-то знает, что никого я не топила. Кота ведь тоже мыть надо — не только меня.
— Мам, а почему все дети в садик ходят — их мамы что ли не любят?
— Глупости не болтай!
И тут мне тоже срочно в садик захотелось! Если все это глупости, значит их мамы любят, а моя меня — нет. Надо исправлять!
И отдали меня в садик. И забрали на третий день, потому что бабуля пришла вечером за мной, а меня и нет нигде. Когда я обнаружилась в шкафчике с клубничкой, бабуля отругала всех в этом садике и сказала, что сама получше присмотрит за ребенком. И забрала меня.
В тот вечер я впервые сидела у бабули на коленях и она мне показывала огромный фотоальбом с черно-белыми фотографиями. Рассказывала какая у меня мама умница и красавица была — хорошо училась, путешествовала. К ней принцы заморские сватались...
— Пока папку твоего не встретила — нехристя-басурманина. Уух, бородатый бармалей!
Тогда-то я и поняла, что каждый раз, когда бабушка маму ругает, ругается она не из-за моих проделок, не из-за маминых промашек, а из-за моего папы, который заморским принцам дорогу перебежал…
Глава 2. О дружбе девочки и ветра
В детстве я много времени проводила у дедов. Так мы именовали пару бабушки и дедушки. Так как с садика меня поперли за то что сбегала, а мама работала сменами, приходилось оставлять меня им. Иногда мы переезжали со съемной квартиры к дедам на несколько месяцев, потому что зарплату маме задерживали и аренду платить становилось нечем.
Пока сверстники были в садике, мне было скучно и я придумывала себе развлечения. Тихого часа у меня не было с трех лет, поэтому весь день, если не ходила хвостом за дедом, который был мне лучшим другом, я куковала на чердаке или в огороде. Поедала клубнику и щавель, рассматривала цветы в палисаднике, втыкала на муравейник под черешневым деревом, собирала гусениц с капусты. Гусеницы были данью муравьям и курам, чтобы те меня не кусали и не клевали. Часами могла сидеть на каком-нибудь дереве, разглядывая листочек или кусок коры.
Зимой я смотрела телевизор, сидела у узорного окна, рисовала домики с дымком из трубы и громко вздыхала о скучной зиме, подражая дедам. Конечно, были и веселые дни, когда мама наконец-то высыпалась и отводила меня покататься с горки на санках. Или на пакете с горячей гавайской красоткой. Но такое коллективное веселье мне светило только зимой да по выходным. Летом же, по большей части, развлекать себя приходилось самой, так как взрослые были в делах, а дети — в садике.
И вот, тополиный пух, жара, июль! Мне пять лет, мне скучно, мне необходим вкус приключений. Привычная среда обитания изучена вдоль и поперек, не радуют муравьи и гусеницы, клубника какая-то безвкусная. И трава не такая зеленая, и названия цветов из бабушкиной клумбы выучены. В общем, тлен, мрак да и только. Но если маленькая Викуля желала развлечься, она находила способ сделать это!
Пока деды копались в огороде, я улучила момент и усвистела вверх по улице в «богатый конец», как называла его бабушка. Там жили преимущественно зажиточные семьи, которых бабуля люто презирала, обзывая «кулаками». Дед и мама прекрасно ладили с этими семьями, потому что мама когда-то училась с их детьми в школе, а дед нет-нет да и делал для них черную работу — огород вскопать, крышу подлатать, сарайчик подновить, камин сложить. Дешевое съемное жилье в нашем поселке сдавалось в верхней части, поэтому каждый день, пока мы жили отдельно, мама водила меня к дедам через этот «богатый конец» и было редкостью не получить от богатых теть и дядь, редкую на нашем столе, шоколадную конфету или кусок вафельного торта. А еще они держали загляденье каких красивых и дрессированных породистых собак — чихуахуа, лабрадоров, алабаев.
Перелезть через высокий забор и уйти в известном, но не очень, направлении — что может быть более приключенческим? Летний день был знойным даже для наших широт, на улице было тихо и безлюдно. Дойдя до поворота, я не нашла ничего интересного и многообещающего. Разве что попытаться изловить сверчка, который стрекочет на всю улицу и наверняка мешает людям, отдыхающим от жары?
Побродив по пыльной обочине, я наткнулась на скамейку под кустом сирени и присела в тенечке, чтобы поразмыслить о своей одинокой судьбинушке. На другой стороне дороги росла целая аллея старых тополей, которые снабжали пухом всю округу и казались мне настоящими великанами мира деревьев (про секвойи я узнала гораздо позже из иеговистского журнала «Пробудитесь!»). Тополя лениво поблескивали глянцевыми листьями и шумели тихонько, будто тоже устали от жары.
Внезапно поднялся сильный ветер, разметал тополиный пух и пыль с обочины, заткнул громкого сверчка. Я разлеглась на скамейке, глядя в небо, которое стремительно заволакивало серыми тучами. Застревая в кронах огромных тополей, ветер создавал невероятный шум, который даже в сильный ураган не был таким оглушающим в нашем плодовом саду. Тополя шумели листьями, скрипели необъятными стволами и звонко гремели ветками, создавая волшебную и тревожную симфонию.
Я наслаждалась буйством природы и вспоминала о том, что когда была младше, то думала что ветер создают тополя. Откуда взялась такая ассоциация история умалчивает, но помню как была удивлена, когда мама объясняла мне, что соседский тополь рухнул и завалил бабушкин забор из-за сильного ветра. Значит ветер — это не то что можно увидеть или потрогать, но он сам может потрогать всё что угодно? Для меня тогда всё вокруг стало одушевленным — и люди, и растения, и дождь, и облака, и земля.
Меня так впечатлил концерт тополей и ветра, что захотелось познакомиться с ними поближе. Я встала со скамейки и перешла дорогу. Ветер продолжал трепать мои волосы и деревья, будто усиливаясь. Должно быть это закончится дождем, думала маленькая Викуля. Успею ли я добежать до дому? Да как-то и не хочется домой. Я подошла вплотную к одному из тополей, подняла лицо к кроне и поздоровалась с деревом. Дух захватило от величия деревянного исполина и моей собственной смелости. Осмелев еще больше, я поздоровалась и с ветром. Так вышло, что ветер внезапно утих, оставив слабое шелестение в кронах тополей. Мое воображение знало что делать дальше! Казалось, что он, безголосый, приветствует меня в ответ, тихонько перебирая мои растрепанные волосы. Такой внезапно теплый и ласковый, как кошка. Или сонные руки мамы, под боком у которой я сворачивалась калачиком, когда она отдыхала в саду под яблоней в свои редкие выходные.
— Идем домой, хватит тут шуметь. Ладно?
Конечно, он мне отвечал — легкими порывами, подталкивая в спину. Вот это приключение! Вот это новый друг! Я попрощалась с тополями и зашагала по пыльной дороге в сторону дома. По дороге я разговорилась с новым другом, рассказывая о том какой глупой была в три года, когда думала что ветер — это танец тополей. В ответ ветерок будто по-доброму посмеиваясь, кружил пыль под моими ногами вместе с пухом и листочками.
Подойдя к дому, я услышала бабулино громогласное и тревожное «Вииика!» и бросилась к калитке. Внезапно прямо перед моим носом калитка распахнулась и я вбежала во двор, даже не прикоснувшись к ней. Не раз я открывала ее на бегу, торопясь, но в этот раз ее открыл для меня мой новый друг, который не спрашивает позволения войти — он везде свой. Бешенный восторг от случившегося заискрился перед глазами. Я поблагодарила друга, захихикала и побежала к бабушке. Она спросила с кем это я там разговаривала и не дед ли пришел с «шабашки». Мне вдруг захотелось сохранить в тайне новое знакомство. Я ответила что повторяла стишок, который мы учили с дедом накануне.
С тех пор у меня появился еще один лучший друг. Он помогал мне мести двор, сдувая листья куда надо по моей просьбе. Но иногда, конечно, дурачился и приходилось уговаривать. Я любила дождь и часто просила ветер нагнать дождевых туч. Помнятся, конечно же, только удовлетворение просьбы. Я так же могла часами сидеть на дереве или на чердаке. Но уже разговаривая с ветром на серьезные темы, а не тупо разглядывая листочки или облака.
Он был отличным слушателем, отличным помощником и хорошим другом. А главное — всегда был рядом. Наша дружба была секретом, который я берегла до сих пор. Даже узнав больше о природных явлениях, я хранила веру в то, что была избранна ветром.
Став старше и услышав в каком-то сериале о том что одинокие дети заводят воображаемых друзей, я только усмехнулась — в моем случае друг не воображаемый, а самый настоящий. Никто ведь не сможет возразить мне и сказать что ветра не существует?
Глава 3. Как меня в детстве пчелы чуть не сожрали
Папа часто возил нас, своих четверых детей, на природу: то в лес, то в горы, то на озеро. Хоть мы и жили в деревне, рядом с речкой и прудом, с видом на горы и поля, было интересно исследовать новые места.
Однажды папа повез нас с братом на пасеку к своему другу. Предгорья Ала-Тоо, дикие травы, шум речушки, пьянящий воздух и медовые соты! Мммм! Тогда я еще любила мед.
Отойдя от главной истории, скажу, что где-то двумя годами позднее я выпила поллитра свежего меда через соломинку и было мне весьма не очень. Но на момент поездки на пасеку это был медовый рай!
У папы дома тоже было два улья и мы имели представление о роях пчел, озабоченных своим тяжелым трудом.
Правда, в этот раз что-то пошло не так.
Мы с братом резвились на травке, собирали цветы белого клевера, топали босиком по мелководью, бросали камни в речку, ловили стрекоз. И тут мне взбрело в голову пойти к папе, который пил домашнее вино с дядей Борей. Они сидели под тентом за небольшим ручейком. Чтобы к ним попасть нужно было перейти ручеек и целую батарею ульев, стоящих в два ряда. Ну, я и побежала между ульями размахивая руками, крича что-то про большую синюю стрекозу…
Жгучие жала впились в мое тщедушное тельце, казалось, одновременно и со всех сторон. Стопы, щеки, шея, спина, ноги, руки, зад и даже затылок будто приложились к раскаленной сковороде. Что вы можете знать про ад, если вас не кусали пчелы за причинное место?
Мать моя женщина! Как я взвыла! Как я давай этих сволочей отгонять! Ну вы понимаете, да, что пчелы тоже увидели во мне адовую угрозу и атаковали еще стремительнее. Папа не сразу сообразил что именно случилось. Когда до него дошло, что я не исполняю танец раненого папуаса, а отбиваюсь от черно-желтых убийц, он спокойно подошел, взял меня под мышку и понес к речке.
Я орала, как резанная. Пчелы все не отставали, жаля вместе со мной и папу. А папе-то что? Он радикулит пчелами лечил!
Когда воинственные насекомые отстали, я уже походила на переспелую айву — такая же светло-желтая и вся в каких-то наростах. Все тело горело, я ревела в голос, а папа меня успокаивал, едва сдерживая смех. Тут подоспела мама, которая траву на горе собирала. Как приличная мать, она сначала поржала вместе с папой над моим видом, а потом раздела и посадила в речку. Стало легче.
Брату разрешили намазать меня грязью в лечебных целях. Сначала он прикалывался, а я обижалась. Но вдруг поперла развлекуха — мы начали обкидываться грязью. И теперь я стала похожа на грязную жабу…
Родители говорят, что это было мерзко. Я уже не помню, как оно все заживало, но укусы помню как сейчас.
Когда меня привезли домой опухшую и грязную, бабушка чуть не отлупила родителей тапком за то, что допустили такое.
— Ребенок мог ведь саллергичить и помереть! — орала она на все село.
А дядя Боря все за пчел переживал, мол, стрессанули, бедные. И сделал вывод: дети — зло, а тупые дети — двойное зло!
Кстати, странно, но пчел я даже после такого не боюсь.
Глава 4. Про дедушку и внучку
Я не знала маминого отца — он умер до моего рождения. Знала папиного, но не общалась с ним. Зато у меня был самый лучший дед Степан — бабушкин сожитель.
Он меня из роддома забирал, он со мной сидел, когда мама на работу вышла из декрета. Брал с собой «в райончик» — пенсию получать. Мы заходили в кафе «Буратино», себе он брал бутылку пива и граненый стакан прихватывал, а мне — лимонад и сливочное мороженое на развес, в хрустящем вафельном стаканчике. В кафе были столы для взрослых и для детей. Дед сидел со мной за детским столиком в виде красного мухомора, на таком же красном стульчике. Такой широкий, высокий, в синей кепке, в синем брючном костюме, с поджатыми коленками и стаканом золотого пива. До сих пор помню, как он несет меня домой на руках, маленькую, чумазую, уставшую. Я обнимаю его за шею и едва не засыпаю. От него пахло махоркой и цитрусовым одеколоном — до сих пор помню этот запах.
Я называла его «деда».
— Деда, сказочку расскажи! Про девочку и Бабу-Ягу!
И он рассказывал. Усаживал меня на свои большущие колени и очень интересно вещал о приключениях маленькой Викули… Иногда мне даже казалось, что это он про меня рассказывает. Подозрительно похожей эта Викуля была на меня! Красное платьице в белый горох, красные сандалики, Викуля все время убегала куда-то со двора и была у нее собачка Белка, прямо точь-в-точь, как у меня!
Бабушка ругалась, что дед много времени со мной проводит и слишком балует. А он отмахивался и доставал из внутреннего кармана пиджака леденец — в красивой обертке с золотым ключиком, весь в крошках табака, пахнущий цитрусовым одеколоном. Вот это было счастье!
А еще большим счастьем было кататься в железной тележке от погреба до картофельных грядок!
Дед окончил всего четыре класса, но был мастером на все руки — и рисовал, и вырезал по дереву, и все что угодно починить мог, и строил, и ремонты дома затевал, все у него получалось. Я помогала ему забивать гвозди, красить заборы, крыть крышу, копать картошку. Мама придет с работы, а я уже сплю во дворе на лавке под навесом, а дед что-то паяет рядом за столом или курит. И мама ругалась, что с утра на мне была белая маечка и розовые шорты, а теперь я вся непонятного цвета, чумазая и в одном носке… Дед пожимал плечами и отвечал:
— Дети!
Зимними вечерами мы сидели в натопленной кухне, рисовали Чебурашек и домики с трубой и котом в окошке, лепили из пластилина крокодила Гену… Крокодил Гена, вот кого дед мне напоминал всегда! Он очень любил детей, а меня больше всех, даже больше родных внуков, играл со мной очень увлеченно, как большой ребенок, придумывал развлечения, занимал непоседу. С ровесниками я не играла, поэтому дед был моим лучшим и единственным другом.
Когда я пошла в школу, дед помогал мне делать домашние задания. У меня никак не получалось вывести цифру «9» — дед меня научил правильно ее писать. С ним я учила стихи его любимого Пушкина. Еще летом, как стемнеет, мы забирались на крышу и считали звезды, деда говорил:
— Вот как перестанешь их считать, значит выросла уже!
Он никогда меня не ругал, терпеливо все объяснял. Да и ругать-то не за что было — лет до семи я была его хвостом, все делала с ним вместе.
Когда они с бабушкой разошлись, мне было лет десять. Он ушел жить к сыну-пьянчуге, увял на глазах. А однажды сын так его избил, что тот больше не поднялся с постели и так и умер.
Я еще долго забиралась на крышу по ночам и ревела, скучала, глядя на звезды, но уже не пыталась их сосчитать… Казалось, что с дедом ушло и мое детство.
Глава 5. Про сметану и крокодилов
Однажды мама пошла за сметаной к соседям. Засиделась она там. Уже стемнело, мамы нет.
Мне четыре года.
Бабушка сериал смотрит, ей не до меня. Решила я, что кто, если не я? Кто, если не я, маму спасать пойдет? Может она крокодила встретила — мой самый страшный кошмар детства — и он ее украл или, хуже того, съел? Самой страшно, но я держусь. Там же мама, ее же спасать надо! Ну и пошла я следом. Ну как следом…
Топографический критинизм, видимо, еще с тех пор во мне сидит крепко. Шла-шла, шла-шла — нету ни мамы, ни крокодилов. Только машины носятся по дороге. Мама учила по сторонам смотреть, когда через дорогу идешь. Конечно, мне самой еще не доводилось этого делать! Выдохнула и ка-а-ак побегу! Ну ничего, живая.
Иду-иду, иду-иду… Подходит ко мне какой-то усатый-бородатый дедок и говорит:
— Деточка, а ты не Степанова внучка-то?
А я своим детским умишком думаю вслух:
— Что еще за «нестепанова»? Дед, я маму потеряла, не видишь! Щас как дам в лоб, — почему-то я всем, кто меня бесил, так говорила.
И пошла дальше, деловая.
Дед поржал и следом пошел. Как ни уговаривал — не шла я с ним. Тогда он меня заверил, что моя мама Оля на улице Ленина в гостях. Про улицу Ленина я слышала, далеко-о-о это. Ну, говорю, пошли тогда.
И отвел меня хитрый дед Дворчук к деду Степану моему. Я как обрадовалась, разревелась, рассказала, что маму крокодилы украли, а я ищу ее уже неделю!
Дед в ужасе. Меня в охапку — и к бабушке. Они с бабушкой поссорились и дед на тот момент жил у сына.
Прибежал, давай орать на бабулю, мол, дите неделю шарашится, а им и дела нет! Поругались. Помирились пять раз. А тут и мама прибежала, которая меня по всему селу искала — всех на уши поставила. Отлупить меня грозилась, но обошлось — крокодилы мои ее разжалобили.
А соседи те, со сметаной, через дорогу жили — курице перелететь!
Глава 6. Дьявол в дет… в детях
Когда мне было пять лет, мы с мамой переехали в новый район и у меня появилась подружка Юля. Она была старше на два года, но тем не менее в нашей с ней маленькой компании верховодила я. Юлька была не только старше, но и больше меня в три раза. Она все время что-то жевала и соглашалась со всем, что я говорила и делала. Сокровище, а не подруга для властной и настырной меня!
Юлька была немногословной, но за мной на край света готова была идти. Мы вечно делали всякие глупости и шкодили. Никакие опасности нас не пугали! Я была генератором адских идей, а Юлька вечно отгребала, потому как была старшей и маленькую Викулю учила глупостям не сусветным. Но Юлька не отчаивалась и сразу после хорошего нагоняя бежала жаловаться мелкой подружайке, и снова вступала в сговор с самим Сатаной.
Время было совсем простое, постсоветское. Тем более жили в деревне. Родители нас, малолетних, выпускали на улицу, особо не переживая. А мы пропадали с утра до вечера по всяким стройкам, рощам, на канале или на карьере. Шатались по соседним улицам в поисках приключений.
Я всегда была самой младшей в дворовой компании, поэтому с малолетства пропадала со всеми детьми с улице — всегда находились няньки для меня и мама особо не волновалась о том, что я могу убиться, упав с дерева. Или сломать ногу на стройке и умереть в мучениях.
Так вот, Юле моя мама тоже доверяла и отпускала меня с ней в соседний двор — «покачаться на качельках». Мы запасались бутерами с маслом и смородиновым вареньем и… и шли мимо качелей. Почему-то бутеры с маслом и вареньем стимулировали мой мелкий мозг на выдумку какой-нибудь очередной фигни типа прыжков с «парашютом» в виде большого пакета… Юлька, кстати, с первого раза руку и сломала, прыгнув с крыши гаража вместе с моим воплем «Полетели!».
Был еще опыт с выработкой иммунитета на крапивные «укусы». Слова «иммунитет» я не знала тогда, но верила, что если человека отхлестать с ног до головы крапивой, он «заживет» и больше реагировать не будет на эти самые «укусы». Юля потом дня четыре не выходила на улицу, ибо волдыри от моих профилактических работ были жестоко расчесаны и еще неделю прижигались зеленкой. Да, крапива была самой животрепещущей темой моего детства.
Так же Юльке приходилось пить воду из арыка, потому как я где-то услышала, что арык — это маленькая речка, которая из гор течет, а бабушка говорила, что вода из горных рек очень полезная. Ну, в общем, я Юльку от глистов лечила!
Еще мы были героями Черемушек — нашего деревенского микрорайона. Ибо Юля по моему наущению разбудила алкаша, спящего в палисаднике, ударом бутылки по его голове… Долго нам пришлось бежать от него — алкаш оказался не слишком быстрым, но выносливым, собака. А еще он оказался нашим соседом — дядей Геной. В итоге за урон дяде Гене мы получили не от него самого, а от родителей, конечно.
Жаль, что через несколько лет Юлька уехала в Германию.
А может и не жаль. Сейчас у нее старый богатый муж, классные дети и воспитанный лабрадор. А я до сих пор сама Сатана…
Глава 7. Про грушу и орех
Когда я была маленькой, мне казалось, что орешина в огороде у бабушки влюблен в грушу. Между ними было метров десять и грядка с чесноком. Мое окно выходило как раз на эту грядку. Ночами мне чудилось, что орех вырывает корни из земли и идет к груше прямо по чесноку, а мощные корни его извиваются по-осьминоджьи.
Каждое утро я вскакивала и со страхом и надеждой бежала к окну, чтобы посмотреть не стоят ли они теперь рядом… Он такой большой, широкий, ветвистый и она такая стройная, высокая, прямая.
Почти четверть века прошла, а они все так же стоят в десятке метров друг от друга. И роняют он — орехи, она — груши. Но мне уже не хочется пересадить ее поближе к нему. Как и не мечтается уже, чтобы папа с мамой были вместе…
Глава 8. Про борщ
В детстве я не любила борщ. А дед очень любил! Бабушка постоянно варила борщ из петуха. Она работала на птицефабрике и петухи у нас не переводились.
Я ужасно боялась расстроить бабулю, а еще больше боялась получить от нее нагоняй и поэтому молча ела ненавистный борщ. Дед как-то догадался о моих мучениях и сдал меня с потрохами! Наехал на бабушку, мол, ребенок давится, не хочет, а ты заставляешь. На что бабуля обиделась и перестала варить борщ.
И пошла у нас полоса домашней куриной лапши! Которую я любила не больше, чем борщ. Пораскинув мозгами, я украдкой намекнула деду, что лапша мне тоже не особо-то заходит. Рассчитывала, что бабушка сдастся и будет готовить мое любимое шорпо без ненавистной капусты, а из домашней лапши — молочный суп. Но не тут-то было!
Дед запротестовал, опять сдал меня бабушке и они решили не кормить меня вообще — что найдешь, то и ешь! Меня устроил такой расклад. Я питалась хлебом с маслом и смородиновым вареньем — благо смородину мама заготавливала ведрами!
Когда мама узнала, что деды решили морить ребенка голодом, был скандал. Почувствовав безнаказанность, я заявила, что бабушкин борщ невкусный. Мне досталось от мамы скакалкой по заднице так, что борщ стал на удивление хорошо заходить, а куриная лапша и того лучше!
Ненавижу по сей день супы. Ну кроме грибного. Но к чему это я? Можно же было просто сказать бабуле, чтобы капусту мне не клала или оставлять ее на дне. Так нет же!
Бабушка очень вкусно готовила. Пельмешки, грибной суп, запеканки, оладьи, цыплят табака, булочки с повидлом, шкварки, каши. А какие салаты зимние! Взрослой стала — поняла, что было проще наварить борща на неделю и не убиваться у плиты каждый вечер после тяжелой работы. А один-два раза в неделю готовить что-то «поизысканнее».
Вот я бессовестной была!
Глава 9. Дяденька с душой шестилетки
Когда я училась в первом классе, мама привела к нам на обед парнишку лет семнадцати — мне он тогда дяденькой показался. Кое-как одетого, в сланцах. А весна только-только началась!
На обед был грибной суп и пончики с повидлом. Ели молча, но неловкости не было — будто каждый день вот так вместе обедали. И у меня никаких вопросов не возникло к этому парню или к маме.
После еды мама полезла искать ему батину одежду в антресолях, а меня погнала уроки делать.
Мы с ним вдвоем остались в зале.
Парнишка сидел на диване и разглядывал мою коллекцию игрушек, висящих на стене и торчащих из коробки, а я сидела за столом и пыталась делать уроки. Мама выдала ему одежду и пошла мыть посуду. Он переоделся в ванной и подсел ко мне за стол. Я не растерялась и молча дала ему карандаши и тетрадь. Он начал усердно рисовать горный пейзаж. Мама периодически заглядывала в зал.
Когда я сделала уроки, то переместилась к игрушкам. Они у меня были лишь для красоты, но тут решила показать, что я с ними играю таки. Он присоединился.
В итоге мы до темноты сидели у коробки с игрушками и молча изображали какие-то сцены из головы — драки между совой и хомяком, дружбу крокодила и Барби. Почему-то он молчал. И я не говорила. Мы мычали, изображая диалоги игрушек.
Когда стемнело, мама накормила нас жареной рыбой и проводила его. Больше мы с ним не встречались.
Бабушка, когда узнала, что мама в дом приводила «киргизского идиота» — такой скандал был! Всякое могло случиться, парнишка был верзилой побольше нас с мамой вместе взятых. Но мы с ним будто на одном уровне были. В плане интеллекта.
Как оказалось, это был внук односельчанина, которого из-за проблем с развитием родители сдали в интернат, а дед забрал к себе. Мальчик даже в школу не ходил. Мама встретила его, сидящим на скамейке у нашего подъезда, и разговорила.
Говорил он плохо, но ма узнала из диалога, что он поссорился с дедом и ушел из дома. Ночевал на скамейке и в подъезде, замерз и проголодался. Моя мама очень сердобольная.
Он не вызвал неприязни, как это бывало у меня при каждом знакомстве с людьми. Я будто знала, что этот дяденька с душой шестилетки на порядок лучше всех моих одноклассников, которые то и дело кого-то обижали, чтобы самоутвердиться.
Иногда думаю — где он теперь. Есть ли у него игрушки. Или кто-то, кто бы молча с ним посидел…
Глава 10. Операция «Щенки»
— Викуля, ты почему с детьми не играешь?
— Они меня не любят…
— Почему бы это?
Но вы знаете, что была у меня подружка Юлька…
В общем, как-то раз решили мы… Ну как мы. Я решила залезть в кочегарку. А это, надо сказать, была громадная, огороженная трехметровой стеной, территория с двухэтажным зданием и здоровенной железной трубой. Она отапливала весь наш сельский микрорайон из десяти многоэтажных домов. Зимой кочегарка гудела и дымила, и притягивала меня сколько себя помню. Летом она не работала, из людей там тусил только перманентно пьяный сторож.
В общем, потащила я Юльку на очередное дело — покорять кочегарку. Мы обошли кругом неприступные стены, нашли дерево, растущее прямо у стены, перелезли по нему на ту сторону, а там!!! А там такая постсоветская сказка! Все заросшее, стекла в здании повыбиты, горы угля и золы во дворе. И, такой манящий, такой прекрасный, холм чистого желтого песка. Песочница моей мечты! Я такое только на картинках видела за всю свою шестилетнюю жизнь!
Пока Юлька стояла на шухере, я восседала, возлежала и купалась в этой сокровищнице. Надо отметить, что план перетаскать хоть в карманах эту кучу песка на добрых пять тонн во двор моего подъезда родилась не сразу, но родилась.
Детский умишко, простимулированный созерцанием прекрасного, шуршал и скрипел шестеренками…
Эврика!
Я заявила Юльке, что нам срочно нужно разобрать стену за «вон теми кустами», сделать подкоп и перетаскать драгоценный песок. Когда мы начали оглушительно громыхать камнями о старый огнеупорный кирпич, не сразу, но раздалось хриплое «Ëпвашумать!». Через секунду мы увидели сторожа, едва передвигающего ноги, НО с ружьем наперевес!
Ужас от увиденного подкинул нас на какие-то ржавые железные лесенки, сложенные кучей у стены.
Юлька провалилась одной ногой в какую-то железную трубу и, конечно, застряла.
Я была дико прыгучей в детстве. Кое-как цепляясь за осыпавшиеся местами кирпичи, я взобралась на стену, решив уже было бросить Юльку на произвол судьбы. Но увидела страшную картину по ту сторону…
Соседский мальчик восьми лет доставал из коробки слепых щенков и со всей дури бросал о стену…
В долю секунды я спрыгнула обратно, схватила огромный булыжник и снова полезла по груде железяк. Но не успела.
Сторож схватил меня за воротник и стянул на землю. Я ревела и орала, хватала его за рукава, вырывалась и царапалась. Тогда он схватил меня за плечи, поднял перед собой на вытянутых руках и встряхнул так, что искры из глаз посыпались.
— Ты чего верещишь? Я вас через калитку выведу, — прогремел сиплый голос и на меня пахнуло едким запахом перегара и махорки.
Я ему пытаюсь на своем детском картавом языке объяснить: там массовое убийство происходит! Мужик меня не понимает — то ли спьяну, то ли рассказчик с меня так себе. В итоге, с горем пополам, он понял о чем речь, отпустил меня и пошел на улицу. Я — за ним, на ходу подбирая булыжники.
Подходим к пацану, а он, падлюка безжалостная, улыбается нам! Сторож офигел от увиденного еще похлеще меня. Аккуратно подошел к мелкому извергу, да такую затрещину ему залепил, что аж щенки посыпались из коробки. Щенков всего три штуки осталось.
Пацан завозмущался, взятый за ухо крепкой рукой сторожа, а я кинулась собирать визжащих собачат в подол. Схватила коробку, за хвостики сложила в нее жертв детского садизма.
Сторож так орал на пацана, что в ушах звенело. Схватив его за шиворот, потащил к родителям.
Тут я вспомнила про Юльку, смекнув подспудно, что она мне понадобится для рытья могил. Поставила коробку-гроб у стены в кустиках, чтоб не спер никто, и понеслась домой. Вручила трех щенков маме и, не успев вывернуться, застряла дома на допросе ибо была испачкана собачьей кровью и изучалась на предмет открытых ран. Теряя время, я рассказала маме, что это не кровь вовсе, а вишня. В итоге я помыла ноги, мама осмотрела меня еще раз и отпустила во двор. Да, надо добавить, что кочегарка прямо через двор от нашего дома была — недалеко.
Я прошмыгнула в открытую калитку и понеслась к Юльке.
Она просто сидела, застряв своей пухлой ногой в трубе, и ждала меня или кого-нибудь еще. Крепкие нервы у нее были. Вытащить ногу мы так и не смогли — она уже распухла и начала синеть. Тогда я решила полить ее водой и намылить мылом. Мама так кольца с распухших пальцев снимала. Пришлось бежать за водой и мылом.
Но не судьба…
Сторож вернулся и поймал меня опять. Я ему сбивчиво рассказала, что мне кутят хоронить надо, а Юлька, дура, застряла в трубе, и я бегу за мылом, чтобы вытащить ее. Мужик протрезвел, наверное, — ржет, не может, слезы утирает.
Пошли мы вместе Юльку спасать. Но уж больно ее нога прижилась в трубе — никак не выходила. Тогда сторож вытащил Юльку вместе с трубой из кучи металлолома и понес к родителям. Я смекнула, что мне сейчас, как организатору преступления, несдобровать — еще, чего доброго, маму подключат. Я шустро шмыгнула в другую сторону, а мужик забил на меня — понес Юльку домой. Прямо как принцессу! А я пошла искать лопату.
Лопату я не нашла, как вы догадались, наверное. В общем, пришлось орудовать куском арматуры, найденным у ворот чьего-то гаража. До вечера я копала яму на окраине чьего-то огорода, у соседей из частного сектора.
Выкопала. Но коробка туда не помещалась, а щенки уже запашились вовсю. Тогда я постелила на дно ямы лист лопуха, вывалила щенков на него, прикрыла сверху еще одним листом, закопала связала крестик из палочек и воткнула цветы сурепки рядом.
Миссия выполнена!
Домой я пришла вся грязная и получила за это от мамы. За Юльку не получила — она меня не сдала. Сторож почему-то тоже.
Еще неделю я играла сам-на-сам, потому что Юлька сломала ногу. Сломала ногу и даже не вскрикнула! Сейчас-то я думаю уже, что это от того, что труба ее косточки фиксировала, вот они и не болели. А может и болели. Но Юлька ж была Терпинатор.
Через время меня поймал тот пацан, назвал ябедой и… и получил по яйцам. Позже оказалось что его родители были заводчиками алабаев, а щенков их дворняжки хотели задавить, потому как некуда их было девать. Пацан решил угробить их сам — все двенадцать штук. Выжили трое.
До сих пор помню этих милых щенков — карамельного цвета, с белыми лапками и с белыми кисточками на поросячьих хвостиках.
Пацан этот продолжает дело родителей — разводит алабаев. Красивых, больших, холеных. Забыл про меня, наверное, уже, урод.
Глава 11. Вы знаете что такое «мистраль»?
У меня в детстве был старый журнал для бух. учета, синенький такой. В него я вклеивала вырезки из журналов «Пробудитесь!» и «Сторожевая башня». Очень мне нравились фотографии и статьи на тему всяческих ботаник, астрономий и прочих географий.
Школьная библиотека со старыми книгами без картинок меня уже не впечатляла и я пустилась во все тяжкие.
Надо добавить, что в 90-е эти журналы носили по дворам и бабуля накопила довольно внушительную кипу. А когда журналы в коробке, что стояла в углу предбанника, кончились, я пошла на собрание свидетелей известной секты с одной целью — урвать этих журналов. Но их выдавали строго по одной штуке на руки. И не удивительно! Дед вон из этих журналов самокрутки крутил, а бабуля баню растапливала.
Первое разочарование, связанное с образованием… Горели они, кстати, так себе.
Когда меня спрашивают откуда и зачем в моей голове хранится столько ненужной дизайнеру информации, я вспоминаю первую страничку моего сборника юного натуралиста. На ней красовалось корявое деревце, стоящее на груде камней и загогулистым шрифтом было написало «Мистраль — искусный архитектор ландшафта».
Очень много научных фактов и теорий было прочитано из этих журналов. Первым делом я уяснила, что в последнем абзаце обычно «продают» Иегову и отрывки из библии, и что за факты это принимать не обязательно. Теперь я немного играю в маркетолога и горжусь тем, что просекла фишку продавцов бога еще в девять лет! Сама бывает, пользуюсь таким подходом.
А мистраль — это холодный северо-западный ветер, дующий с Севенн на средиземноморское побережье Франции в весенние месяцы…
Глава 12. Трудное детство милосердной девочки
Я в детстве не играла с куклами. Да даже с плюшевыми игрушками не играла. Мне больше нравилось, сидя на дереве или в песочнице, мастерить куколок из листьев, палочек и фантиков.
Тем не менее, глаза у меня были завидущими и мне всегда казалось, что у моей двоюродной сестры Ксюхи игрушки самые лучшие, милые и красивые. Со своими я играть не хотела, а когда ходила в гости к тете, каждый раз покушалась на эти полки в ксюхиной комнате, заставленные куклами и мягкими игрушками.
Ксюха сама шила им одежки и содержала в чистоте. Мои же лежали кучей в коробке из-под старого советского пылесоса — пыльные, замызганные и «голые». Нет, не потому что я была неряхой (хотя я была), а потому что когда мы жили у бабушки, она не разрешала игрушки держать дома. И тем более на полках раскладывать! Говорила, что они только пыль собирают.
Моя коробка с добром стояла во дворе, под старой железной койкой.
Там, где бабушка жила, детей было не много. Ко мне приходила моя единственная подружка — Вика. Я была вынуждена играть с ней в куклы, потому что мама мне однажды наказала давать Вике мои игрушки, поскольку у нее не было своих.
Шли годы. Ксюха выросла из своих игрушечных богатств и раздала их… мне! Я была счастлива. Хоть и не играла с игрушками. Они отправились в большой холщовый мешок, заботливо сшитый бабушкой. Мешок отправился не под койку, а в деревянный сундук в летней кухне.
Игрушки почти все были новыми, красивыми и чистенькими. Но был среди них один медведь… такого мерзкого вида. Коричнево-зеленоватого цвета, плешивый, потертый, без глаза, с помятыми ушами и с жопой, заштопанной толстыми белыми нитками.
Мама предложила выкинуть его. Я же смотрела на него и мне хотелось плакать — так сердце сжималось. Он был такой жалкий, скорбный и убогий… И я пожалела его. Постирала, зашила жопу коричневыми «невидимыми» нитками, разгладила уши, пришила новые зеленые глаза-пуговицы и распушила одежной щеткой его жидкий плюш. Он стал более приглядным, но все равно остался убогим.
Мне было жаль его.
Он сидел на полке в веранде — бабушка почему-то разрешила. Проходя мимо, я смотрела на него и мне становилось грустно. Я брала убогого подмышку и шла играть с ним. Из жалости.
Все смеялись над моим медведем. У него не было имени и не все в нем даже медведя узнавали. Мне было стыдно играть с таким убожеством, когда в холщовом мешке покоились крутые немецкие куклы, белоснежные медведи, пушистые коты и белые лошадки в яблоках. Но я ничего не могла с собой поделать. Было до боли жаль это страшное нечто… И я с ним играла.
Много лет спустя, моя дочь нашла этого медведя в ящике со старыми игрушками. Ксюхины уже от моих и не отличались. Дочь прониклась жалостью к убожеству и чуть не прослезилась. Я быстренько убрала его на чердак, с глаз долой. Не могу я позволить себе бередить сердце в моем-то возрасте!
Глава 13. Как я чуть дезертиром не стала
«Сперли мы однажды пистолет у соседа-мента. Ну как мы — я…»
Так начинается самая страшная история моего детства.
Летний полдень. Птички поют. В тени абрикосового дерева прохладно. Листва шумит.
Болот-байке приехал на обед на своей красивой белой девятке. Венера-эже его встретила. Они сидели на скамейке у подъезда и щелкали семечки.
Мы с Юлькой притаились в палисаднике, охотясь на стрекоз, которых должна была постигнуть участь быть зажаренными над горящими спичками, свистнутыми Юлькой с кухни, и быть съеденными Юлькой же, дабы установить вкусовые качества сего деликатеса. Но не об этом сейчас. Хотя, надо признаться, стрекоз Юлька все же отведала, но позже.
Так вот, дядя Болот был очень дородным дядей и имел привычку очень громко разговаривать, ибо хреновый у него был слух. Не составило труда стащить у него из кобуры пистолет. Очень тяжелым, собака, оказался и я его Юльке поручила. Не знаю, зачем он нам был нужен — мы не придумали, когда тащили его. Ну, я не придумала.
То что мы в живых остались, наверное, говорит о том, что пистолет заряжен не был.
Поигрались, полюбовались. А отдавать как же? Это же милиционер! Он же нас в тюрьму посадит!
Тут у меня созрел план: Юлька старшая — пусть отвечает! А мне недосуг — у меня послеобеденный сон по расписанию. Но не тут-то было!
Счастливый случай помог мне не сделаться дезертиром. Байкеша уже через минут пять весь в мыле выскочил из подъезда, красный и злющий. Разорался громче обычного.
Я и сама взмокла со страху!
Пока дядька отвернулся и орал в противоположную от нас сторону, осматривая двор, Юлька деловито завернула пистолет в лист лопуха и положила на скамейку. Дядьку чуть инфаркт не свалил, когда он повернулся. А мы, оглядываясь, уже перелезали через забор у другого подъезда и неслись в заросли сирени, чтобы спрятаться.
Вот так вот Юлька проявила себя. Я после этого случая еще больше уважать ее стала!
Жаль, Юлька уехала в Германию. Хотя, ей, наверняка, не жаль…
Глава 14. Как я в детстве вредителем была
Пересмотрела недавно все части Звездных воин. Как в первый раз!
Почти ничего не отложилось, оказывается. А в детстве даже отлично игралось по сюжетам фильмов, а порой и без!
Я всегда почему-то была Дартом Вейдером. Не давали мне героем побыть! Брат женька был Ханом Соло, его друг Ванька — Люком, моя подружка Вика — Леей, а ее братик Ромка — Чубаккой. Штурмовиков, магистра Йоду и прочих мы представляли, так как не было лишних детей на их роли. А во время лютых сражений Йодой, например, был тутовый пень, а Кеноби — бетонный столб, с привязанной к нему палкой.
В основном мы сражались на световых мечах без всяких там сценариев. Бывало даже, что Лея сражалась с Чубаккой, а тутовый пень — с Ханом Соло. Но как же было интересно и весело!
С утра и до темна мы пропадали на улице, увлеченные такой ролевухой детского пошиба. Мастерили пистолеты, латы, космические корабли и световые мечи. Дедушка даже покрасил наши с братом обструганные палки! Брату — синей, а мне — коричневой заборной краской. А рукояти обмотал черной изолентой.
О том какого цвета были мечи, и даже Магистр Йода, в кино мы даже не подозревали — телевизор был черно-белым!
Из картофельных мешков делали плащи, но однажды…
Однажды я увидала у мамы в чемодане с тканью отрез черного шелка! Понимаете, да, как мне досталось за его использование?
Ни черного плаща для Дарта Вейдера, ни черного платья для мамы! Она просто спрятала, изувеченную ножницами, дорогую ткань.
Я тогда страшно обиделась — ни себе, ни людям! Что за мать?
Ну ничего, старый бабушкин темно-синий халат тоже отлично подошел.
И вот однажды по телевизору передали новость: где-то разбился самолет! Уж не знаю как эта история родилась вообще, но мы пошли за речку — искать космический корабль с космическими сокровищами!
— Наверняка там будут и настоящие световые мечи, — думала я.
— А если настоящий Хан Соло еще жив и ждет моей помощи? Он сможет научить меня управлять Соколом! — думал брат.
Он не мог выговорить слово «тысячелетний». Да и мы тоже. Называли известный транспорт просто Соколом. Брат поделился со мной своими чаяниями позже, а что думали Люк и Лея, когда шли за Дартом Вейдером, я так и не узнала. Есть подозрение, что они просто шли. Шли за своим отцом…
Я скучала, но не слишком.
Нас не было полдня. Полдня нас искали всей улицей, пока кто-то из соседских детей не проболтался о том, куда мы пошли. Дети эти позже были преданы анафеме и не допускались не только посмотреть на наши игрища, но и даже просто так. Их нарекли предателями и больше не доверяли.
Мы с мамой тогда жили у бабушки, а брата привозила мамина сестра — на каникулы. Брату досталось от деда, а мне — от мамы, а потом еще и от отца. С отцом был долгий разговор.
— А если бы этих детей украли цыгане? Тебе бы было стыдно, ведь это ты их повела бог знает куда!
Мне не было стыдно. Сомневаюсь, что мне было бы стыдно, даже если бы всех этих детей реально украли цыгане. Мне не давала покоя мысль о том, что корабль-то так и не был найден! И световые мечи могут достаться кому-то другому. Тому, кто будет поумнее и выйдет на поиски раньше. Не после обеда, а с утра!
Понимаете, да, за что мне досталось уже на следующий вечер?
Ни тебе световых мечей, ни «Тысячелетнего сокола»! Еще и домашний арест впаяли. Хотелось у предков спросить:
— У вас что, космические корабли с космическими сокровищами в детстве не падали?
Ну что за люди эти взрослые!
Глава 15. Как я маме замуж выйти не давала
Был у мамы когда-то давно друг — геолог. Димой его звали. Вернее, Димой звала его только я — малолетняя вредина. Все остальные звали ДмитриМихалыч. Он был очень уважаемым человеком. Очень уважаемым, но не мной. Для меня он был прямым конкурентом моего папы.
Соплячка тогда не понимала, что папа-то папой всегда будет, а вот мужем… Маминым мужем уже никогда. Я верила в их с папой нерушимую любовь и всякого, посягающего на нее, ждала пытка моим испепеляющим взглядом и хамством.
Чего только этот Дима ни делал, как только ни пытался угодить мелкой сволочуге. Он часто бывал в Германии и из каждой поездки привозил мне здоровенную коробку сладостей. Тогда это была мечта всех детей. Немецкие вкусняшки с необычными игрушками!
Я все это демонстративно отвергала. Конечно, подстраховавшись заранее, сделав вид что вот-вот соглашусь принять дань. Дима видел мои колебания и оставлял коробку в прихожей на тумбочке, рассчитывая на милость «сударыни», как он меня называл. Конечно же после его ухода коробка была оккупирована мной по полной программе!
Мама улыбалась, спрашивала почему мне не нравится ДмитриМихалыч. Я говорила, что у папы борода красивее и чернее. Папа выше ростом! И у папы есть мои брат и сестренка. А Дима один.
Непоколебима была, в общем.
Со временем Дима стал приходить реже. Если раньше он, находясь в стране неделю-две, приезжал через день-два на пару часов, то теперь появлялся раз в пару месяцев и в квартиру не заходил. Без вкусняшек, конечно, было грустно, но без Димы и так было нормально.
Однажды, спустя много времени, он вдруг пришел с цветами и большущим свертком.
Это был мамин день рождения. Ей тогда 36 исполнилось. Мама попросила открыть дверь. Я долго не открывала. Он нервничал за дверью. Пришла мама, отвесила мне поджопник и открыла дверь. Он вручил ей цветы и сверток и поздоровался со мной. Долго что-то говорил маме. Она улыбалась, я злилась. Дима поздравил маму, отдал еще какую-то коробочку и ушел. Я оскорбилась. Где дань?
Больше Дима не приходил к нам.
А в той коробочке оказались образцы пород с этикетками-названиями и открытки — горы, горы зимой, горы летом, Альпы, Анды, Европа, Канада, Тибет, какие-то ледники, леса… До меня, до шестилетней дуры дошло — нет больше Димы. Всё, задолбался он к нам ходить.
Оказалось что мама сказала ему о том, что я отказываюсь его принять. И он попрощался навсегда.
Вернуть бы тот день! Может, мама стала бы самой счастливой женщиной…
Мы с ней всегда грезили горами — мама лесистыми, а я — скалами. Мы не упускали ни одной возможности поехать в горы. Благо, жили в горной стране! Я собирала камни, а мама травы. Я лазила по скалам, а мама лежала в траве на склоне. Всегда вместе. И если бы не маленькая стерва, у нас был бы третий, такой же, одержимый горами и путешествиями, человек…
Вспомнилось как однажды я увидела, что они стоят во дворе под дождем. Дима накинул на маму свой пиджак, приобнял за плечи и что-то рассказывал, улыбаясь, склонившись к ее уху. Наверное, про путешествия свои…
Спустя много лет ДмитриМихалыч звонил, спрашивал как мы. Он все так же ходил в горы и был одинок. Мама пригласила его в гости, но он отказался, сославшись на командировку.
Глупая, глупая Викуля…
Глава 16. Про спасение котиков
Было мне семь лет. Притащила я с очередного «дела» троицу котят…
Отойдя от сути, сообщу вам, что в нашем дворе жили мальчишки, которых я до жути боялась. Ничего плохого они мне не сделали и, возможно, даже не видели ни разу, но я приходила в ужас, когда мама выталкивала меня погулять или сходить в магазин. Они частенько сидели на скамейке у нашего подъезда и не попасться им на глаза было делом весьма непростым, а иногда даже и опасным. В общем, я была той самой засранкой, которая, симпатизируя мальчику вдвое старше себя, вытворяла всякую фигню: обливала водой, сыпала песок на голову прям с балкона, ломала шалаши и тырила модельки машин, забытые на скамейке.
Дабы они меня не спалили, возвращаясь домой, я карабкалась по дикому винограду на наш второй этаж и лазила через кухонную форточку. Бывало, ждала в кустах до ночи, когда ж они уйдут по домам. В общем выкручивалась, как могла.
В очередной раз я, пробираясь через кусты с пакетом хлеба, наткнулась на «живой» картофельный мешок, перевязанный шпагатом и висящий на дереве. Никаких звуков мешок не издавал, но легонько шевелился. Сначала я решила не лезть не в свое дело, но когда с треском свалилась с винограда и подумала, что привлекла внимание мальчишек, пришлось вернуться и отсидеть какое-то время в кустах. Мешок больше не шевелился и мне еще больше стало интересно что же там такое лежит.
Когда я попыталась снять мешок с ветки, из него донесся слабый писк — едва уловимый. Я подумала, что мне послышалось. Сняла его с трудом, но развязать не смогла. В нем было что-то мягкое. Я запихнула его в большой хлебный пакет с изображением гавайского пляжа и жгучей красотки, продела руки в «ручки» пакета и полезла домой. На этот раз получилось.
Дверь на балкон была заранее открыта и мне не пришлось лезть в форточку. Я вытряхнула содержимое пакета на кухонный стол. Как раз в тот момент, когда в кухню зашла мама, мешок зашевелился и завопил пронзительно и громко.
Мама в ужасе бросилась развязывать веревку — пришлось резать мешок ибо перевязали его знатно. Из мешка на свет появились три полуслепых котенка — рыжий, желтый и черный. Мы быстренько организовали им молочко из пузырька от Нафтизина, потом помыли с детским мылом, обсушили феном и уложили в коробку от жвачки «Love is…».
Было лето и школой заморачиваться не приходилось, поэтому я днем и ночью нянчилась с котятами. Когда детеныши полностью открыли глазки и начали ползать где ни попадя, пришлось для сооружения яслей пожертвовать моей коробкой для игрушек. Но мне было не жаль игрушек, которые мама бесцеремонно запихнула в мешок и убрала на антресоль — у меня теперь были живые кошачьи дети на руках!
Приходилось кормить их каждые час-два, в том числе и ночью, но оно того стоило. Я чувствовала себя супергероем.
Назвали кошенят Тиша, Миша и Пушок. Мы стали настоящими друзьями! Когда котята чуть подросли, я начала выносить их на улицу — на солнышке погреться, побегать по травке. Они были послушными, от меня не отходили, носились за веревочкой с перышком на конце, боролись друг с другом.
А еще они любили купаться со мной в ванне. Ну как любили — Мишка заходил в воду, барахтался, а остальные сидели у меня на плечах и лапками били воду.
Мне стало не до дурацких мальчишек из нашего двора, я больше не боялась их — я теперь серьезной женщиной была, с малыми детьми на руках!
Котята быстро росли, обретали черты характера, меняли мех. Тишка стал огненно рыжим и гладкошерстным, очень самостоятельным и серьезным котиком. Пух — обжора и лежебока — округлился и стал похож на ужасно лохматую желтую шпикачку. А Мишка — черный, с пепельным кудрявым животиком, сделался хулиганом и воришкой! Он тырил не только плохо лежащую еду, но и совершенно несъедобные вещи. Началось все с маминого золотого кольца… И мама прозвала его Цыганком.
Мамина пудреница пропала?
— Мам, я не трогала — ее цыгане унесли!
Носка не досчитались? Можно найти его в цыганском гнезде — на балконе, в старом бархатном пуфике. Однажды он даже моего пупса спер! Настоящий цыган!
Когда мои котятки выросли и занялись поиском невест, я уже не так много времени проводила с ними. Но мы по-прежнему дурачились с веревочкой с перышком на конце, купались в ванне и на четверых делили мороженое.
Самым любимым у нас с мамой оставался, конечно, Цыганок. Он был умнее братьев, крупнее, лохматее и обаятельнее. Что-то человеческое в нем было. С ним можно было поговорить по душам и он не только слушал, но и комментировал, рассказывал свои истории. Еще я научила его командам «сидеть», «лежать», «дай руку», «дай ногу» и «умри».
Я демонстративно выходила во двор со своим большим черным котом и устраивала цирк. Мальчишки восхищались котом и моим талантом дрессировщика. Я презрительно зыркала по сторонам, высокомерно отвечала на вопросы зевак и била их по рукам, когда они тянулись погладить Цыганка.
Так было, пока нам не пришлось переехать к бабушке. Бабуля не любила кошек. Мама раздала моих подопечных, не спросив меня. Благо, что раздала родственникам — я могла хотя бы навещать их…
Глава 17. Про козу Люську
Было мне лет одиннадцать, когда мама привезла с воскресного базара долгожданного «щенка».
Я увидела в окно, что она несет на руках белую собачку, обрадовалась, выбежала навстречу. А там…
А там коза! Помню, как расстроилась — я ведь собаку просила купить. А мне козу! Ну как козу — козленочка месячного. Мама определила ее на веранду, в коробку из-под телевизора.
Была ранняя весна, стояли морозы. Ночью я вышла пописать и увидела, что козочка скрутилась калачиком в коробке и жмется к старой овчине. Мне стало жалко ее.
Утром, ни свет ни заря, бабушка подняла крик.
— Совсем оборзели — скотину в постель уже тащат! Ладно коты, но коза!
Мама поругалась с бабушкой, но скотину разрешили в комнате держать, пока холодно, с условием, что я буду выводить ее по козьим делам.
Назвали козюлю Люськой.
Люська была смышленой козой. В доме не гадила, спала у меня в ногах, делала со мной уроки, ходила на поводке, как собачка, понимала некоторые команды, ела молоко с медом, хлеб и сено. Даже бабушка ее полюбила — связала ей безрукавку и шарфик.
Бывало, прихожу со школы, а бабушка у телевизора сидит вяжет и Люська спит на спинке кресла — у бабушки чуть ли не на голове.
Люська росла и росла, становилась неуправляемой. Рога у нее не выросли, за то скакала она знатно. По крылечкам, по подоконникам, по столам и стульям. И однажды запрыгнула в бабушкин сервант и разбила там к чертям весь бабушкин хрусталь… А получила за это я!
Тогда-то я и перестала дружить с Люськой. Она становилась взрослой козой, козой с характером. Все больше и больше шкодила, топтала бабушкины клумбы, жрала молодые побеги тюльпанов и роз, норовила забежать в дом и запрыгнуть на стол. Калитку в огород приходилось держать закрытой, двери в дом тоже.
Однажды я застала Люську скачущей по крыше бани… Я не представляла как она туда могла залезть, но маме не рассказала.
Все чаще Люська забиралась на баню, с бани на крышу дома, с крыши на орешину, а с орешины в огород. Оказалось ей не составляло труда вспрыгнуть на низкий карниз банного окошка, а с него выше — на крышу.
В итоге она добралась до улицы. Бодалась с собаками, гоняла маленьких детей. И однажды ее украли.
Я скучала, но не слишком.
Глава 18. Память моя в камнях, сложенных горой
Когда мы были маленькими, папа часто возил нас в горы — то на пасеку, то за травами, то просто на шашлыки. Чаще всего мы ездили в Белогорку (ущелье в Северном Тянь-Шане, Кыргызстан). Располагались на травке в ущелье у бурной речки. Мужики валялись на покрывалах, женщины готовили еду, дети носились за бабочками или бросали камушки в воду. А я, как и положено вечному отщепенцу, тащилась на гору, к своему излюбленному месту.
Лет шесть мне было, когда мы в первый раз приехали в Белогорку. Я увязалась с папой лезть на гору. Он, переживая, как бы его маленькая рукожопая дочка не покалечилась в пути, просто залез на огромный камень у подножия горы. Сидел там минут сорок.
Я лазила вокруг, рвала ромашки и зверобой, распихивала по карманам диковинные, на мой взгляд, камни, ловила жуков и тоже складывала в карманы. Когда заняться стало нечем, я решилась влезть на этот здоровенный обломок скалы, чтобы подоставать отца какими-нибудь дурацкими вопросами.
— А откуда камень? А зачем? А горы растут? А это вулкан? А это? А почему облака плывут туда? А почему то, а почему это?
Ну как обычно.
Залезла, уселась рядом на теплый лоб камня и… молчу. Не возникает у меня никаких вопросов!
Все каким-то мелким стало казаться, когда я посмотрела на небо, на ущелье, на свои тонкие ножки, свисающие с макушки огромной каменной глыбы. Казалось, что камень этот даже круче всех гор, что нас окружали — неподвижных и немых.
Камень тот будто живой был. Нет, даже не живой, а какой-то одухотворенный что ли. Много лет мы ездили к тому месту и неизменно было одно — я сразу шла за речку, к своему камню. Приветствовала его, гладила ржавый мшистый бок, влазила на его большую гладкую теплую спину и забывала обо всем. Бывало, ляжешь на спину, смотришь на облака, мыслей никаких нет, отдыхаешь — и так пару часов. Мои меня уже потеряют, а я будто две минуты здесь пробыла. Идешь в лагерь отдохнувшая такая, добрая.
Однажды, лет пятнадцать спустя, мы приехали на наше место. Давно не были. Я, как обычно, поспешила к своему камню. То, что я нашла разбило мне сердце.
Он раскололся на две части и кучу маленьких обломков, стал совсем обычным — не таким уж большим и величественным. Я поздоровалась, но мне ответила только моя память:
— А помнишь, Викуля, помнишь?
Память рассказала, как все было.
Я тогда расплакалась, залезла в расщелину, проревелась. Потом собрала всю мелочь, отвалившуюся от камня и затолкала в разъем. Села рядом в траву и услышала, как ветер завывает в этих камнях. Будто причитает, будто вот-вот заплачет… Будто это моя память, по осколкам собранная, не рада мне…
— Что же ты, Тори, наделала? Глупая, глупая Тори.
Вторая часть. Взрослая Тори
Все стало как-то безобразно не моим.
И цвет волос, и кожи цвет, размер груди.
В такие не свои смотрю глаза
Колодцы черных дыр, не видно дна.
И не моя судьба, и песня не моя
Что льется из не моего окна.
И не мои над крышами шумят дожди
И письма строчками роятся не мои
На фото пусто, нет на них меня
Живая оболочка, только не моя.
Все стало чьим угодно, только не моим
И цвет волос, и кожи цвет, и легких свист...
Глава 1. Про листья
Без трех зима на моих часах.
Листья падают так одиноко и жалобно. Кажется, им тоже страшно и тоскливо прощаться. Страшно падать, чтобы больше не подняться. Они лежат на газонах и тротуарах — в снегу и в ожидании чуда. Но чуда нет. Это лишь ветер дает им надежду. Они мечтают встретить новую весну. Верят этому ветру, что несет их неведомо куда, чтобы бросить наземь и похоронить под снегом на века. А потом будут другие. Миллиарды других, чьи жизни ветер так неумолимо таскает по волнам надежды. А вдруг? Вдруг они все же дождутся весны? Хотя бы с земли увидят небо и новые ростки жизни!
И вот я поднимаю с газона резной листок и несу его домой. Складываю в любимую книгу вместе десятками других таких же — пожелтевших или покрасневших. Они становятся частью моей жизни, частью моего прошлого и вечными свидетелями настоящего.
Иногда я достаю эти листья из книг и пытаюсь понять что-то важное, разглядывая замысловатый узор из прожилок и трещин. И кажется, что они еще живы и дышат, и мечтают возродиться, снова обрестись в природе.
Несмотря на сухость, хрупкость и цвет, для меня эти листья самые красивые, самые сильные и смелые, хоть и мертвые…
Мне хочется думать, что я, как эти листья, не просто так существую. Что однажды кто-то посмотрит на меня и поймет что-то очень важное.
Мне хочется верить, что все мы — листья в книге памяти. Что каждый из нас заставит кого-то понять что-то очень важное.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге