Пакет из-под хлеба

Глава 1

Сын узнал меня по ботинкам. Жилет я успел снять.

За минуту до этого я стоял посреди дорожки, придавив ногой совок, и заталкивал в него листья. Нижние прилипли к асфальту. На верхних ещё держались капли; когда метла попадала под них, вода брызгала в лицо. Дождь перестал лить ночью. Солнце обещали только к вечеру.

— Дяденька, можно?

Я оттащил совок. Мимо пробежала девочка в розовой шапке, за ней две другие, разговаривавшие на бегу. Потом мальчишки. У последнего на куртке болтался жёлтый брелок — маленькая утка без клюва. Клюв я сам отломил. В августе, когда пытался застегнуть Стёпкину молнию: схватился за утку и дёрнул. Клюв остался у меня в пальцах. Обещал купить другую.

До сарая было метров пятнадцать. Я скинул жилет, сунул под мышку и повернулся к кустам. Метлу держал второй рукой. Должно быть, со спины я выглядел как человек, который вышел в парк со своей метлой и теперь изучает клен.

— Пап?

Я обернулся.

Стёпка стоял на дорожке. Дышал ртом. Над верхней губой выступили капли, чёлка приклеилась ко лбу. Рядом притормаживал длинный парень с белыми наушниками.

— Ты чего здесь? — спросил я.

— Физра.

— А. Ну да.

У нас была прекрасная беседа. Я задал вопрос, на который и так знал ответ, сын подтвердил очевидное. Можно было расходиться. Длинный вынул наушник.

— Знакомый?

Стёпка посмотрел на жилет у меня под мышкой.

— Из нашего дома.

Я кивнул. Даже улыбнулся парню. Они побежали дальше. Утка ударяла Стёпку по боку. Я стоял, пока оба не скрылись за поворотом, потом натянул жилет через голову. Молнию на нём заело ещё до меня. Из-за сарая вышел Гена с пустой тачкой.

— Чего замер? Поднимай с той стороны.

Мешок мы поднимали вдвоём. В нём были вчерашние листья из канавы: чёрные, тяжёлые, сдавленные в мокрые пласты. Снизу текло. Гена подхватил мешок за дно, я взялся за горловину, и на счёт «три» мы перевалили его в тачку. Правая нога у меня хлюпнула.

— Опять? — спросил Гена.

— Да все нормально...

Он посмотрел на ботинок, но ничего не сказал.

В левом у меня был пакет из-под хлеба. В правом такой же пакет порвался утром, когда я вытряхивал камешек. Новых в сарае не нашлось: Гена принёс завтрак в контейнере, я — в фольге. Мешки для мусора были слишком толстыми. С ними нога в ботинок не входила.

Ботинки я купил весной, ещё когда подписывал договоры за стеклянным столом. Чёрные, с узкими носами, с такой гладкой подошвой, что первое время я скользил на плитке возле офиса. Продавщица предупредила: беречь от влаги. Я тогда сказал, что в офисе у нас не затапливает.

К концу сентября подошва справа отошла у носка. При ходьбе ботинок понемногу пил из каждой лужи. Всю прошлую неделю дождь шёл каждый день. Школьники занимались в спортзале по ту сторону ограды. В парк их впервые вывели сегодня.

Гена покатил тачку к воротам, а я достал телефон. На экране висело Стёпкино вчерашнее сообщение: «Ты когда вернёшься?» Под ним мой ответ: «К концу недели. Тут пока сложно».

Сложно было завязать мокрую горловину в перчатках. И держать спину, когда мешок оказывался тяжелее, чем ждёшь. Всё остальное я уже освоил. Я сунул телефон в карман и согнулся над совком.

Солнце всё-таки вышло к десяти. В парке разом обозначились паутины между прутьями ограды. Одна тянулась от барбариса к скамейке; я задел её плечом. С утра ветром нанесло новых листьев поверх тех, которые я не успел убрать вчера. Свежие были жёлтые, с красноватыми краями; старые, под ними, пахли прелым крепким чаем, который оставили в заварнике на несколько дней.

Я протянул метлу от бордюра к середине дорожки. Листья собрались в складку. Под ними лежал маленький, совершенно сухой участок асфальта.

— Пап.

Стёпка вернулся один.

— У тебя урок.

— Мы кругами бегаем.

— Ну так беги.

Он переступил через полоску листьев и подошёл ближе. На белой подошве его кроссовки блестела бурая вода. На утке осталось одно чёрное пятно вместо глаза. Я помнил её с двумя.

— Ты из Питера уже приехал?

Я поставил метлу к скамейке.

— Стёп, тут такая история…

— Когда?

По дорожке пробежала розовая шапка. Девочка повернула голову, Стёпка поднял руку, показывая на кроссовку, и присел. Пока она была видна, возился со шнурками. Потом встал. Узел остался тем же.

— Я туда не ездил, — сказал я.

— А зачем говорил?

— Не хотел вас…

Он ждал. Я потёр ладони друг о друга, хотя на них были перчатки.

— Временно всё это, — сказал я. — Понимаешь? Пока с работой не решится.

— А здесь что?

— Здесь подрабатываю.

Стёпка посмотрел на ряд завязанных мешков возле ворот.

— Долго?

— Вторую неделю.

Он стянул рукав на ладонь и вытер губу. Я отвёл глаза к воротам. Гена курил возле столба. Сигарету он держал между безымянным и средним пальцами: указательный у него не сгибался.

— Мать знает? — спросил я.

— Про что?

— Что… Ну, что ты сюда, ко мне вернулся.

— У неё работа, я не звонил.

Я провёл перчаткой по лицу. Щёку кольнул песок.

— Ты ей пока не говори. Я сам.

Стёпка кивнул слишком быстро. Поднял плечи, сунул руки в карманы.

— Ладно.

Он уже развернулся, когда я спросил:

— А чего ты другу сказал, что я из дома?

Стёпка остановился. Смотрел под ноги, на мои ботинки.

— Ты же отвернулся.

Справа, у носка, прилип жёлтый берёзовый лист. Он прикрывал щель в подошве. Я не стал его отдирать.

— Ладно, пап — повторил Стёпка. — Я побежал.

Я сказал «давай». Стёпка разбежался с места; метров через десять его шаги стали ровными. Утка больше не стучала. Он засунул её в карман. Я взял метлу и стал мести дорожку поперёк. Листья выходили за бордюр на землю. Потом я возвращал их на асфальт. Гена докурил, наступил на окурок и подобрал его.

— Слушай, — сказал я. — Мне бы сегодня пораньше.

— В среду отпрашивался.

— Знаю.

— Машина после обеда. Я мешки один не закину.

— Я на час.

— Ты и в среду на час.

В среду я сел в метро в половине одиннадцатого, в чистой рубашке поверх майки, пахнущей листьями. Девушка у стойки дважды попросила подождать. Потом вышел начальник отдела продаж, повёл показывать рабочие места. Оклада, как выяснилось, не было. Деньги — с первой сделки. Когда я спросил, через сколько она может случиться, он сказал: «Всё зависит от вас». Обратно я приехал к двум. Гена уже погрузил половину мешков. Вторую половину мы погрузили вместе. Он не спрашивал, как прошло, а я не рассказывал.

— После машины, — сказал Гена. — Если хочешь, сразу иди. Я тут сам домету.

Он взял тачку. Я остался возле скамейки. Когда-то я мог без бумажки двадцать минут объяснять человеку, почему кухня в семь метров называется просторной. Сейчас мне требовалось позвонить бывшей жене и сообщить, где я работаю. Я вынул телефон, протёр экран рукавом, убрал.

Из школьного двора донёсся свисток. На дорожке снова появилась розовая шапка, потом длинный в наушниках. За ним ещё двое. Стёпка бежал последним, глядя прямо перед собой. Я стоял у края дорожки в жилете и с метлой. Он меня видел. Я видел, что он видит. Когда Стёпка поравнялся со мной, я открыл рот. Он чуть повернул голову.

— Молнию застегни, — сказал я.

Сын ничего не ответил и побежал дальше.

К полудню листья сверху подсохли. Метла зашуршала, стало легче набирать полные совки. Я шёл вдоль бордюра, подталкивая совок ботинком. Из него торчала веточка с двумя клёновыми крылатками. Я достал её и повертел между пальцами. Когда Стёпка был маленький, мы прилепляли такие на нос. У меня они держались плохо; Стёпка смеялся и приносил новые. Эту я бросил к листьям.

Солнце грело через жилет между лопаток. Я расстегнул куртку у горла. Стоило наклониться за мешком, как из мокрого воротника потянуло холодом. В половине первого я позвонил Лене.

— Что случилось?

— Ничего. Ты можешь говорить?

— Минуту.

За её спиной стучали клавиши. Я слышал их и раньше: вечером, когда она брала отчёты домой, в субботу, когда я говорил, что непременно свожу сына куда-нибудь в воскресенье.

— Я не в Питере.

Клавиши смолкли.

— Я в городе. Меня в августе сократили. Сейчас убираю парк возле школы.

Лена ничего не сказала.

— Стёпа меня увидел. На физкультуре.

В телефоне щёлкнуло: наверное, она закрыла дверь.

— Так, — сказала Лена. — И что ты ему сказал?

— Сказал, чтобы тебе пока не говорил.

У самого уха что-то заскребло. Я повернулся: с ветки сползал большой лист, зацепившийся черенком за мой воротник. Я снял его, зажал в пальцах.

— Зря,наверное — сказал я.

— Да.

Я раскрошил сухой край листа. Середина ещё гнулась.

— Деньги за этот месяц я переведу. Частями. Пока.

— Нет, подожди. Он третий день не зовёт Сашку в субботу. Ты ему обещал их обоих в лес отвезти. За грибами. Помнишь?

Я посмотрел на крылатки в совке.

— Помню.

— Он Сашке сказал, что у тебя важный объект. Тебя оттуда не отпускают.

По ту сторону двери кто-то позвал Лену. Она ответила: «Сейчас».

— Поговори с ним, — сказала она. — Только, пожалуйста, сегодня.

— Хорошо.

— Мне пора.

Она отключилась. Я остался стоять с листом в руке. Потом вытащил из совка веточку, отломил крылатку и попробовал раскрыть её пополам. Внутри семечко задубело; клейкой полоски не было. Для носа они годились раньше, пока были зелёные.

Я бросил обе половинки в мешок.

Машина пришла в два. Водитель, совсем молодой, попросил пропустить его между столбами, потом вышел и принялся с нами за мешки. Гена велел ему брать сухие. Я таскал мокрые с Геной. На четвёртом у меня разъехались руки, мешок ударился о край кузова и лопнул.

Листья пошли вниз тяжёлой массой. На асфальте они раскрылись, выкатилось яблоко, почерневшее с одного бока. Гена успел убрать ногу.

— Вот безрукий, — сказал он.

— Да держал я!

Он посмотрел на меня. Я нагнулся, схватил разорванную кромку, потянул. От мешка оторвалась полоса.

— Совок возьми.

Я стоял с этой полосой в руке. Водитель принёс совок. Пока я держал новый мешок открытым, они с Геной сгребали в него рассыпавшееся. Яблоко положили сверху. Оно пахло вином.

Мы закончили к трём. В кузове гора мешков опустилась, будто выдохнула, когда водитель затянул поверх неё сетку. Гена сел на перевёрнутый ящик. Я снял правый ботинок.

Носок на пальцах был тёмный насквозь. От пакета осталась лента вокруг щиколотки. Я осторожно вытянул её, скомкал и сунул в карман жилета.

— Иди, — сказал Гена. — Завтра к восьми.

— Я тут подмету.

— Чего?

Я указал на листья возле ворот. Их осталось на один совок. Гена махнул рукой.

Я натянул ботинок, подмёл, высыпал остатки в урну. Снял перчатки, вывернул мокрой стороной наружу. Потом написал Стёпке: «Я у сарая. После уроков зайди, пожалуйста. Если уже ушёл — я подожду». Он прочёл. Три минуты под сообщением ничего не появлялось. Я смотрел на экран, пока он не погас.

«У меня ещё русский».

«Дождусь».

Я сел на скамейку на солнце. Соседняя была в тени. Между ними лежало метров пять, и можно было перейти из октября в конец сентября. От нагретой доски пахло смолой. Под живой изгородью копошился дрозд, переворачивал листья клювом, добираясь до земли. Когда мимо проходили люди, он замирал и вытягивал шею. Я почти час сидел неподвижно. Дрозд подошёл к моему ботинку, заглянул под скамейку.

В четыре Стёпка появился со стороны школы. Рюкзак висел на одном плече, куртка была расстёгнута. Меня он заметил сразу, но дошёл сначала до урны, выбросил скомканную бумагу и только потом повернулся к скамейке.

— Давно сидишь?

— Недавно.

Стёпка стоял.

— С трёх, — сказал я.

Он поставил рюкзак между ботинками. Я подвинул пакет с обедом, освобождая место. Стёпка не сел.

— Я маме позвонил.

— Она написала.

— Про субботу…

Стёпка наклонился за рюкзаком.

— Да ладно.

— Подожди. Я не повезу вас в лес. В субботу мне тоже сюда. Никакого объекта нет, я тебе врал. И зря просил молчать.

Он разогнулся. Снова отпустил лямку.

— Я уже сказал Сашке, что мы не едем.

— Что сказал?

— Что грибов нет.

Я сдвинул свой пакет обратно. Потом снова убрал, теперь уже под скамейку.

— Ты мог ему сказать, что я… — начал я и замолчал.

Стёпка ждал.

— Нет. Тебе ничего не надо объяснять. Я Сашке сам скажу. Если ты хочешь.

— Не надо.

Он сел рядом. Мы подвинули рюкзак, чтобы не стоял в сырой листве. У него на рукаве была засохшая полоска клея.

— А раньше ты правда квартиры продавал?

Я повернулся к нему.

— Правда.

Он потёр полоску ногтем. Клей скатался в серые катышки.

Я достал телефон, открыл фотографии. Нашёл свой последний день рождения в офисе. На снимке я стоял у стеклянного стола с коробкой торта в руках; на крышке отражались лампы. Телефон пролежал у меня на ладони секунд десять. Потом я убрал его.

— А сколько тут платят?

— Две тысячи за смену.

— А до скольки?

— До четырёх.

Стёпка посмотрел на телефон.

— Уже.

— Можно идти.

Но мы ещё посидели. Из школы выходили ученики; кто-то пересекал парк, кто-то шёл вдоль ограды к остановке. Стёпка поглядывал туда. Жилет лежал у меня на коленях оранжевой полосой вверх. Я расправил его и сложил пополам, убрал в свой пакет с обедом. Фольгу я собирался выбросить, но оставил: завтра можно было завернуть в неё бутерброды ещё раз.

— Пойдём? — спросил я.

Стёпка кивнул. Я встал, наступил на правую ногу. В ботинке чавкнуло.

— Погоди, — сказал Стёпка.

Он расстегнул рюкзак, вынул спортивные шорты, скомканную футболку. Из неё выпала пара носков.

— Вот.

— Стёп, не надо.

Он держал их на весу.

— Они чистые. Я не переодевался.

Я снова сел.

— Они сразу промокнут, — сказал я.

Стёпка покрутил в руках носки. Потом вытащил из бокового кармана рюкзака прозрачный пакет. В нём лежала корка хлеба с засохшим сыром. Он забрал корку, стряхнул крошки в урну и протянул мне пакет.

— Этот целый.

Я стянул мокрый носок. Между пальцами набился чёрный ворс. Прикрыл ногу ботинком, пока расправлял сухой носок.

— Ты по ботинкам меня узнал?

— Угу.

— Чего вдруг?

— Ты всегда вот так стоишь.

Он поставил одну ногу боком и чуть отодвинул её, как я стоял, когда держал совок. Потом сразу выпрямился. Я натянул носок. Он оказался мне велик. Серую пятку пришлось подтянуть почти до щиколотки.

— У тебя какой уже размер?

— Сорок третий.

Я кивнул. Развернул пакет, просунул в него ногу и надел ботинок. На этот раз пальцы остались сухими.

Стёпка ждал, засунув руки в карманы. Я завязал шнурок и выпрямился. Солнце ушло за школьную крышу; на нашей скамейке больше не было тёплого места.

Я потянулся к его расстёгнутой куртке.

— Дай молнию.

Стёпка придержал утку.

— Я сам.

Я убрал руку. Он вытащил из бегунка край подкладки, потянул молнию вверх. Получилось.

Мы пошли через парк к его дому. Стёпка ел хлебную корку с кусочком сыра. Под ногами лежали мокрые листья. Пакеты в моих ботинках шуршали громче них.