Падение

Глава 1

Зачин

Конец – делу венец

Русская пословица

Звонил Баскаков, говорил, как всегда, врастяжку, сладковато, почти нежно; словно любимую женщину обхаживал:

– Сам понимаешь, Ви-лю-у-ша, времена суро-о-вые... Как там у поэта? «Сороковые грозовые»? А ныне на дворе девяностые роко-о-вы-ые: не скушаешь сам – тебя-а скушают, проглотят и не подавятся... Так-то вот... Бизнес, сам понимаешь, не для каждого...

– Я допустил какой-то стратегический промах? – откликнулся строго, но дрогнувшим голосом Вилен Васильевич.

– Что ты, что ты!.. Я разве об этом... Душа-а болит о другом... Сам видишь, отстрел пошел пе-е-рвых лиц... финансистов известных... А ты все на свои плечи взвалил: и президент банка, и председатель правления... За-а-чем рисковать? За-а-чем са-а-мому свою-у голову и подставлять?.. Ай-я-яй!.. Не проду-у-мал я, как надо, в свое время... – прицокнул языком Баскаков. – Так и до беды не-е-далеко-о...

– Что же делать? – сухо спросил Вилен Васильевич.

– Да что делать? – радостно откликнулся Баскаков. – Возьмем человечка на должность председателя правления... Только и всего. Есть у меня та-а-кой... Сгодится на первых порах, а там посмотрим, как и что... Он с виду холе-о-ный, видный, представительный... Вот и посмотрим, как представляться будет... – хихикнул Баскаков угодливо.

– Я подумаю, – сказал Вилен Васильевич решительно.

– По-а-думай, конечно, по-а-думай, – усмехнулся Баскаков. – Как в таком важном деле не подлумать. По-а-думай, по-а-думай хорошень, хороше-ень. Тебе решать. Тебе первому, кому вторым быть... А то за тебя-а кто ни то подумает...

ПАДЕНИЕ

Повесть

...Но одно или два поколения разврата теперь необходимо;

разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается

в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь – вот чего надо!

Ф.М. Достоевский, Бесы

Глава 1

Основатель

Деньги что каменья: тяжело на душу ложатся

Русская пословица

Виду он был неказистого, какой-то мелкотравчатой породы, именно про таких в народе и говорят: заморыш, к тому же неискренняя, словно приклеенная, его улыбка выражала, казалось, одно: чего изволите?

Странно при этой непородистости было видеть на нем костюм, что называется, с иголочки, модный галстук и дорогие туфли – так не вязалась эта добротная одежда с его обликом. Но, когда он расплачивался в буфете за чашечку кофе и бутербродик с сыром, и долго выискивал мелочь в кошельке, и, отсчитав наконец, бережно укладывал на фаянсовую плошку, а копеечную сдачу, тоже просчитав, – в кошелек, это совершенно шло к нему, словно родилось с ним; при этом глаза его, сощуренные в щелочки, за толстыми стеклами очков выражали растерянность то ли от того, что неясно видели, то ли от внутренней неуверенности и постоянного беспокойства.

А между тем это был разом, как прыщ, выскочивший миллио­нер, с помощью влиятельных знакомых могущественного в недавнем прошлом отца, крупного партийного босса, – в России для любого ус­пешного начинания нужны не столько деньги, это всегда только необ­ходимое приложение, сколько связи со значительными людьми, – и осуществил приватизацию государственного капитала, в данном слу­чае акций банка, принудив с помощью толковых помощников, где кнутом, где пряником, рядовых сотрудников с ними расстаться. А уж потом, благодаря бушевавшей в те поры гиперинфляции и алчным ростовщическим приемам, не обуздываемым со стороны властей, и вывел банк в разряд основательных, солидных для провинции, естест­венно, по российским меркам.

Но Вилена – так высокопарно в честь пролетарского вождя был назван наш герой родителем, а по батюшке, слава Богу, попросту Ва­сильевича, – одолевало постоянное беспокойство. Будучи президентом банка, так сказать отцом-основателем, владея без малого тридцати­процентным пакетом акций, он, не доверяя никому, кроме себя, ис­полнял еще и обязанности председателя правления, что на деле озна­чало распределение всего потока финансовых средств его именем... А это представляло реальную опасность, поскольку в стране шла плано­мерная охота на первых лиц рождаемого впопыхах российского биз­неса, что, кстати, было следствием первопричины: грабительски соз­даваемый капитал порождал новое грабительство. Это своим аналити­ческим умом Вилен Васильевич понял изначально. Выходило по большевистскому лозунгу: грабь награбленное!

Но лозунги новоиспеченного миллионера давно уж не интересо­вали: молодой коммунист в прошлом, ныне методично на практике и осваивал эту самую грабительскую рыночную экономику и становую жилу ее – финансы.

Вилен Васильевич ясно видел, что авторитет имени его отца, Василия Петровича Говорова, стремительно превращается в сизый пепел, и в связи с этим защита со стороны силовых структур рассеи­вается как дым, да и сами эти структуры в начале девяностых годов прошлого века силовыми можно было назвать с большой натяжкой...

Из этого обстоятельства вытекало следующее: или ему, Вилену Васильевичу, необходимо опуститься до сговора с бандитами в наде­жде на прочность их «крыши», иначе говоря, самому положить голову на плаху, или согласиться с настойчивым предложением члена Совета директоров, держателя блокирующего двадцатипятипроцентного па­кета, некоего Баскакова, в прошлом коллеги отца.

А предложение Баскаковым выдвигалось не слабое. Следовало, по его мнению, четко разделить представительские и исполнительные функции по руководству банка, «неподъемные и вдвойне опасные для одного человека, кого бы ни было», как сказано было Баскаковым, а на пост председателя правления утвердить лицо, рекомендуемое им же, Баскаковым, но совершенно незнакомое Вилену Васильевичу.

Этому лицу Баскаков готов был передать часть своих акций, та­ким образом снизив свое персональное влияние в будущем на ход банковских дел, а до того, конечно, «из благородных побуждений», инициировать изменения в Уставе в части расширения его, Вилена Васильевича, представительских полномочий...

Предложение Баскакова сразу показалось подозрительным: не готовится ли неизвестными пока лицами заклание Вилена Васильеви­ча во имя передела собственности, фундамент какой основывался им? Но следовало признаться, хотя бы и себе: груз созданного монстра оказался действительно неподъемным и не столько для физически слабых его плечей, сколько для пребывающего в постоянном сомнении ума, в сущности самоедского. Впрочем, так ли уж и самоедского, если для осуществления собственной безопасности Вилену Василье­вичу по настоятельному совету начальника банковской службы охраны полагался набор из двух бронежилетов и двух же газовых пистоле­тов, при этом счастливого обладателя их уже не раз, кстати, через упомянутого начальника, в прошлом майора уголовного розыска, пре­дупреждали крутые ребята: делиться надо, иначе... могут и не пона­добиться средства защиты...

Вследствие этих предупреждений у Вилена Васильевича вспы­хивало объективно выстраданное желание заменить майора, но кто мог поручиться, что возмездие не явится незамедлительно или новый майор не будет еще решительнее в части передачи предложений от «крутых» друзей?..

И нечаянный миллионер потерял сон окончательно. Нет, не по­могали любимые книги: ни Конфуций, ни Спиноза, ни Декарт, ни Ницше, ни Фейербах, ни даже Маркс не подсказывали, что же делать?

И тогда до утра он стал проводить время за шахматной доской и рюмкой коньяку. Как ни бережлив он был, принимая скупость за бе­режливость, и пил, казалось, по капельке, правда, только «Хеннеси ХО», все-таки, когда в незрячие окна вползало, крадучись, серенькое утро, он бывал уже хо-о-рр-ош, что называется «в хлам».

Следовало, как и раньше, обратиться за советом к отцу: с женой, Лизой, уже образовались устойчивые трения. Была еще женщина, ка­жется, преданная ему, но женщинам он не доверял: красивым из-за лукавой глупости, присущей им, а умным – он не встречал истинно умных.

Глава 2

Глава 2

Партийный босс

У спесивого кол в шее

Русская пословица

Василий Петрович Говоров – пенсионер в настоящем и партий­ный босс в прошлом – был роду крестьянского, а потому основатель­ный и трудолюбивый; нраву крутого, но вместе с тем, согласно фами­лии, шумного, говорливого.

Был он среднего роста, но кряжист, оттого внушителен, и черты лица так же основательны, как и характер. Умные, здравые речи его, произносимые начальственным басом, внушали слушателю уважение и подобострастие.

Трудовой путь его был нелегким, и на вершину власти он взби­рался долго, настойчиво, преодолевая ступеньку за ступенькой, и, благодаря стойкой воле, – получалось только вверх!

Лицемерил ли он? Да, разумеется, но объяснял себе самому личное притворство дисциплинированностью: какой солдат или даже старший офицер объявит генералу, что тот дурак на том основании, что начальник, по его мнению, отдает дурацкие распоряжения?!

Другое дело отношения с подчиненными. Здесь возможны и да­же необходимы и начальственный бас, и вельможные манеры, и ту­манные обещания. Но и лицемерие, и натиск – все это, как был уверен искренне Василий Петрович, ради высшей цели, а высшей целью был, конечно, «построенный в боях социализм». И следовало терпеливо в себе самом преодолевать и то, и другое: и лицемерие перед начальст­вом, и натиск на подчиненных.

А терпения, как известно, русскому человеку не занимать. Он терпелив изначально: отчее великое пространство рождало великие замыслы, какие с ходу не воплотить: нужны время и то самое терпе­ние для одоления препятствий.

Верил ли Василий Петрович в осуществляемую идею? Безус­ловно. Он не изверился в ней и теперь: для большинства, а не части в 10–15–20 процентов, социализм – это самая справедливая модель об­щественного устройства, думал он, где человек человеку не изголо­давшийся волк с оскаленной пастью, а товарищ, следовательно, для власти главное – не создание условий для процветания паразитарной элиты, а социальная защищенность каждого на основе создаваемого этим каждым общественного совокупного продукта. Вот и все.

«Почему не получилось?» – все думалось ему, и пионерский от­вет находился сам собой: мы были первые, а силы натиска мировых противоборствующих, в том числе финансовых средств, была в разы больше... Но, главное, не все, как он, верили, и не все, как он, разры­вали сердце на части, воплощая мечту...

А когда произошел обвал, когда опечатывали его кабинет и ему категорично предложили выйти вон, он не застрелился, и не выбро­сился из окна, и не ушел в оппозицию, он сделался мирным пенсионе­ром, и мало того, кинулся помогать сыну... создавать то самое хищ­ническое, аморальное, ростовщическое учреждение – частный банк, какой в прежнее время подвергнул бы немедленной национализации.

Но сын был единственным. Сын был характером в мать, слабую, покорную женщину. Говоров выбирал ее сам, следовательно, винить некого, и только и делал всю жизнь, что гнул и гнул свою половину к долу, к земле. Так же он обходился и с единственным сыном, не то, чтобы не любимым, но каким-то жалким, не таким, каким он хотел его видеть, а потому частенько выправлял и характер наследника грозным окриком, шумной речью-словом, ежовыми рукавицами. И сын рос и вырос хлипким, виноватым умником с мудрой книгой перед близору­кими глазами.

Однажды отец сподобился привезти сына в школу на черной обкомовской «Волге» – он и не подозревал в пору благостного бреж­невского правления, что через несколько лет в период подготовки и проведения антироссийскими силами, как он был уверен, событий 90-х годов, из этих крох о привилегиях, в сравнении с нынешним беспре­делом, фокуснически создадут жупел – красную тряпку для разгне­ванного народа и раздуют та-а-кое кадило... А затем после великого грабежа, когда депутаты и чиновники ничтоже сумняшеся станут разъезжать, не краснея, на «Мерседесах» и получать непосильным трудом заработанную плату в десятки и сотни раз превышающую за­работок или пенсию рядового гражданина, в то время, когда более половины населения будет существовать не на доллар, а на несколько центов в день, при этом у иных удачливых «бизнесменов» появятся с небес спустившиеся яхты с подводными лодками и противовоздуш­ной обороной, Василий Петрович, совершенно обалдев, станет сви­детелем вмиг затухшего пожара о тех самых партийных привилегиях, потому как смысл в этой затравке для народа сам собою отпадет... И, действительно, чего скорбеть о волосах, коли голова отлетела?

Но вернемся пока к тому времени, когда сын секретаря обкома, как и прочие дети советских начальников, добирался в школу, естест­венно, пешком... или на общественном транспорте.

Но однажды, как было уже сказано, Василий Петрович решился нарушить традицию и пустить пыль в глаза, в основном, перед собст­венным сыном, показать ему, как теперь говорят, «кто есть кто»...

Явление секретаря обкома в школе, где учился, как Василий Петрович был уверен, четвертый год его сын, по силе воздействия на окружающих, как он и предполагал, было подобно воскресению «кремлевского мечтателя» из мертвых, хотя и окончилось конфузом.

Когда Василий Петрович, подталкивая тщедушного Вилена, из-за тяжеленного портфеля несколько перекосившегося набок, уверенно двинулся с ним к дверям с табличкой «5 класс», сын неожиданно роб­ко пролепетал:

– Папа... мне надо в шестой...

– Ты белины объелся?! – грозно буркнул уязвленный секретарь обкома, но все-таки обернулся на идущую следом подобострастную директрису.

– Дети быстро растут, – льстиво вставила она.

Василий Петрович остановился, сдвинул суровые брови и сказал не сыну, а начальнице:

– Ну тогда пусть отправляется сам, раз дорос до шестого...

И пошагал вон...

Никогда более он не появился ни в школе, ни в университете, где на экономическом факультете обучался впоследствии его от­прыск: Василий Петрович был уверен, что имя секретаря обкома до­делает то, чего не сделает сын.

Но, когда Вилен с отличием окончил университет, Василий Петрович не без основания полагал, что «красный» диплом он полу­чил заслуженно: сын просиживал за книгами дни и ночи, так что не­однократно Василий Петрович, сердечно жалевший своего мальчика, больно тщедушным тот выглядел, говаривал уже не иронично, но гру­бовато-дружески:

– Может, не столь усердно следует грызть гранит науки, а, Ви­лен?

На что, улыбнувшись своей подобострастной улыбкой, сын от­вечал:

– В освоении науками вряд ли можно переусердствовать, не так ли, папа?

И Василий Петрович дивился разумному и тактичному сыновь­ему ответу.

Но когда настало время трудоустраивать сына, Василий Петро­вич, естественно, занялся этим сам, и Вилен был оставлен на кафедре университетской экономики и вскоре с блеском, как доложил секрета­рю обкома ректор, защитил кандидатскую диссертацию...

В становлении сына, как понимал Василий Петрович, все выстраивалось путем – оставалось одно, но не маловажное: сына следовало женить... Пора обзаводиться внуками. Обращаться к жене за со­ветом, что от вербы яблоков ждать: квочка, и на сына надеяться, как на вешний лед: книги, книги и книги... Но сын единственный, а про­должение рода – дело нешутейное, и кому как не главе семейства ду­мать об этом? И решил Василий Петрович пригрозить наследнику:

– Ты что же это, – зайдя к сыну в комнату, сказал полушутя-полусерьезно, – в монахи решил податься?! Или силком тебя женить?

Сын не закрыл книгу, а только поправил очки и покраснел:

– Не знаю, – едва вымолвил.

– Так ты ни одну еще и... – напирал отец. – Я в твою пору ходок по этому делу был, да и позже не пропускал, коли в руки шло... Это теперь, сам понимаешь, положение... то да се...

Сын уткнулся в книгу.

– Сынок, – может быть, впервые ласково назвал Вилена отец, – и не одна тебе не приглянулась?

Секретарь обкома и мысли не мог допустить, той самой, кра­мольной, чтобы его сын, сын Говорова Василий Петровича, мог ка­кой-то не нравиться?! Только он сам и должен выбирать!

– Одна... как будто, – еще более краснея, хотя краснеть уж силь­нее, казалось, было невозможно, – пролепетал Вилен.

– Давай ее к нам. Приветим. Обласкаем, – выдал решение, как на заседании бюро, Василий Петрович и, похлопав по плечу сына, доба­вил. – Пора.

Глава 3

Глава 3

Лиза – Лизок

Смиренье – девичье ожерелье

Русская пословица

Он ей не то, чтобы не нравился, но она ясно видела все его не­достатки, особенно внешние. Когда она познакомилась с отцом и ма­терью Вилена, то уверилась окончательно, что на детях великих или значительных людей природа, действительно, отдыхает, а позже она пришла к выводу: чем недоступнее элита, тем она дальше от основной массы и глубже пропасть, отделяющая ее от целого, и тем скорее мо­жет наступить вырождение, как целого, так и части его.

Лиза была песчинкой целого и жила в нищете. Отец пил горь­кую и в будни, и в праздники: в будни по вечерам, а в праздники с ут­ра, хотя был учителем истории и обществоведения и, развязав язык горячительным, любил с горечью повторять, что преподает то, чего нет, или искажено до глупости, а мать была воспитательницей детско­го сада; добрая, угодливая, она жалела отца и дочь, но на свои гроши содержать достойно семью не могла, и Лиза знала, что значит для де­вочки и девицы стоптанные грубые туфли, форменное школьное пла­тье на третий год носки и желание наесться пастилы и зефира досыта.

Когда отец умер, – сколько ни пить – плакала только мать, Лиза не проронила и слезинки, впрочем, может, известная пословица объ­ясняет такое поведение: большое горе молчаливо?

Но горе горем, а следовало выбираться из нужды. Мать пропа­дала на работе с утра до ночи, выпросив, вымолив полторы ставки, а дочь штурмовала высоты науки и поступила-таки в университет, на престижный уже тогда факультет иностранных языков – английского с немецким, хотя конкурс был бешеным: семь человек на место, Лиза набрала из 20 баллов 19, потеряв только один на сочинении.

Впервые она увидела Вилена, уже будучи студенткой последнего курса, в университетском буфете, должно быть, случайно и вполне насладилась со стороны его копеечными расчетами, что, кстати, вовсе не рас­ценивалось ею как недостаток: она была скупа и думала, что жизнь приучила ее к этому. Поклонники генной инженерии могли бы ей обоснованно противоречить: условия жизни условиями, уверены они, а то, что заложено изначально, изменить трудно или почти невозмож­но, хотя случаются исключения.

Итак, она увидела Вилена Васильевича, уже услышав о нем главное: он сын очень значительного Лица.

Лиза была некрасива. Она это знала. Словно слоновьи столбы ноги, ниже талии – овечий курдюк, и при всем при том плоская фигу­ра, практически без того, что так ценят мужчины. Но у нее были пре­красные волосы, каштановые, густые, слегка вьющиеся... Глаза? Трудно было понять их выражение, – впрочем, довольно цепкие.

В университете, особенно на факультете английского языка, парней не то, что мало, их – раз-два и обчелся, а между тем надвига­лось распределение: учителей английского и немецкого языков в го­родах – пруд пруди, а недостаток или полное отсутствие – в сельских школах, за 100–200 километров от областного центра...

И Лиза появилась в доме Говоровых, но как бы нехотя: Вилен приглашал – она отказывалась, а потом уступила из вежливости. Ска­зать, что четырехкомнатная, с огромной прихожей, роскошная – по меркам того дня – квартира секретаря обкома, обставленная импорт­ной мебелью, с паркетом, хрусталем, вальяжными креслами, произве­ла на нее сильное впечатление – значит ничего не сказать – промол­чать! Она была ослеплена, оглушена, сражена наповал. Лиза с мате­рью жила в полуподвальной шестнадцатиметровой комнатенке, какая служила им и прихожей, и гостиной, и столовой, и спальней, и кух­ней, и прочими удобствами, но она постаралась не моргнуть и глазом, и не перевести дыхание, а держаться так, словно для нее все это ров­ным счетом ничего не значило. Молодец! При своей не слишком вы­игрышной внешности, она взяла высоту разом.

– Лизок, – радушно обнял ее за плечи секретарь обкома, повто­рив ласково, – наша Ли-зок...

А потом сказал жене, как отрезал:

– Зачем Вилену красавица? Лапшу на уши вешать? Эта девушка умна и, что гораздо важнее, достойно ведет себя. При такой жене – муж всегда будет на высоте.

Супруга вздохнула, но и на этот раз согласилась с мужем. Свадьба была назначена на ближайшее время.

Кандидату экономических наук по закону полагалась двухком­натная квартира – правда, другие при социализме ждут то, что поло­жено по закону, десятилетиями или всю жизнь, но Вилен Васильевич получил жилье, в каком так нуждался, в аккурат к свадьбе.

Глава 4

Глава 4

Отец и сын

...все эти отчаянные социалисты и коммунисты

в то же время такие неимоверные скряги,

при­обретатели, собственники, и даже так,

что чем больше он социалист, чем дальше пошел,

тем сильнее и собственник... почему это?

Ф. Достоевский, Бесы

– Нынешними обстоятельствами я втиснут в прокрустово ложе беззакония – и шаг вправо, шаг влево для меня карается...

– Не произноси этого слова, сынок, – остановил просительно отец, – слово материально... Теперь утверждают... с пеной у рта... Черт знает кто утверждает: произнеси слово – оно тут же материализуется... Теперь все можно утверждать... и делать – одним словом, свобода...

Вилен усмехнулся: характер отца, хотелось думать, к старости становился мягче. Так о-очень хотелось думать. На самом же деле хо­лодной сыростью тянуло от иной мысли: обкомовский этот характер заметно пообтесался с того момента, когда отец в полной мере осоз­нал финансовое могущество сына вследствие как раз «беззакония», какое бывший секретарь теперь не только не порицал, но и возмущал­ся и серчал только тогда, когда что-то из этого «беззакония» могло навредить сыну.

Бытие определяло сознание: с того момента, когда на деньги Вилена была обустроена для родителей, отца и матери, загородная, прямо-таки помещичья усадьба, о какой в прежние времена секретарь обкома и не мечтал, отец говорил с Виленом не только не повышая голоса, но и увещевая, уговаривая – словом, льстиво до пошлости. Впрочем, Василий Петрович теперь и с женой обходился значительно мягче. Вообще стал еще более разговорчивым и нередко даже с окружающими его мало значительными людьми милостивым, но осанка на миру и спесивость, замечал Вилен, оставались «обкомовскими».

– Прежде, чем принять решение... следует обмозговать все дета­ли, – закончил между тем Василий Петрович наставительно.

– Вот и давай обмозгуем, – все более раздражаясь спокойствием отца, сдержанно сказал Вилен, едва вслух не выдав сокровенное: хо­рошо вам всем, а всем – это значило отцу, матери и жене, – обмозго­вывать за моей спиной, но только спросил:

– Хеннеси ХО» есть?

– Конечно, сынок, – услужливо ответил отец, – для тебя и бере­гу...

И сам тут же, не мешкая, принес бутылку с янтарной жидкостью и нарезанный тонкими кружочками зелено-желтый лимон.

– Вилюшка! – всплеснула руками на пороге гостиной появив­шаяся мать. – Чего натощак-то? – кивнула на бутылку. – Я блины пе­ку...

– Я блины не ем, ты забыла, мама? – ответил ласково сын и до­бавил. – Не переживай: мы по одной, по маленькой...

– Смотри, отец, – погрозила шутейно Нина Тимофеевна, – a тo...

– Ну-ну, мать... – мягко прервал Василий Петрович, но добавил. – Грозился наш теленок волка задрать, слыхала?

– Да, слыхала, – махнула безнадежно Нина Тимофеевна рукой.

– Ты нам мешаешь: иди к своим блинам...

Но Нина Тимофеевна заупрямилась:

– А я тебе сырничков испеку, хочешь? – любовно спросила сына.

– Не беспокойся, мама: я уже завтракал...

– А что Лиза не приехала?

– Она у матери...

– Что-то я ее давно уже не видела...

– Давно – это неделю назад?

– Да для нас и неделя теперь давно...

– Мать! – окликнул уже суровенько Василий Петрович.

– Ну-ну, не стану вам мешать, – вздохнула Нина Тимофеевна и нехотя вышла.

Василий Петрович налил сыну две трети – себе половину ма­ленькой водочной рюмочки:

– Будем здоровы...

Коньяк душистый, мягкий, а лимончик, резкой кислотой скулы сводящий, сразу отрезвляет.

– Так что же Баскаков? – спросил отец.

– Стоит на своем, как говорится, насмерть...

– Что ты все?.. – поморщился Василий Петрович, но уточнил. – А если с твоей стороны твердое «нет»?

– Продаст свои 25 процентов артемовцам...

– Бандитам?!

– Это называется ныне «инвесторам»...

– Та-ак, – не выдержал – встал отец и заходил по о-очень просто­рной комнате – барской зале...

Таких комнат, конечно, не то, что не было в жилище секретаря обкома, но они ему и не снились в прежние-то времена... Подумалось: за все приходится платить... Это точно, а вслух сказал:

– Вот тебе и Баскаков, секретарь по идеологии, родом из Касимова. Всегда такой был: одно на языке – другое на уме... И всего-то лет на десять – двенадцать меня моложе, а хватка степняка тринадцатого века... То-то он по заграницам любил разъез­жать в составе делегаций, мол, для изучения отрицательного опыта... Вот и научился... Да... Значит, пригрозил свою долю бандитам про­дать. А поначалу ведь был шибко доволен, когда миллионами обзаво­дился... когда ты эти миллионы зарабатывал, банк, как на дрожжах, поднимал... Все языком прицокивал: мол, ай да, молодец, твой сын... джигит!..

Пока отец метался по зале – благо пространство позволяло, Вилен опорожнил не одну рюмочку успокаивающей жидкости. Взор его потеплел, а тело обмякло и обвисло, словно из тряпичной куклы из­влекли трухлявую содержимость. Ему было давно уже все ясно, но он по укоренившейся привычке хотел услышать приговор из уст отца: Баскаков был «его человек». Эту «опору» отец в свое время назначил сыну...

– Так что же ты предлагаешь? – спросил вяло.

– А что тут предложишь? Выхода иного нет, как с этим хитре­цом идти на сговор... То-то он с полгода как озадачен укреплением руководства банка и не побоялся, подлец, сказать мне намедни: «Ви-лен не в тебя – слаб характером: сожрут и банк, и сына твоего, если не проведем рокировку... Нынче разом проглотят и хрящики схрумкают...»

Глава 5

Глава 5

Рокировка

Подставь шею – враз насядут

Русская пословица

Он производил броское впечатление: высок ростом, так что го­ворящий, как правило, должен был уничижительно для себя смотреть на него снизу вверх, к тому же, строен, и черты холеного лица его правильные, без видимого изъяну, демонстрировали признаки породистости, отшлифованной временем во многих поколениях и не испорченной им.

Пожалуй, только два момента настораживали: упорный взгляд, казалось, немигающих серых, со стальным отливом глаз и некоторая развязность в общении: он мог, к примеру, в присутствии посторонних, даже женщины, совершенно бесцеремонно, по-американски, возложить ноги на стул или, разговаривая с лицом «низшим», жевать жвачку.

Впрочем, где же вы, читатели, встречали совершенство? А если и повезло, вероятно, свое слово в этом случае шепнула влюбленность, та самая, что надежно на время прикрывает изъяны.

Но первое впечатление, произведенное Валерием Леонидовичем Левицким, было благоприятным еще и потому, что он, как бы ни вы­пячивала его природа, повторил неоднократно Вилену Васильевичу сверхважную фразу: «Всегда будет так, как скажете...»

И, уже будучи утвержденным председателем правления банка, он всячески на первых порах подчеркивал, что окончательное реше­ние всегда за председателем Совета директоров, так теперь скромно называлась должность Вилена Васильевича, и вопрос, если и обсуж­дается , только до решающего слова Первого лица.

Вилен Васильевич мог быть совершенно доволен: самое главное, все, связанное с беспокойством за собственную безопасность не то, чтобы совсем исчезло, но груз, давивший хлипкие его плечи, разом существенно полегчал, благодаря тому, что этот груз взвалил на свои представительные плечи председатель правления. А новый начальник охраны, подполковник милиции в отставке Никита Терентьевич Кокуба, рекомендованный на эту должность Валерием Леонидовичем, а тому – Баскаковым, миндальничать не мог ни с кем, должно быть, в силу профессионального опыта и далеко не слабого характера, и по­тому – это почувствовалось разом осязаемо и в банке, и в окружении – с первых же шагов подполковника все бывшие страсти охладились и бо­лее того, все затрепетало под его подозрительным, упорно изучающим взглядом немигающих жестких глаз.

Вилен Васильевич с удовлетворением отмечал, что и финансо­вое положение банка день ото дня крепчает, благодаря, как постоянно подчеркивал председатель правления, кропотливой деятельности его нового заместителя, принятого по настоятельной просьбе Валерия Ле­онидовича.

Этот новый зам, Сергей Александрович Смирнов, внешне был не столь представительным, как председатель правления, не слишком приметным, но его корректная сдержанность уже не раз охлаждала пылкую некомпетентность и самого председателя правления: у Вале­рия Леонидовича, вскоре точно определил Вилен Васильевич, было довольно поверхностное представление о банковской деятельности, зато Смирнов по основным, как стратегическим, так и тактическим вопросам опережал на опасное количество очков, не только председа­теля правления, Валерия Леонидовича, но и, как выяснилось позже, заметно опережал и самого основателя банка, председателя Совета, Вилена Васильевича.

Случилось так, что Смирнов постепенно всю схему деятельно­сти банка – и в основном, и в частностях – взял под свой неусыпный контроль, представляя на заседания Совета директоров свои профес­сионально продуманные неординарные решения. Был он упорен, тверд, но тверд без узколобости, и не то, чтобы скуп, но крайне осмотрителен и бережлив не в мелочах – «Хеннеси» он не увлекался, – а в основных направлениях...

И Вилен Васильевич верно распознал в нем масштаб незауряд­ной в смысле трудолюбия личности. Ну что же? Одно лицо – «пред­ставительское», так сказать, для связей, второе – везущее воз, а ему, председателю Совета, следует только верно рассчитывать расстояние и тяжесть поклажи на спинах подчиненных, задавая им характер дви­жения: будь то шаг, рысь, галоп или бег в карьер...

Он надеялся, что сладит с поводьями...

Глава 6

Глава 6

Тихая заводь

Назови мужика братом,

а он уже норовит и в отцы

Русская пословица

Домишко был плохонькой, присевший на фундамент, да и сам фундамент врос по уши в землю; трухлявыми при внимательном рас­смотрении кое-где были и нижние венцы, а окошки малы, и оттого не больно востры зрением. Но в незрячие эти окошки заглядывали сте­ной стоящие тут же, в метрах двадцати, прямоствольные, могучие столетние сосны, одна к одной, как на смотру, а за невысоким хлип­ким штакетником, в метрах ста, застыло под синими небесами, очаро­ванное державной красой лесное озеро, девственной чистоты...

После асфальтового, каменного, удушливого города, после всех треволнений, связанных с так называемым «бизнесом», вкупе со всей приблудой к нему: постоянной тревогой за собственную голову и соб­ственный же карман, «кормлением» чиновников, прозванным «нуж­ными связями», разборками с «крутыми» и не очень, в том числе с ак­ционерами; опротивевшими, но все-таки непременными семейными путами и еще только черт знает с чем, эта «Тихая заводь» для Вилена Васильевича стала той отдушиной, что умиротворяла, успокаивала, утишала страсти, кипящие вокруг него, и возвращала, хотелось наде­яться, утрачиваемое подобие Божие...

Впрочем, относительно «подобия», в связи с обретенными при­ятелями-коллегами, как увидим далее, как раз дело и застопорилось...

Новый председатель правления Левицкий, уже вошедший в роль и прозванный в банке «папой», что означало «непогрешимый», сразу засомневался, стоит ли овчинка выделки: престижно ли для них, банкиров с именем, содержание на балансе «крестьянской избы», куда «хлебать кисель», как он выразился, «нуж­но ехать за семь мифических верст», то есть на самом деле за сотню километров. Следовало, по его мнению, немедленно расстаться «с де­ревенской идиллией» и приступить к строительству километрах в двадцати от города приличной базы отдыха для себя, то есть руково­дства банка, одного-двух солидных акционеров – должно быть, Баска­кова, тут же подумалось Вилену Васильевичу, – и, естественно, для нужных людей...

– База отдыха, – между тем вольно разглагольствовал Валерий Леони­дович, хотя он прежде служил все больше на административных должностях, но по образованию был строитель, потому, казалось, ему и карты в руки, – нужна небольшая, номеров в десять, но с биллиар­дом, сауной, рестораном, крытым теннисным кортом... стоимостью этак в миллионов пять-семь долларов... Выделение земли, разумеется, беру на себя...

Но неожиданно не сдержался Смирнов:

– Куда хватил! Пять-семь миллионов, да еще и долларов! Кидать такие деньги, в сущности, на девок да на пойло!.. Ты забыл, какую операцию провернуть надо?! В случае провала банк рухнет, ты не по­нял? Свободных средств сегодня нет. Речь может идти только о сотне тысяч рублей.

Валерий Леонидович хмыкнул:

– Не зря тебя в банке немцем величают...

А Вилен Васильевич, разведя ручонками, деликатно вставил:

– Доводы Сергея Александровича кажутся мне более убедительны­ми...

На что председатель правления с твердостью откликнулся:

– Доводы доводами, а приличную, а не хреновую базу отдыха иметь надо. Это визитная карточка банка... Ну, а пока...

...И домишко вмиг осовременили на западный манер, кажется, силами приезжих узбеков, шибко разбирающихся в тонкостях именно западных строительных технологий. Заменили деревянные рамы на пласти­ковые, прикрыли столетние, все еще неприступные, под топором зве­нящие, словно металл, бревна искусственным сайдингом, надоедливо рекламирующим себя чуть не в каждом американском фильме; внутри избы навесили подвесные потолки и обили стены гипсоволокнистой плитой, оклеили не бумажными, экологически чистыми, дешевыми – Боже сохрани! – но виниловыми, ненатуральными, зато дорогими – так красивше! – импортными обоями, словом, как догадался читатель, произвели тот самый желанный евроремонт, что на деле означает, размалевав и припудрив дурнушку, сделать ее вовсе неприглядной в связи с утерей неповторимого лица, объявив красавицей...

Так и домишко, в недалеком прошлом привлекавший взор непо­вторимостью облика, русскостью, если хотите, не только теперь сна­ружи гляделся выскочившим фурункулом среди неизменного лириче­ского пейзажа, но и внутри как-то разом скукожился: исчез из него нутряной дышащий веками запах сосны, да и просто воздух исчез, куда подевался, кто ж про то ведает? Осталась только стойкая невыдуваемая синтетическая вонь, может быть, вследствие работы уста­новленных кондиционеров?

Словом, получилось, как всегда... Но, так как ремонтом руково­дил самолично «папа», осовремененный объект был принят на «ура», особенное восхищение вместо разоренной русской бани, с каменкой, с прокопченными полками, с ушатами, наполненными озерной водой, вызвала «финская сауна», главное, с бассейном, напоминающим своими размерами и фасоном... лохань.

Ну, у всякого свой вкус: кому люб молочный поросенок с греч­невой кашей, а кто сладостно хрустит чипсами. Но читатель, должно быть, согласится с одним: сауна по теперешним временам – для неко­торых необходимейшее условие... для совершенствования нравствен­ности и чистоты помыслов в особенности.

А блюстителем... «этого» в «Тихой заводи» «папой» был опре­делен некто Барсуков Кузьма Фомич, а он мог называться и Лисютин Илья Исаевич, это все равно, только Илья Исаевич был бы еще изо­щреннее наглостью в деле, пофасонистее, полощенее, и хватка Ильи Исаевича была бы тужее, чем у Барсукова, про какого читатель уже и забыл, а напрасно. Он фрукт еще тот. И маху тоже не даст, но, конеч­но, примитивнее Ильи-то Исаевича. А, принявши «Тихую заводь» в свои объятья, все ж не растерялся – развернулся во всю ширь натуры, тут по пословице: дока на доку напал, и сразу превратил «Тихую за­водь» не просто в бордель, но в бордель с ритуалом.

Кузьма Фомич раскрутил увеселительный комплекс так, что, во-первых, каждое желание, попросту каждый чих хозяев стал законом для подчиненных, причем чутьем он безошибочно определил, что желание председателя правления, как помнит читатель, «папы», у ка­кого были на деле все бразды правления – для него, Кузьмы Фомича, и есть Основной Закон. Во-вторых, решительно все в «Тихой заводи» прибралось в руки самого Кузьмы Фомича в такой степени, что без него процесс просто бы не пошел – оборвался в каком-то звене, засто­порился, забуксовал, испустил дух. В-третьих, для «нижних чинов», как-то уборщицы, тети Мани, аборигенки, дворника Мироныча, того же происхождения, дородной поварихи Прасковьи, кашеварившей в прошлом на полевом стане, но умевшей отварить «картофь», или сва­рить уху, или поджарить «яишенку» – другого не требовалось: все доставлялось в готовом виде, только чтоб разогреть в СВЧ; так вот для обслуживающего персонала и даже для водителей, какие не до­пускались за ворота, во внутрь двора, все детали процесса якобы оста­вались тайной, а на самом деле только могли казаться таковыми, по­скольку водители привозили самих хозяев, а затем и «группу под­держки», и, естественно, то, что на жаргоне называется «пойлом» и «жратвой», а обслуга, как правило, на следующий день «заметала» ри­туальные следы.

Кузьма Фомич, правду сказать, напрягался до немыслимых пре­делов, вытягивался в струнку, в лист, не смыкал глаз по 24 часа, да что там, бывало и сутками, только для того, чтобы процесс шел без сучка и задоринки, шел и не останавливался и – Боже сохрани! – не прервался. Дело даже не в том, что для него «Тихая заводь» стала сытным до отрыжки корытом – в его домашнем подвале уже ящиками хранились коньяки, виски, вина и водка только престижных сортов, а семья, жена и дочь, пристрастились к деликатесам: омарам и кревет­кам, икре и ананасам, балыку и сервелату, землянике и черешне зимой – и все это было существенным, но не главным! Основополагающим стало то, что он, наконец-то, стал человеком, взявшим судьбу за во­рот, он был допущен к телу сильных мира сего, он им был необходим, теперь уж, как соска, для младенца; они не могли без него жить, а он жил возле них припеваючи, повелевая, как он думал, быдлом: девка­ми, водителями, обслугой, строителями и пр. и пр. Он ощущал свою нужность, он ощущал свою значительность до такой степени, что од­нажды совершенно запросто, как бы приятелю, сказал страдавшему поутру в одиночестве, окончательно скисшему Вилену Васильевичу:

– Может, оттянемся пивком?

И заметил только то, что председатель Совета, несколько уди­вившись, все-таки согласился «оттянуться» именно с ним, доверен­ным лицом, Барсуковым Кузьмой Фомичом. А Кузьма Фомич да-а-вно приметил, что задушевные оргии, ставшие чуть не ежедневными, пагубно влияют именно на здоровье председателя Совета, поскольку Смирнов практически не пьет, а чтобы насандалить «папу», нужно приложить ох, как много усилий, в этом смысле тот пока был непотопляемым...

Глава 7

Глава 7

Роскошная женщина

Что за червонная краля?

Русская пословица

Автор, правду молвить, не ведает, бывает ли женщина роскош­ной, ведь роскошь по определению – это излишество, а в женских прелестях возможен ли перебор? Их, прелестей, при тщательном рас­смотрении, как правило, недостает. Другое дело – мужчины. Они, по их устойчивому мнению, могут счастливо обходиться и вовсе без дос­тоинств: кошелек или должность – весомая замена... Но женщина...

Ариадна же Андреевна была действительно роскошной женщи­ной, ибо этих самых наружных прелестей в ней было через край. Вы­сокая, статная, правда, с переменным успехом боровшаяся с излишней полнотой, с густыми волнистыми рыжими волосами до плеч, с круто­го замеса бедрами и высокой грудью, с крепкими белыми зубами, си­девшими плотно, как зерна в кукурузном початке, и полными, вывер­нутыми наружу губами, она была обольстительна при первом, и вто­ром, и десятом взгляде на нее... Правда, мало заметными при этом ве­ликолепии были ее глаза, но читатель ведь не заметил, что о них не произнесено ни звука? Вот и вот. Кто это знает и для кого важно, что «глаза – зеркало души»? Глаза и глаза... Серые, в накрашенных рес­ницах, к сожалению, не были освещены внутренним сиянием... Ну и что? Мало ли таких глаз? Сплошь и рядом. А говорит это – всего лишь! – об отсутствии духовной и душевной внутренней работы... Так-то вот.

Дорогой читатель! Глаза, глаза и еще раз глаза!.. Автор советует в них зорко всматриваться, хорошо бы и в зеркальное отражение соб­ственных тоже посмотреть...

Впрочем, речь об Ариадне Андреевне. Разумеется, она была за­мужем; супруг либо олух, либо сам был связан по рукам и ногам «прелестями» на стороне, но изменять ему, то есть прелюбодействовать, она начала чуть ли не с первого года замужества и скорее из лю­бопытства и желания познать разных мужчин. Хотелось праздника. Праздник не всегда получался, но связь на стороне разнообразила скудную развлечениями семейную жизнь, и потому этих связей было не то, чтобы много, но не одна... Она сходилась и расставалась легко, и это как раз и устраивала ее временных «друзей»...

В банк, кстати, на должность рядового бухгалтера ее определил Баскаков (уже известный читателю.) Да-да, снова он, «серый кардинал». Связь с ним была непродолжительной, всего-то пару месяцев, всего-то три-четыре встречи, но расстались они легко, так же, как и сошлись, и важным оказалось как раз то, что Баскаков о ней вспомнил... Кстати, он же настойчиво посоветовал «приголубить» Вилена Васильевича, какому не повезло, по мнению Баскакова, с же­ной.

Ариадна Андреевна, вероятно, профессионально «приголуби­ла», вмиг переместившись с должности рядового бухгалтера на бес­ценное место главного. И странное дело: вскоре она прикипела, как накипь к чайнику, к тщедушному на вид, невзрачному, с беспомощ­ной лакейской улыбкой своему патрону.

«Это другие, – думала она, – не способны постигнуть, как он умен, образован, деликатен – в этом смысле Титан, – как несчастен, затискан, задерган, зажат в детстве и юности отцом, а теперь коброй-женой со сверлящим, точечным взглядом змеиных глаз...»

В эти минуты, поверь, читатель, серые глаза в измазанных ту­шью ресницах не то, что бы сияли внутренним сиянием, но влажный, со слезою блеск в них появлялся, и это были уже не глаза куклы, а терзаемого переживаниями глаза человека.

Ариадна Андреевна не понимала, что с ней: любовь ли это, жа­лость или не знающее пределов материнское чувство – детей у нее не было: пару раз в далекой юности, до замужества, она, «не ведавшая, что творит», прервала беременность, – но теперь ею овладело то самое чувство, какое преобразило ее саму. Ариадна Андреевна знала теперь, для кого она живет. Преданность «мальчику», она была старше лю­бовника восемью годами, не знала границ и потому она с подозри­тельным недоверием отнеслась к переменам, происходящим в банке...

– Умник мой, – говорила она ему в пылу горячечной страсти, – милый мой, я боюсь, что они... копают под тебя...

– Отстань, – капризно отвечал он ей в ответ почти так, как отец обрывал мать.

В пылу страсти, да еще горячечной, мужчине не до важных мыслительных обдумываний, говорят психологи, к тому же Ариадна Андреевна не знала, что «умник» невысокого мнения как об интел­лекте, так и об интуитивных свойствах характера своей сексуальной партнерши, она не ведала, – а интуиция ей не подсказала! – что взгляд его, как теперь говорят, уже пал на другую, пока недосягаемую жен­щину, к какой тянуло Вилена Васильевича с магнетической силой, по­тому, казалось, он и губит дни и ночи, не только с Ариадной, но и в «Тихой заводи» с особами довольно низкого пошибу.

Глава 8

Глава 8

Кобра

Лиза потеряла голову, утратила разум, обезумела! Ни злоба и ни отчаяние, а яростное бешенство разрывало ей грудь, и все от того, что она профинтила, как последняя дура, как ошалевший от внезапного выигрыша в казино неопытный игрок, все свои преимущества верной, образцовой, умной жены – все обратилось в прах, решительно все, как только Виленом овладели деньги – бешеные деньги! Не он имел их – они его! – и чем больше приобреталось, – а Лиза горячо приветствова­ла это, хотя приобретения в акциях, валюте, недвижимости делались только на имя мужа, – тем слабее, ничтожнее, управляемее – не ею, а деньгами – становился Вилен. И она не могла изменить этого кош­марного положения, думалось только потому, что бизнес не в ее ру­ках, не под ее жестким контролем. Лиза живет на приличные или пус­тяковые подачки давно уже презираемого мужа, с каким года два из-за непреодолимого отвращения к нему не связана постелью и от какого не было и не могло быть детей.

Что оставалось делать?

Уйти к матери, в сущности, нищей содержанке, какую именно дочь вытаскивает из нужды на добытые у мужа правдами и неправда­ми «тысячи», что в недавние годы, так называемого «застоя», могли приравняться только к рублям, и Лиза неустанно повторяла мужу, что выдаваемые ей на домашнее хозяйство 10000 на самом деле 100 руб­лей и даже меньше в прежнем исчислении, поскольку инфляция сжи­рает эти самые нули и составляет в сравнении с прошлым никак не менее 100–120 процентов.

Но муж ей не верил. Оно и понятно: миллионеру трудно постиг­нуть непостигаемое. Реальная жизнь, как правило, для миллионеров виртуальна. Итак, уйти к матери – сделаться нищенкой. Развестись. И снова нищенство. Даже в сравнении с нынешней куцей обеспеченно­стью. Муж не даст ей солидного отступного. Им овладела безумная алчность, сочетаемая с копеечной скупостью, проявившейся уже в по­ру первой молодости, кстати, поначалу поощряемая расчетливой мо­лодой женой, но теперь это была другая скупость, какая-то окамене­лая, забронзовевшая, избегающая каких бы то ни было послаблений.

Остается одно: терпеть. В надежде на то, что в скором времени он сопьется, потеряет разум, а может быть... и тогда она завладеет по праву супруги совместно нажитым, не слабым капиталом. Да, но кто может поручиться, что отец не надоумит его вовремя составить заве­щание и тогда...

Она должна быть терпеливой и... ласковой. Она должна. Она сильная. Она сможет.

...Водитель с охранником внесли его на руках. Теперь это стало не редкостью. Казалось, внесли мертвеца, таким безжизненным было тщедушное тело, но, как только его положили в гостиной на диван, он замычал. Охранник бесстрастно, по-деловому спросил:

– Вызвать скорую?

– Не надо огласки, – сказала Лиза твердо и взяла мужа за руку, обвисшую плетью, тихонько добавила. – Пульс хороший. Не беспо­койтесь: я приведу его в чувства...

Оставшись наедине, она хлестала его по щекам, давала нюхать нашатырь: он только мычал и от резкого запаха нашатыря дергался; потом она пила корвалол, сцепив зубы, так что в судороге свело ску­лы, ходила взад и вперед молча по огромной квартире, но, когда зво­нил телефон, снимала трубку и отвечала с холодной сдержанностью, что Вилен Васильевич отдыхает... От бушевавшей в ее груди ярости она с наслаждением стукнула бы его по пустой, казалось, невесомой голове чем-нибудь увесистым, тяжелым так, чтобы эта голова хрустнула, распавшись на черепки, если бы не страх и стыд быть уличенной, переступив черту... и если бы она знала наверняка: завещания нет.

Когда он, спустя долгое время, в продолжение какого она не сомкнула глаз, все-таки малость оклемался, и до нее донеслись какие-то нечленораздельные звуки, Лиза вошла в гостиную и увидела, что он, как полупустой мешок в натруску набитый хламом, привалился к спинке дивана, а изо рта его пузырится слюна...

– Тебе плохо, Вилен? – спросила Лиза тихим, сочувственным голосом. – Очень плохо?

– Да-а-а... – расслабленно протянул он, должно быть, разомлев от услышанного сочувствия.

– Ты хочешь принять ванну? – спросила она так же бережно.

– Да, дорогая, – ответил он со вздохом, – если ты поможешь мне.

Она напряглась, и у нее снова свело скулы, но ответила почти нежно, так что он осоловелыми глазенками из-под слезших на кончик его воробьиного носа очков растерянно взглянул на нее.

– Кто же тебе поможет, как не я?! – вздохнув, спросила мягко.

– Да-а, конечно, – проблеял он, а она молча взяла его, смердящего алкоголем, рвотной отрыжкой и бог знает, какой нечистотой, под ру­ку и поволокла в ванную.

В ванной, усадив в креслице, долго – он мешал ей, пытаясь по­мочь – раздевала его, обнажив худое тело подростка, с неведомо ка­ких причин впалой грудью и втянутым животом и недоразумением, сморщенным и невесомым, едва заметным в просвете петушиных ног... И Лиза не выдержала, брезгливо оттолкнув его, так что он едва не упал, вскричала:

– Хотела бы я знать, что ты делаешь с девками и они с тобой?!

– Они меня ласка-а-ают, – кокетливо ответил он, вероятно, все еще не соображая достаточно ясно, в каком состоянии пребывает.

– И эта кобылица тоже? – Лиза была наслышана об Ариадне Андреевне: муж не скрывал и этих отношений.

– И она ла-а-скает, – подтвердил он с бахвальством.

– И ее ни разу не стошнило? – спросила Лиза почти бесстрастно.

– Нет, – ответил он убежденно. – Не-ет. Ты знаешь, – разоткро­венничался он слюнявясь. – Я думаю, что нравлюсь даже... ей, нашей единственной... красавице... Ты понимаешь, о ком я говорю...

Она понимала, о ком он говорит: она видела эту женщину толь­ко раз и запомнила навсегда. А он продолжал тянуть сладостно:

– Это мой идеал... Что тут поделаешь?.. Не ревнуй, дорогая... Позвони ей... Скажи, что я... хочу ее... Ну, пожалуйста...

Лиза прислонилась к прохладной кафельной стенке, и глаза ее за стеклами очков были действительно ужасны, как у очковой змеи, сверлящей свою жертву в момент нападения:

– Плюгавец! Неужели тебе непонятно, что ты, – пронзила жена ядовитым укусом обжигающих слов, – всего лишь печальный символ вырождения нации?! Если эта женщина... Если и она... то я не смогу жить – я повешусь.

Глава 9

Глава 9

Зять и теща

Зять на теще капусту возил –

Молоду жену впристяжку водил...

Русская народная песня...

– Все... на пятницу... за мной... и группу поддержки – только с двухметровыми ногами! – бросил небрежно Кузьма Фомичу. Бросил как бы в рассрочку, с паузами и, покачнувшись, ступил с ковровой лестничной дорожки на паркет прихожей.

К нему кинулся охранник, парень первой молодости и первой свежести, косая сажень в плечах, с простодушным крестьянским ли­цом, поддержал деликатно.

Шел седьмой час, и апрельское ослепительное солнце уже зали­ло все окрест чистым сияющим золотистым светом, но Валерий Леонидович не видел проснувшегося утра, омытого солнечным светом, не ощущал вообще пробуждения мира к новой жизни: после тяжкой, хмельной, порочной ночи он ощущал себя на нуле, но, вглядевшись в охранника, сказал, как вырубил:

– Не помню.

– Новенький, – вставил подобострастно Фомич.

– В понятии? – спросил лениво.

– Все путем, – ответил Фомич льстиво, но Валерий Леонидович не ему, а парню сунул тысячерублевую купюру, добавив отечески:

– Привыкай, но знай дело, – и приказал. – Машину мне!

Ехать домой не хотелось, но и направляться куда-либо в такую рань непрестижно. Он вспомнил, как лет пять назад впервые, виноватый, вернулся домой, примерно, в это же время и кинувшаяся к нему жена с издевкой спросила: «Позже не мог?!» и, хлопнув дверью спальни, закрылась там, после чего он дал себе зарок – и не нарушил его ни разу – не возвращаться ранее наступившего утра. Жена к этому новшеству не так уж и долго привыкала, хотя продолжала зудеть, тогда он тихо и покойно как-то спросил ее, глядя своим затуманенным, фарисейским, нагловатым оком в ее растерянные глаза: «Ты хочешь, чтобы я однажды не вернулся совсем?» и твердо понял, что жена это­го не хочет.

Теща сопротивлялась дольше, швыряя вместе с тарелками на стол презрительные взгляды прямиком в невинное лицо зятя, и тогда он предпринял следующую акцию: склонил тещу к продаже куплен­ной им в далекие романтические девяностые годы на ее имя просто­рной квартиры в центре города, объясняя нехваткой средств для строительства загородного дома, в каком обещал... маме нехлипкие апартаменты – на деле же получилась неплохая комнатенка, правда, под лестницей, но современно обставленная.

И жена, и теща, как оказалось, в теперешней его жизни играли второстепенные роли. Главное составлял бизнес, то есть умение ухва­тить, урвать, если улыбнется удача, захапать кусок пожирнее и с небес к упавшему куску приладить что-то более весомое... Но все это, как думал он: ложь, притворство, нахрапитость, прямое и завуалирован­ное надувательство – все это, в основном и частностях тоже, для дос­тижения главной цели – обретение реальной власти, способной уто­лить раздуваемое алчным временем, словно гигантский шар, его не­померное тщеславие. И обеспечить будущее любимой дочери, юной красавицы, ярко рекламирующей одну из основных граней его внеш­него лоска – ревность к наружным знакам почета.

Дочь, Алинка, уродилась в отца. Высокая, тонкая, длинноногая, с серыми, прикрытыми завесой туманной загадочности глазами, над­менно кокетливая и чрезвычайно спесивая. Особенно хороши были ее густые, дымчатого цвета волосы, ниспадающие нежной, ласковой, шелковистой волной, с дурманящим горьким ароматом полыни.

Как любил он ее, как лелеял, и каждый дочерний каприз для не­го звучал сладостной мелодией! С его стороны ей дозволялось все-о. Супротив работала противоположная сторона, то есть жена и теща, во имя воспитательных, им только ведомых ограничений. А дочь, умни­ца, не входила в мелочи и даже крупные семейные разногласия умела обойти стороной, но в то же время эта сторона всегда была на стороне отца. Он это чувствовал. Любил свою красавицу с каждым часом крепче и ревностнее. И если и доныне он оставался в надоевшей до оскомины прежней семейной теперь для него утлой лодке, то только благодаря ей, дочери, тогда как года три назад у него, вследствие, должно быть, уже укоренившихся барских замашек, мол, ему можно все, и это тоже, завелась невзначай другая семья с юной стервозной красавицей Ларисой, что норовила, родив ему тоже дочь, выжать из него как можно больше. Он, наделенный собачьим чутьем, это доско­нально осознавал, постигал и разумом, и нутром, и сознание того, что его пытаются облапошить, вызывало раздражение и остуживало горячечную прежде страсть. Главное, он понимал: делаются попытки ос­копить его единственную, как он ощущал, кровную наследницу – Алинку. В целом же все притязания с «незаконной» стороны вершили свою разрушительную работу и сближали с надоевшей семьей, с какой прожито без малого около двадцати и где полюбили его в те поры, когда он еще гляделся неоперившемся юнцом, только обещавшим золотые горы...

Тогда, в свои двадцать лет он страстно любил жену, бойкую и обольстительную огонь-девку, данную ему Богом и первую любовь, и первую женщину, а родившуюся через полгода после свадьбы дочь вынянчил, выходил, выпестовал, выкормил: у жены вследствие не по­нятых им причин пропало молоко. Иначе он не мог, потому что вос­питан был в многодетной семье, где старшие дети нянчили младших.

Родители его жили в деревне, теперь разоренной. Старики не понимали перемены в жизни детей и сына, Валеры; не могли осознать его богатства, не могли постигнуть, откуда оно свалилось. Ничего не просили и ничего из того, что так жаждут теперь молодые и бойкие, не желали. Все силы свои и мать, и отец уже положили на то, чтобы вырастить и поставить на ноги пятерых детей, в том числе и Валеру, и теперь им необходим был душевный покой и силы для принятия по­следнего таинства жизни – конца ее, тем более, что сын не то, чтобы забыл совершенно о них, но отдалился не только от матери и отца, но и от всех близких и дальних родственников.

А теща была еще ничего-о, куда как бойка, а в прошлом – уш­лая. В пору его жениховства работала заведующей складом крупной торговой базы и вывозила на царствующем в ту пору дефиците всю семью, то есть дочь, любимого зятя и народившуюся внучку. Была теща вдовой и, намучившись со страсть каким ловченым, но напряж­ным мужем, потреблявшим винцо без закуси и без меры да к тому же не пропускавшим ни одной юбки, вдовство свое ощущала как божью благодать, и приняла сердцем трезвого, делового зятя заместо кровно­го сына, защитив его, разумеется, дефицитом с базы от службы в ар­мии. И как было не защитить, если зять успевал учиться на последнем курсе строительного техникума, нянчить Алинушку и помогать теще сбывать дефицитный товар по спекулятивным ценам. И теща, Анна Ивановна, деловая до невозможности, не раз – наедине! – за волосы трепала уж восемнадцатилетнюю дочь, чересчур любвеобильную, чтобы сбить накал увлечений сопляками из техникума торгового, ку­да, уж будучи матерью и женой, была пристроена к учебе.

Анна Ивановна была строгих правил. Дочь в отца, гулену, а теща практическим умом понимала: именно за этого зятя надо крепко-накрепко держаться.

И не ошиблась...

Зять пошел, пошел и пошел... и все вверх и вверх и, как думала теща, к единственной цели – к дому, с полной чашей. Она, как умела, помогала ему попервости, пока ее не подсидели молодые да ретивые и не спровадили на пенсию. А случилось это в аккурат в приснопамят­ном 91-м году, когда и танки в Москве, и Горбачев в Форосе, и «Лебе­диное озеро» по телику, и Ельцин на танке.

Но зять, как многие прочие, не растерялся, и был он уже о ту пору заместителем по хозяйству председателя Сельхозбанка и сдру­жился – она свела – с Баскаковым: как раз на базу еще по старым ценам – говори, задаром – финские мебельные гарнитуры поступили... Ну, и Анна Ивановна смогла, хотя все они уж распределены были... отблагодарить Баксакова, в свое время устроившего ее на это самое хлебное место: мужик ее, еще в здравии, гараж ему, Баскакову, строил, то есть шабашил... Вот зна­комство и к делу. Голова ведь не кочан капусты, соображать должна: с кем знакомство водить. Так-то вот. А Валера Баскакову и приглянулся... Ну и...

Складывалось, как будто все путем: теперь их дом, действи­тельно, не дом, а вилла, какую по телику показывают, – живи и радуй­ся, – но беспокоило Анну Ивановну, что зять в том дому не только на­ружно, но и нутром наизнанку вывернулся. Чужой. Чу-жой. И главное – непонятный.

Глава 10

Глава 10

Ксюша

Долг платежом красен

Русская пословица

Всюду и всегда Ксюша была первой. Так ей казалось. И она бы­ла уверена, что это именно так. И в торговом техникуме, где она учи­лась среди торфушек, то есть деревенских девок или дочерей лотош­ниц, торгующих пирожками, и потом, так сказать, на коротком отрез­ке трудового фронта – в торговом управлении, куда ее пристроила мать, и теперь, когда она, обретя с небес свалившийся статус супруги банкира, владела не слабым супермаркетом, подаренным ей мужем к тридцатипятилетию. Среднего роста, что называется в теле, хорошего сложения, с красивыми, стройными ногами, голубыми с поволокой глазами, в длинных ресницах, кокетливо взмахивающих в нужный момент, она была обворожительна.

И всегда – ей так казалось – Ксюша была первой среди женщин, конечно, не по уму, бог с ним, с умом-то, хотя слыла отнюдь не ду­рочкой, а более прикидывающейся ею перед мужиками, но была пер­вой, что по ее убеждению гораздо важнее, по сексапильности, то есть говоря по-русски, по обольстительности и желанию, какое она возбу­ждала к себе со стороны мужчин.

Она была характером и повадками – кошка, что, во-первых, гу­ляет где, когда и с кем хочет, и ее не интересовало и в малейшей сте­пени отношение к этому мужа. «Перебьется», – говаривала она подру­гам, таким же, как сама, легко и весело живущим, а во-вторых, ко­шачьими повадками: мягкостью и нежностью движений, игривой лас­кою, а вслед за нею выпусканием коготков, пустым лепетом, очень схожим с умиротворяющим мурлыканием, напускной женской слабостью и таинственной негою, полной загадочности, что действовало на мужиков подобно наркотику, принятому в разовой дозе.

Ax, сладость, сладость этой милой пошлости!.. Сколько, однако, в ней прелести, сколько обещанья всех радостей мира! Наркотик. Нар-ко-тик, одним словом. Наркотик, да и только. Мираж. При-зрак. Но это потом, а поначалу сладостное, забытье! Уход от опостылевших реалий жизни...

Мужчин вокруг Ксюши всегда было навалом: и юных, сопливых студентов, и молодых мужчин, теперь по-английски зовущихся плейбоями, а по-русски, выхоленными, застоявшимися жеребцами; попа­дались, правда, не так часто и солидные, и богатые. Но она всегда, и в пору обруганного социализма, была далеко не бедной, а потому ее ин­тересовал только секс, то есть спаривание... И потому партнеры были партнерами на час, иногда на неделю, как получится. Любила ли она кого-либо? Мужа, к примеру? Да нет. Так вышло: надо было прикрыть девичий позор. В те годы это так называлось. И мать, когда узнала о беременности, сделала все, чтобы вмиг состряпать свадьбу, тем более что жених желал этого: вот он-то, Ксюша, чувст­вовала, любил ее в ту пору... Да-а...

Когда же она по прошествии мигом пролетевших лет неожидан­но ощутила – как в прорубь в жгучий мороз ухнула, – холодность со стороны мужа в этих самых сексуальных делах, в недалеком прошлом не просто влюбленного в нее, но сходившего с ума от постельной бли­зости с нею, необъяснимая тревога подколодной змеей вползла к ней в душу и по-хозяйски поселилась там, предвещая беду.

Ксюша должна была признать, что ни ласки, ни благодушие, ни пустая развлекательная болтовня не возвращают ей прежнего мужа: его нет с нею, даже когда он рядом, и дочь, Алинка, не выправляет положение. Она почувствовала, что дочери и «на фик» не нужны ма­терины заботы, и когда Ксюша попыталась насторожить Алинку тем, что отец может покинуть их вовсе – уйти из семьи, дочь лениво от­махнулась: «Это твои проблемы...». И Ксюша поняла, что дочь она тоже проглядела, как говорила ее мать недосуг был за мужиками...

...Алинку, как уже известно читателю, поначалу пестал отец, а уж потом, выйдя на пенсию, бабушка. Ребенок видел мать мельком. Ребенку отец и бабушка объясняли: мама на работе. И ребенок уяс­нил, что важнее всего для мамы «лабота»... И привык к сиротству. Психологи утверждают, что в первый год жизни малое дитя хочет прикоснуться именно к матери, родившей его, не менее двухсот раз в сутки... Эта близость и рождает ответное чувство – любовь... Потому, наверное, русские крепостные крестьянки брали младенца на тяжкие работы даже в поле... А вовсе не потому, что его не с кем оставить: они выкармливали дитя своей грудью до тех пор, пока он сам не отка­зывался от нее. А теперь... Да что теперь. Ксюша, к примеру, на вто­ром месяце от родов перетянула потуже грудь, и всего делов: молоко исчезло, а то бы париться ей с этим кормлением не менее полугода. Нынешние, «гламурные» матери так устают... от безделья, что дети тоже растут «гламурными», не ведающими, что это значит: лю-бовь.

Впрочем, что же Алинка? Она была под присмотром. Вслед за бабушкой, наняли воспитательницу, в прошлом учительницу, переби­вающуюся на нищенскую пенсию с хлеба на квас... Учительница учила премудростям счета, алфавита, читала воспитаннице сказки. Хорошие, умные сказки. Старалась отвлечь от телевизора. Но сама она была до такой степени заезжена жизнью и забита до полусмерти то ли нищенством, особенно в сравнении с тем, что она видела в доме хозяев, то ли прежней работою, то ли семьей, с несчастной семейной жизнью: пил муж, пил зять, что на Арину Родионовну даже отдаленно не походила и возбудила в воспитаннице стойкое чувство презрения к воспитателям и учительницам вообще. С учительницей потому в ско­ром времени и расстались. И Алинка в основном и в частностях далее воспитывалась телевизором, благо бабушка не обращала должного внимания на качество и даже количество передач. Все шло вперемеш­ку: американские мультики, и мелодраматические сериалы, «Дом-2», и кино про «это»... Алинка и насмотрелась всех «прелестей в ящике» до того, что будучи шестилетней как-то бойко спросила у матери:

– Вы с папой, конечно, занимаетесь сексом?

Ксюша раскрыла рот, а малое дитя заметило:

– Я должна посмотреть, как у вас это получается...

Нормально, читатель? Да? По нашей теперешней жизни – да. Ну, поглядим, что из этой нормы далее получится.

А вскоре, лет этак через семь-восемь, когда семья уже обжилась в роскошном трехэтажном особняке, с зимним садом, бассейном, за­лом для просмотра фильмов и прочими удобствами, когда обнаружить одного из трех жильцов – прислуга была приходящей – не так уж и просто, вернувшейся поздно, разумеется, с работы Ксюше мать зага­дочно сказала:

– А у нас ведь квартирант поселился...

Ксюша повела бровью не так кокетливо, как по обыкновению с мужиками... Мать грубо добавила:

– Доигралась... Сколько разов я останавливала... И Валерку с путя истинного сбила... Какой парень самостоятельный был, а теперь, должно, дома ему воняет – ни днем ни ночью с огнем не сыщешь, по каким углам отирается... И вот и внученька...

– Ну, что внученька?! – плюхнулась в прихожей в мягкое кресло Ксюша, сбросила с ног плетенки – последний писк моды, вскрикнула:

– Что случилось?!

– А то и случилось, что... к свадьбе пора готовиться, – сказала мать обреченно.

– Выдумываешь, – устало отмахнулась Ксюша.

– Че выдумывать, когда заперлись и не открывают...

– Ну, музыку слушают...

– Вторые сутки?

– Какие вторые? Я в десять утра ушла из дому...

–Ну, ты ушла, а он со вчерашнего вечера, оказывается, в гостях... И на ночь оставался... Вот вторые сутки и пошли.

– Иван, что ли?

– Не знаю...

– Ну, ты бы спросила!..

– Я спросила, когда Мария, убираясь на втором этаже, в Алинкиной спальне говор мальчишеский услышала... А мне через запертую на задвижку дверь внученька и ответила:

– Отвали. Не мешай нам заниматься сексом!..

– Она пошутила! – вскинулась Ксюша и взбежала на второй этаж, туч­ная Анна Ивановна тяжело поднялась вслед.

– Алинка! – толкнула запертую дверь Ксюша. – Открой сейчас же, а то вызову отца!

– Ну, мам, ну чего пристали?! – капризно откликнулась дочь. – Я же до­ложилась бабушке... Ну, удостоверьтесь, если желание распирает! – дверь с грохотом распахнулась, и Алинка, нисколько не смущаясь, предстала во всей красе, обнаженная, как на обложке порнографиче­ского журнала, с торчащей упругой грудью, с гибкой статью, ленивой и обольстительной, с распущенными по плечам и тонкой спине гус­тыми пепельными источающими запах волосами... На двуспальной кровати, не прикрываясь, выказав во всей красе тоже обнаженное, словно выточенное мраморным резцом молодое, упругое тело, спал Иван.

– Вы что отупели?! – вскрикнула Алинка. – Я уже паспорт получила!.. Разиньте глаза! Эту станцию мы проехали – догнали?! – и захлопнула дверь перед материнским носом.

Мать и дочь, сраженные наповал, уселись у захлопнувшейся двери, на последней ступени лестницы, ведущей на этаж. Первой пришла в себя мать:

– Валерку отыскать надо. Звать домой. Мол, беда: я покаюсь, что не доглядела... На себя вину возьму... Ивана этого в шею. Алинку отстегать ремнем. И молчок. Никому. Марии прикажу, а не то... А девку под замок. Под за-а-мок. Ты подумай: в четырнадцать лет... Ай-я-яй!.. Что делается, что делается!.. Вот они, гульбы родительские, чем аук­нулись... Ну, ладно бы дитю лет 17 было, а то, кому скажи, не пове­рят...

– Ой, не причитай, ради бога, – скривила губы Ксюша. – Теперь другое время. Теперь с 14 лет трахаются, и, если девчонка в девках за­сидится до 17 лет, она никому не нужна... Она должна все испытать до замужества...

– Ну, а как потом испытанную замуж не возьмут?..

– Возь-мут. Нашу возьмут. В очередь. А нет – Валерке тогда и сказать: в банке начальник службы безопасности такой мордоворот, что... А сейчас Валерке ни гу-гу... А то он мне голову отшибет, да и тебе достанется... А так... дружит с мальчиком. Ну, и хорошо, пусть дружит... Я его знаю, Ивана этого... Он старше Алинки двумя года­ми... И отца его знаю... Нормальный мужик... Оторвило...

– А как забеременеет?!

– Они теперь лучше нас знают, как не забеременеть... Это я, ду­рочка, уж раз семь выскоблилась... А они, молодые да ранние... Я са­ма Алинке не раз объясняла, как и что...

– Вот и дообъяснялась...

– А ты хотела бы уже с правнуком нянчиться?! Все нормально. Пусть пока будет этот мальчик. Один. Приличный мальчик... А то еще по рукам пойдет...

– Да что ж ты несешь непотребное?! Да чтоб твое дите и по ру­кам?! Ты в уме?

– Я-то в уме, а вот ты уже из ума выжила... не понимаешь глав­ного: время другое, и жизнь другая, и нравы другие... – и добавила со вздохом, обреченно. – Все навыворот...

Глава 11

Глава 11

Людмилам

Смиренна, как агнец, делова,

что пчела, красна, что райская птица,

верна, что горлица

Русская пословица

Она не была, конечно, смиренна, как агнец, да и понимала, что по сегодняшней наиподлейшей жизни жертвенность – это архаика, давно умершее и понятие, и явление, стоящее за ним. Кротость в пору нахрапа – черта немыслимая, канувшая в лету. Но, если немыслимая, то, вероятно, только в понятии смиренности, думала она, а многотерпеливость и любящее сердце – по-прежнему черты, кажется, прису­щие едва ли не каждой русской женщине, во всяком случае ей, Люд­миле Алексеевне, эти свойства на горе или радость были присущи.

Она была красавица, то есть такова, что не только не заметить невозможно, но, как увидал, так и голова вкруг пошла, точно по при­словью: и ненароком взглянет, что рублем одарит. Особенно хороши в ней были сияющие, словно солнце, глаза. Темные, глубокие, в густых ресницах, с голубоватыми белками: глаза колдовским магнитом при­тягивали. Прекрасна и ослепляющая улыбка, озарявшая матовое лицо лучезарным сиянием. Все в ней было в высшей степени привлека­тельно: и густые, блестящие темно-русые волосы и продолговатое ли­цо с округлым подбородком и четким очертанием по-детски припух­лых губ и вместе с тем гордо посаженная голова и ловкая осанка; весь ее тонкий, гибкий стан с прекрасной мастерски выточенной ногой, от­нюдь не двухметровой, ходульной с сороковым, гуливерским разме­ром стопы, по маленькой и стройной, о какой в прошлые времена мечтал Поэт.

Но главное, что составляло суть этой женщины была та энергетическая, неземная, бьющая через край, взахлеб жизненная сила, что действовала на всякого, как лавина, как поток, как ураган, как морок, как чары, как, наконец, колдовство, то есть, в сущности, как непонят­ная сила, называемая учеными мужами пассионарностью – явлением не всегда объяснимым, когда неординарная личность наделена жиз­ненной энергией сверх меры, необходимой для обыденного существо­вания, и щедро отдает ее окружающим, при этом хочет того или нет, силой, данной провидением, подчиняет своей воле не только слабую, но и крепкую натуру, порой ломая ее...

Можно предположить, что если пассионарность присуща муж­чине, это ведет к вождизму, в конечном итоге власти над людьми, ну, а если, как в нашем случае, женщине... ее в личной жизни ждут не­приятности, поскольку мужчины предпочитают слабость и покор­ность в слабом поле... а неукротимый нрав требует укрощения, сле­довательно, затрат дополнительной энергии, необходимой для более важных мужских проблем.

Впрочем, редко, но встречаются еще мужские экземпляры, для каких жизненное кредо состоит по-прежнему в завлекательной су­ти: если любить, так королеву...

Как понимает, надеюсь, читатель, автор порой иронизирует, а говоря серьезно, таким женщинам, как Людмила Алексеевна, неукро­тимым, категоричным и строптивым – будь они трижды красавицами! – живется, ох, как непросто, верьте слову... Но обратимся к прошлому героини – настоящее впереди.

Итак, детство. Советское. Благополучное по социалистическим меркам. Следовательно, счастливое. Детский сад. На одну воспита­тельницу и няню 25 детей. Но зато каждый день хлеб с маслом и компот с сухофруктами плюс к тому музыкальные занятия, то есть пение хором, и занятия по развитию речи, становлению нравственно­сти, духовности, но главное – гражданственности, зачастую с креном в известную сторону:

Пришла зима – наступит лето,

Спасибо партии за это.

Кстати, совершенно серьезно: развитие и духовности, и нравственности бы-ло. Автор свидетельствует: детсад и школа – дом родной. Правда, у некоторых нравственность вывернулась наизнанку и обра­тилась в безнравственность. Это так. Или гены, или воспитание на зыбком фундаменте, или... жизнь завлекательно бьет ключом: хватай и выхватывай. Вперед к обогащению. Не возбраняется по трупам, ес­ли хватит средств, чтоб не заметили, в том числе те, кому по службе положено замечать. Не худо бы, читатель, задуматься, а наша героиня Людмила Алексеевна, как раз не раз размышляла над тем, кто мозги нам пудрит? Кто управляет миром и нами в том числе? Ведь не с бух­ты барахты вдруг совершаются революции, опустошаются души мил­лионов, выхолащивается разум, обращая сиротливую нравственность в кичливую безнравственность? Что за всемогущие кукловоды? И что ими замышляется в дальнейшем?

Опомнись, и ты, читатель, а то как бы в пропасть не ухнуть, как бы вовсе не пропасть в погоне за неуловимым для большинства золо­тым тельцом, а ведь и то сказать, сколько душ сгублено в этой самой погоне!

Да...

А в школе Людмила, еще не ломая голову над проблемными вопросами бытия, была в первых рядах. Пионерка, комсомолка, отлич­ница, спортсменка. Красавица, но недоступная. Кстати, о «маленькой Вере», «интердевочке» тогда слухи ходили упорные, но в массе нрав­ственных красавиц безнравственность отвергалась напрочь и с презрением. Об «этом» было совестно говорить, об «этом» было совестно смотреть кино. Со-вест-но. Таким были воспитание и воспитанность.

Но однажды восемнадцатилетняя Людмила, уже поступившая на непристижный экономический факультет сельхозинститута (мама – бухгалтер, отец – старший экономист сельхозуправления) темным осенним вечером шла одна-одинешенька с институтского вечера. Отчего одна? Мечталось о герое. Но на экономическом факультете не было не только героев, но не было юношей вообще. Экономика была в ту пору в руках государственных чиновников и зарождавшегося клас­са собственников в лице кооператоров – страшно ушлых ребят.

Первые в эпоху застоя придумали ужас какой умный лозунг: «экономика должна быть экономной»; а вторые лозунгов не придумы­вали, они рванули неизведанным для них экономическим путем пер­воначального накопления капитала, суть которого на деле состояла в следующем: грабь не единожды ограбленных, то есть на их языке «лохов». Как видим, ни чиновников, ни ушлых ребят экономическая наука собственно мало интересовала, они на практике, хотели того или нет, рушили фундамент сложившегося механизма огромной стра­ны... И общими усилиями под невидимым руководством кукловодов – обрушили.

Людмила, разумеется, как и абсолютное большинство граждан, об этих тонкостях, больше политических, чем экономических, не ве­дала. Она упорно и добросовестно осваивала экономическую науку и... шла с институтского вечера не очень поздно что-то между 22 и 23 часами. Сеялся мелкий дождь; и был ноябрь, темный, тоскливый, нудный... И вдруг посреди абсолютного безлюдья из-за какой-то буд­ки на нее двинулись двое с матерной бранью и радостным визгом: «Попалась, сука!». Эти двое, должно быть, решили, что перед ними киношная «маленькая Вера» «в натуре»... Ну, что сказать: каждый судит по себе, в силу своих интеллектуальных и духовных способно­стей – эти двое и судили по себе.

Людмила не остолбенела, хотя страх оледенил душу, она рвану­лась и побежала, но тяжелые шаги бухали за спиной, шаги нагоняли, и тогда она закричала пронзительно и призывно: «Помоги-и-те!» И сама испугалась горестного своего вопля. Но через мгновение услышала, что шаги споткнулись и замешкались, и вместо их неотвратимо страшного: бух-бух, явился другой шум – яростный, жестокий шум борьбы... Она остановилась, разом обернулась и увидела, что тех, двоих, молча лупит, нанося убойные удары и с левой, и с правой до­вольно высокий, крепкий, плечистый парень в форме курсанта военного училища. И получилось, как в кино: один из двоих, только что преследовавших Людмилу, вдруг рухнул наземь, второй же кинулся без оглядки прочь; парень в курсантской форме наклонился над упавшим, приподнял его за шиво­рот, тот вяло замычал, курсант с вежливой издевкой спросил:

– До родного дому сам будешь добираться или вызвать мили­цию?

– Я ей ничего не сделал! – враз хлипко завопил, приподымаясь, плюгавый на вид парень.

– Если б ты чего сделал, с тобой другой разговор был, – по­обещал твердо курсант и добавил с угрозой. – Будешь одиноких дево­чек стращать?

– Не-ет, – донеслось все так же хлипко в ответ.

– Так и быть – иди. Не делай того, что не надо. Не сове­тую. И приятелю мой совет передай. А то в случае чего – запомни! – со дна морского достану.

А потом подошел к Людмиле, поглядел внимательно в поблед­невшее лицо и сказал со спокойной твердостью:

– Руслан, а ты, наверное, Людмила? – она кивнула, он удивленно поднял черную бровь. – Надо же какие совпадения случаются!.. – и до­бавил. – Молодец, Людмила! Все правильно делала. Как надо. А те­перь вперед! И в темпе. У меня времени мало: успеть нужно...

...И они отправились вместе. В темпе. Быстро и энергично. Та­ков был их темперамент. Жизненная – неземная энергия. Ее было го­раздо больше, чем требовалось для обыденного, пошлого, нудного, несчастливого существования. Вместе они прошли путь, длиною в семнадцать лет. И родили сына, Игоря... А потом она умерла, хотя никто не догадывался об этом. Умерла, когда ей без обиняков сказали, что Руслан из командировки на этот раз не вернулся... А потом при­везли груз. Груз – 200. И захоронили не вскрывая. И теперь она все вспоминала, как перед последним отъездом Руслан сказал ей впервые за все годы совместной жизни: «Ты должна знать, что с каждым днем я люблю тебя все крепче и крепче».

По прошествии двух лет Петр Романович из штаба дивизиона, где служил Руслан, помог определить Игоря в воздушно-десантное училище: сын спал и видел себя не более – не менее, как продолжателем дела отца, а ее, Людмилу, трудоустроил с помощью вы-ы-сокого начальства на хорошо оплачиваемую должность начальника кредитного управления извнестного в области банка...

И потянулись дни и месяцы, пресные, безвкусные, похожие один на другой, тоскливые и безнадежные. И не стало опоры, а жен­щине, даже слывущей сильной, необходима крепкая и властная муж­ская рука, на какую можно опереться. И еще женщине, как хлеб насущный, как воздух, как жизнь, наконец, нужна любовь. А без любви женщина обращается или в зануду, или в злыдню, или... в горделивую недоступность, или, что гораздо хуже, становится не­одушевленной вещью, какую можно приобрести на час за три целковых...

Глава 12

Глава 12

«Немец»

А поведай мне, добрый молодец,

Ты какого роду-племени,

Каким именем называешься?

Лермонтов, «Песня про царя

Ивана Васильевича...»

А роду он, Сергей Александрович Смирнов, был самого что ни есть коренного, русского, хотя и прозвали его в банке «немцем», ве­роятно вследствие непреодолимой тяги к четкости, организованности и результативности. Пустопорожней болтовни он не выносил, как не выносил и безделья вообще. Был он на вид коренаст, а следовательно, крепок, но и подвижен со славянским светлым ликом, с серыми глу­боко посаженными глазами и твердым окаменелым подбородком. Сергей Александрович был не только вполне доволен тем, что рус­ский, но и тем, что родился и живет в России, необъятной пространст­вами и сильной загадочным русским духом стране, и ни в какой дру­гой он не только не хотел бы жить, но и не смог выжить.

Он знал имена и дела своих предков до четвертого колена. Сре­ди них, предков, были и крестьяне, и купцы средней руки. Сановных и богатых через край не было, но и не было прощелыг, и сирых да убо­гих тоже не было. Жили предки по присловью: сер мужичок, да сер­дит на работу. Были они терпеливыми, смирными до поры, но и крепкими – разом не расколешь, и, даже когда прапрадеда по матери, Ивана Егорыча Колыванова, раскулачивали в пору коллективизации, он, се­мидесятилетний старец, изгнанный из родному дому с невестками и внучатами, – жена померла в горестях, а сыновья – «белая кость», за­служившие чины и награды в Первой мировой, сгинули в полымя Гражданской войны – не дрогнул, но, взлезши на телегу, пригрозил еще и клюкой горлопанам от новой власти: «Попомните: на чужой беде в рай не въедешь...».

Прапрадед смотрел в корень... Но отец и мать Сергея встали на но­ги при Советской власти и потому и на прошлое, и на нынешнее смотрели уже иначе, чем деды-прадеды, хотя ни смирения, ни крепости не утратили. Любимым уже присловьем деда было: оттерпимся, и мы люди будем. Он воевал в Великую Отечественную. И для него, пе­хотинца – рядового, дослужившего до старшины на передовой, была война войною, но не матерью родною, как для иных. Но он выстоял – выдюжил и вернулся к отчему порогу, правда, с одним зря­чим глазом, и работал попервости председателем, а когда конкурентов поприбавилось, бригадиром в том самом колхозе, да какого не допус­тили в тридцатом работящего и предприимчивого деда его будущей жены, а умер отец, сгубленный проклятой войной да тяжким крестьян­ским трудом. Умер рано. Сорокалетним, оставив вдову с тремя деть­ми, из каких шестилетним был Сережа. Мать, русская женщина, под стать мужу терпеливая и работящая, всех троих вырастила и постави­ла на ноги, а младшему все любила повторять: «Доведется, сынок, и нам свою песенку спеть...». Сергей любил мать сдержанно, скрытно, смертно тосковал по смерти ее и все казалось ему, что при жизни он так и не сказал ей самого главного и не уверил, что никогда не то, что забудет ее, но перестанет ощущать кровную связь с нею, непреходя­щую, вечную... и так хотелось ему, хотя бы на миг увидеть ее живую, услышать, и приласкать, и сказать те самые слова, и горько повинить­ся...

У него лет двадцать, как была уже своя семья: добрая, хозяйст­венная, прошедшая с ним трудный путь становления жена, Катерина, родившая сына и безропотно принявшая мужниного племянника от старшего брата, умершего внезапно, а незадолго до того потерявшего жену, скончавшуюся от тяжелой болезни. И жили они ладно, как в ма­теринском мужнином доме, не всегда сладко, но хватко, потому как каждый вносил свою лепту в семейную жизнь: сын приглядывал за двоюродным братом, жена за всем домом, успевая еще в ночную смену работать медсестрой, а Сергей был, как говорится, и швец, и жнец, и только что не на дуде игрец, вкалывал и трактористом, и комбайне­ром, а на собственном подворье в паре с женой еще и скотником, и овощеводом, а когда переехали в город, тут же поступил на вечернее отделение финансового института. И в городе, тоже кем только ни приходилось служить: и слесарем, и водителем, и даже истопником не газовой котельной, а работающей на угле – покидай в топку тонны полторы угля за смену и столько же выгреби шлаку, а получи 60 рэ, а потому он подрабатывал, где только удавалось срывать подработку: при прежнем режиме это называлось «шабашить», то есть незаконно вкалывать. Словом, себя и свою семью накормить да приодеть, хоть и при социализме, много поту пролить... Бывало, муж и жена не раз за­думывались темным вечером после трудов праведных, какую дыру последним рублем прикрыть... Но глава семейства в дедов-прадедов, как уже сказывалось, упорен и терпелив... и довелось ему все ж таки и свою песенку запеть, точно по материнскому присловью...

А дело зачиналось в конце восьмидесятых прошлого-то века. Взяли его, бывшего кочегара и слесаря, тракториста и комбайнера, кстати, достойно отслужившего службу, как полагается, в рядах род­ной армии, сказать по-заграничному клерком в Сельхозбанк, то есть на самую что ни есть низшую должность, а он, вот возьми, пошел и пошел вверх не по протекции, вовсе нет, откуда у него, деревенского, протекция? А пошел он вверх потому, что дело разумел, потому, что входил в каждую мелочь и преображал эту мелочь в весомый резуль­тат, и довольно скоро назначен был Сергей Александрович начальни­ком ОПЕРУ, что в любом банке есть становая жила. И быть бы ему, Смирнову, не подобно Левицкому Валерию Леонидовичу, какой про­бился на должность управляющего делами того же банка, то есть зав­хоза, а быть Сергею Александровичу при социализме в государствен­ном банке первым заместителем управляющего, но, к сожалению, не управляющем, нет, потому как беспартийному, такую высоту в те поры и нынешние тоже, не взять: и в должности завхоза требовалось быть членом партии, но случись та самая «революция» 91-го года, что называется до ныне «демократической», следовательно, движущей силой ее якобы был народ, какой в провинции думается, ни ухом ни рылом про то не ведал. Но утверждается тем не менее, что этот самый народ возжелал свободы, а приблудой к нему и колы, и жвачки, и наркоты, и секса, ну, и разумеется, кому как повезет, а то и яхт, двор­цов, «Мерседесов», непременно восьмисотых или «Бентли», ну и неф­тяных, и газовых скважин и так далее, и тому подобное согласно ап­петиту.

Смирнов Сергей Александрович в эти дни не возжелал ничего из перечисленного, напротив, он хотел правового порядка и предска­зуемости, и, когда вследствие наступившей «свободы» рухнул Сель­хозбанк, как понимает читатель, в те угарные годы не до сельского хо­зяйства было, то на некоторое время Смирнов оказался не у дел... Помог Валерий Леонидович Левицкий, тот самый, с каким Смирнов изредка «сотрудничал» в Сельхозбанке в основном на банкетах по случаю и без...

Странное дело, но Смирнов, обосновавшись в частном банке, вовсе не чувствовал себя по гроб обязанным Левицкому и не вследст­вие врожденной неблагодарности: он верно понимал, что его профес­сиональная пригодность оценивается высоко. Только и всего. Потому он и рекомендован Левицким Валерием Леонидовичем, какой в дан­ном конкретном случае, далекий от таинств финансовой деятельности, назначением Смирнова подстраховывал себя. Только и всего. Но Смирнов нерезультативно работать не мог и потому через непродол­жительное время в качестве поощрения был допущен хозяином к свя­тая святых – к распределению фонда привилегированных акций и впоследствии мало-помалу стал владельцем двадцатипроцентного па­кета. Но и этот факт не изменил его характера. Он по-прежнему оста­вался все-таки «немцем», то есть, став совладельцем банка, работал, засучив рукава, не время от времени, и не по вдохновению только, но ежедневно, размеренно и планомерно.

Глава 13

Глава 13

Серый кардинал

Весь был бы прост,

кабы не лисий хвост

Русская пословица

А мы ведь, дорогой читатель, оплошку с тобой даем. Да-а... А то как же, с тобой, именно с тобой, потому как автор без тебя ничто. Нуль. И даже величина отрицательная. На тебя вся надежа, и, ежели с полуслова понимаешь, тогда вперед!

А знаешь, в чем оплошка? Про Баскакова забыли, а он один из тех, про кого забывать не след, потому как практически неразгаданный товарищ. И на вид-то нет ничего, тьфу, корявенький, с трескучим голосишком, с глазами – буравчиками, а вот подишь ты: наш пострел везде поспел, ка-а-ак заправляет, ка-ак раз­жигает, как раскочегаривает, о-ох и ох! Кажись, любого с места сдви­нет, да и само место туда же. Говорят, кардиналы, они так. Серые. Хо­тя, как правило, они в тени, под завесой таинственности, укромности. Но в партии обязательно. Все равно с каким названием. Важно, чтобы партия была правящая. Можно и с точностью «до наоборот» к преды­дущей... Да-а...

Баскаков и состоял раньше в КПСС. Ну и что? Партия-то была у руля. Он и отдавал ей все силы и устремления. Накатили устремления другие. Накатили для прочих, а он эти устремления нюхом чуял. Учу­ял до того. А так как реальные дела были его страстью, эту страсть он и реализовывал с быстроходностью удивительной, прямо-таки, как Цезарь: vini, viði, vici, что по-русски означает: пришел, увидел, побе­дил. Только и всего. Скажете – по подсказке. Бывало, и по подсказке. Но чаще он сам подсказывал, что и как, хотя, безусловно, он был не одинок и свято чтил наказ матери: «прежде своих помнить». Он и помнил, и помогал теперь уже по русской подсказке: «Ну как не пора­деть родному человечку?»

Однако мир состоит не только из своих по крови и по духу: из товарищей, друзей и покровителей. Баскаков понял давно: мир населен еще и противниками. Недругами. И вот тут-то необходима особая сноровка выживания, но вырабатывается она только теми, кто обладает реальной властью. В наше бойкое время, сразу уяснил Баскаков, для овладения реальной властью нужны не только связи, как раньше, но и деньги. Много денег. И он планомерно, и настойчиво с помощью «своих» работал по этой теме. Результаты складывались неплохие, и он, естественно, не забывал «своих», к примеру, Левицко­го, для других Валерия Леонидовича, для него Валерку, но и не про­щал никого по принципу: каждый должен отвечать за содеянное – от­сюда возмездие. Не месть. Плата. Получи, что заработал, при этом Баскаков сам решал, что и кому положено получить, помня, что человек, ох, как слаб, в том числе и облагодельствованный ра­нее... Он доверял только себе. В этом была его сила. В этом была и его слабость. Он редко бывал доволен, то есть испытывал блаженное наслаждение. Разве что при виде прекрасной женщины? И он ее уви­дел, ту, о какой уже был наслышан, да, Людмилу Алексеевну.

Баскаков брал кредит в банке. Для дела. И Левицкий вызвал Людмилу Алексеевну в кабинет. Был вынужден вызвать. Баскаков настоял. А он, Левицкий, как теперь говорят, уже положил глаз на эту женщину с первой же встречи, но неожиданно возникла проблема в лице «Вилюши», прозванного так в банке с подачи самого Левицкого. Председатель Совета директоров в обычной трепне «про баб» неожи­данно твердо наложил свое «вето» на красавицу, заметив отнюдь не деликатно, что «не про всякого эта честь...». Левицкий, услышав при­говор, внутренне вскипел. Смирнов, как всегда, в роли дилетанта мол­ча слушал разговор двух профессионалов, шибко поднаторевших в «Тихой заводи» в сексуальном вопросе. Левицкий, выйдя из кабинета начальника, сразу же, матерясь, выдал:

– Так-растак! Туда же! Что он делать с нею будет? Баба-то без мужика... Голодная...

– Для тебя важно, как я понимаю, другое, – спокойно заметил Смирнов, – а именно то, что ты не будешь допущен к этой женщине...

– Ну, это мы еще... – матерился трехэтажным Левицкий с ярост­ной злобой. – Пора Вилюше и честь знать... Всех банковских баб в «Тихой заводи» пообслюнявил... Мне Фомич докладывает...

– Ну, положим, не всех, а через одну, – так же спокойно, мето­дично продолжал Смирнов, – но для дела не это главное. Первое лицо с профессиональной точки зрения должно быть первым и теоретиче­ски, и практически, но и то, и другое, к сожалению, на глазах утрачи­вается нашим боссом вследствие чрезмерного увлечения «Хеннеси». Немало важно еще и другое. В глазах общественности первое лицо с моральной точки зрения должно иметь, как можно меньше видимых пятен, поскольку это лицо представляет фирму. Но скрыть тот факт, что председатель Совета директоров банка за стакан вина и закусь в «Тихой Заводи» пользуется интимными услугами работниц банка, причем, заметь, в рабочее время, скрыть невозможно... Другое дело – полюбовная связь с Ариадной... Все-таки почти что ровня – главный бухгалтер... Но ведь дело дошло до кассирш... И тот же Фомич, твой главный приятель из «Тихой заводи»...

– Фомича не трогай. Он железный мужик... А лоханку эту, Ари­адну, что сплела всех в банке в клубок, убирать надо: обрубить концы, а потом и сам узел... – закончил нецензурно Левицкий.

– На это надо получить согласие хотя бы двух членов Совета...

– Согласие Баскакова только и нужно, – глухо сказал Левицкий. – И оно будет.

...Баскаков, казалось, залоснился весь от иссиня-черных волос до стального в полоску костюма; мелкие зубы его ощерились в сладострастной улыбке, а глазки еще более сузились, взгляд же сделался острее, опаснее, словно этот взгляд заточили на брызжущем ис­крами огня точиле.

– Ах, какая женщина! – вскочил он со стула, как только Людми­ла Алексеевна появилась в кабинете и, кинувшись к ней, добавил из популярной песенки. – Мне б такую...

Людмила Алексеевна положила документы на стол и, обратив­шись к Левицкому, сказала учтиво:

– Здесь помечено, где следует расписаться клиенту, – и так же учтиво сказала Баскакову. – Надеюсь, вы человек чести и ваше слово не пустой звук...

– Все что ни пожелаете!.. – схватил он цепко ее за руку.

– Забудьте обо мне навсегда, – сказала она, глядя в глаза строго и непреклонно.

Баскаков не смутился, а когда она вышла, прицокнул языком:

– Норовистая кобылка... Это хорошо... Ты присмотри, чтоб к ней никто из ваших и Вилюша тоже...

– Его убирать надо! – в запале пыхнул Левицкий.

Баскаков пронзительно взглянул в лицо Валерке, небрежно бро­сил:

– Если так надо, уберем... и не одного уберем...

Глава 14

Глава 14

Новорусские замашки

Дай бог тому честь, кто умеет ее снесть...

Русская пословица

Когда Вилюша открылся Ариадне в своей главной тайне, а было это, конечно, в постели, после того как она сделала все для того, чтобы он сладострастно простонал, взамен получив фигу или что-то близкое к тому, так вот когда он открылся ей, она, знавшая от него про все его кратковременные связи с банковскими, с проститутками и бог знает с кем, вздрогнула и внутри нее, под грудиной, что-то надорвалось, так что она издала звук, похожий на тяжкий, короткий, прерывистый стон, а он, увлеченный своим признанием, этого не заме­тил, только сказал:

– Мне хорошо с тобой, но ты пойми, если... у меня не состоится с этой женщиной... я сойду с ума... И ты... ты не простишь себе своего же эгоизма... Любовь – это что? Любовь – это любить другого больше себя... И ты, если любишь меня, не можешь поступить иначе, как со­действовать мне... Понимаешь?

И Ариадна Андреевна поняла, что отныне ей отводится роль сводни. Она почти бесшумно выдохнула остаток распиравшего изнут­ри, как будто поднимавшегося на дрожжах воздуха, сказала полуше­потом:

– Она не такая, как все. Ее невозможно принудить или завлечь посу­лами... Она отказала даже Баскакову... Я это слышала от Левицкого...

– Он мне тоже говорил... Ну и что? Пока председатель Совета я, но не Баскаков...

– Неужели ты не чувствуешь, что кольцо сжимается?.. Не случайно, они взялись за меня и методично выдавливают, как пасту из тюбика... Им нужна должность главного бухгалтера не с преданной тебе Ари­адной Андреевной, а лицом, зависящим от них. Но как только они уберут меня, они примутся выдавливать и тебя...

– Я не дам согласие на твое увольнение... А Левицкий и Баскаков против меня не сыграют без Смирнова, а он в такие игры не играет...

– Смирнов – это калькулятор. Это дебит с кредитом. Банк для него – машина. Она запущена. Она должна работать четко, накручи­вая километры прибыли... Все, что мешает этому, должно устранять­ся... Во имя дела...

– Почему я мешаю?

– Ты, дорогой, очень много времени уделяешь «Тихой заводи» и, прости за бестактность, «Хеннеси...» Об этом шушукаются и в каби­нетах банка, и судачат на всех углах и перекрестках города...

– Перестань! Это напоминает мне собственный, ставший невы­носимым дом, из какого я и бегу в «Тихую заводь», чтобы забыться... Вы все: и отец, и мать тоже, словно сговорились, а я... я утратил смысл жизни... и вижу его только в успокоении, понимаешь?! Или хотя бы в упокоении... Что наша жизнь? Вечный бой с окружающими и с самим собой?! А зачем? Все равно каждый из нас когда-то обретет вечный покой, и, в сущности, мы рождаемся, пройдя свой крестный путь, чтобы его обрести... Так лучше раньше, чем позже? К чему эта мышиная возня, в какой даже дети не спасение? Что дал я своим ро­дителям взамен тех усилий, какие они истратили на меня? Я заплатил им беспокойством и все возрастающей тревогой... Следовательно...

Она так была напугана смыслом произнесенных слов, что тут же забыла про боль в груди:

– Что ты говоришь? Тебя любят твои родители... Тебя я люблю! И рождаемся мы, чтобы обрести целый мир, – сказала она слышанные когда-то чужие слова и потому сказала с пафосом, неубедительно.

Но он услышал то, что хотел:

– Зачем мне мир без нее, этой женщины? Но ты любишь меня – в этом спасение. Любишь больше себя. И готова к любой жертве. Если это так, то это только исключение, подтверждающее правило. А пра­вило в следующем: миром, какой ты хочешь обрести, управляет эго­изм, то есть себялюбие. Отсюда ревнивая зависть: кто-то красивее, та­лантливее, богаче, умнее... Почему не я? И как следствие разруши­тельная злоба против того, кто действует... наперекор тебе и твоим убеждениям. Иуда не понимал Христа. Христос не такой, каким он хотел его видеть. Иуда предает своего же Учителя, какому раньше по­клонялся. Предает за тридцать серебряников. Я. Как видишь, всемо­гущее Я. Я не понимаю и не принимаю – отсюда зависть и злоба. Про­тив конкретного человека и человечества. Я хочу «иначе», как Я хочу, и делаю это «иначе» с помощью малых или больших денег в масштабе одной страны или целого мира. Следовательно, миром правят отнюдь не любовь, а деньги. Это хлеб эгоизма. И без тридцати серебряников, без подкупа – не обойтись. Значит, те, кто имеет большие деньги, фактически управляет миром и каждым из нас. А мы делаем новые малые деньги – всякий товар – это деньги, и каждый что-то производит и платит налоги, а на эти деньги, сделанные тобой, мной и миллионами других, – нами же и управляют. Мною тоже, – он усмехнулся. – По­этому, я думаю, чтобы не терзать себя и не превращать жизнь в веч­ный бой – обретение вечного покоя разумнее, пусть себе тешутся те, кто этого не понимает, тем более, что рано или поздно все кончится и каждый наконец успокоится и станет частичкой вечности...

Она слушала и не могла возразить, потому что не находила слов. У нее не было глубокого понимания не только этой проблемы: вечный бой и обретение вечного покоя; любовь и противостоящие ей зависть и злоба как следствие эгоизма; мир, управляемый деньгами и, следовательно, чьей-то таинственной, могущественной властью, – не могла она объять, постигнуть этого, да и просто иметь собственное мнение, все оттого, должно быть, что жизнь свою она проживала впустую, бессмысленно, бездарно, и вот теперь, когда она любила и любила впервые безрассудно и взахлеб, она должна была, как понимала, показать эту любовь своею жертвенностью... и опровергнуть его неверное понимание, и главное – спасти. Спасти от безысходности... в какую он по­пал ...

И она сделала опрометчивый шаг навстречу и его, и своей поги­бели, потому что жертвенность – понятие святое и не может опирать­ся на ложно понимаемое чувство. Святость не на греховность – на святое опирается. Ах, Ариадна Андреевна, Ариадна Андреевна, сама уж сгублена: середка гнилая, зачем другую душу губить?

...Людмила Алексеевна чувствовала, что затея Ариадны Анд­реевны, внезапно обретенной приятельницы, настойчиво домогавшей­ся дружбы с нею, связанная с посещением «Тихой заводи», дурно пахнет. Она уже наслышана была и про «Заводь», и про связь Ариад­ны Андреевны с главным боссом, но тоска, ох, какая тоска точила ее неустанно, а в тоске не то еще, не такие кренделя выкадрючиваются, читатель. Не проверяй. Верь на слово. Учись на чужих ошибках.

Итак, как только наши дамы, Ариадна под честное слово увери­ла Людмилу Алексеевну, что в «Тихой заводи» они будут одни-одинешеньки: так сказать, сиротам казанским хозяева девичник уст­роили, чтоб попариться в баньке, отдохнуть душою на природе, так вот как только дамы на «Ауди» миновали въезд, ворота за ними за­крылись автоматом, и оказались сироты в замкнутом пространстве за довольно высокой оградой, а навстречу им выплыл собственной пер­соной сам Барсуков Кузьма Фомич; тот самый, что посади за стол, а он... верно, дальше читатель знает, тот, что в «Заводи» уши и глаза «папы», то есть Левицкого Валерия Леонидовича, тот, какой не по­стеснялся к самому Основателю, Вилену-свет Васильевичу, с первого знакомства в дружбаны записаться и какой носом чуял, с чьей сторо­ны запашок закручивает...

Да-а... Вот вам, благообразные дамы, и раздевалка, и простыни, какими голые телеса прикрыть, и тапки на нежные ножки с накра­шенными ногтями: гламур, истинный гламур! Не измалюй ногти на ногах – мир перевернется! Да... И шляпы вам войлочные, чтобы не опалить волосья, перекрашенные не единожды, сухим жаром... Сау­на-то по моде – финская, а не банька русская, хоть по-белому, хоть по-черному протопленная. В русской-то дымно, чадно, древне, а тут по-западному, хошь по-европейски, хошь – по-американски... Америка-то с Европой вона как на Россию напирают, чтоб русским духом ни-ни, ни Боже мой... даже в бане... Что значит слабость нутряная, хоть человеческая, хоть державная, принудят, хошь не хошь, а козлом ме­кать будешь. Приучили русского-то человека – глазом не успел морг­нуть Фомич – язык ломать «по-аглиски»: дистрибьютор, к примеру, или са-мит, хотя русских, исконных слов взамен пригоршнями черпай – не исчерпаешь, приучили и есть, и пить, и время проводить, а глав­ное, думать и делать не по-русски и не для русского. Потому в пред­баннике стол от яств заморских ломится: креветок, устриц, лобстера, и от вин, коньяков, виски, опять же заморских, стол позванивает...

Так думал Фомич или приблизительно так, достоверно автору неизвестно. Но, кажись, так. Думал он на сей раз молча, все погляды­вал глазом – алмазом на Людмилу Алексеевну, мол, как ты, королев­на, разом видать, что королевна, попала сюда? Куда тебя занесло? От какой печали? Но, сделав дело, Фомич за дверь опять же молча: сухая-то ложка рот дерет, а отведавши хлеба с маслом да с икоркой, к сухой корке не потянет, а потому и философствуешь молча... Так-то вот.

Когда Фомич удалился, дамы по настоянию Людмилы Алексе­евны, закрыв дверь на задвижку, в сауну без проволочки, затем и приехали, чтоб получить заряд бодрости и для тела, и для души, а из сауны, сухой да колючей, – в лохань, что бассейном называется, в во­ду, химикатами пропитанную... Хор-рошо... Хорошо тому инородцу духом, кто в русской деревенской баньке пару не отведал, кто ни разу в жизни не окунулся в ледяную, чистую да речистую водицу речонки, может, неказистой на вид, но для тела и духа благостной... Вот опо­сля чего хор-рошо душе-то... Ей-ей, хо-ро-шо...

А после сауны-то, как возле радиатора разогретого в квартире городской от морозу отогрелся. Только и всего делов...

Словом, дамы наши в предбанник и только к простыням, а в дверь: тук-тук – деликатно и постучали...

– Фомич, что ли? – почти не прикрывая тело простыней, шагну­ла к двери Ариадна Андреевна и, отодвинув задвижку, всплеснула ру­ками театрально, так что простыня упала к полным ее ногам.

– Вилен Васильевич! – картинно заломила руки, все еще не под­нимая простыни с полу. – Я ведь не одна...

– Я и пришел потому, что вы не одна, – сказал он вкрадчиво. Ариадна подхватила простыню и выскользнула за дверь. Людмила Алексеевна явственно услышала, как снаружи щелкнула за­движка.

– Вы обольстительны, – замурлыкал Вилен Васильевич, делая шаг к ней и все-таки не осмеливаясь подойти вплотную, – и хотя я предполагал, что вы сложены прекрасно, но действительность пре­взошла мои мечтательные представления о вас... И не только формы, но и цвет вашего тела, молочного, словно цвет топленого молока, оча­ровывает теплотой и... – он зажмурился от похотливого удовольствия, облизывая и без того слюнявые губы. – Вы Венера Милосская...

– Если вы откроете глаза, я плесну вам в лицо виски, – прервала она почти спокойно и, тщательно укрывшись простыней, прошла в за­куток за одеждой.

– За что? – взмахнул он ручонками, но веки зажмурил крепче и присел на согнутых в коленях ногах на деревянную лавку, возле какой стоял. – За что вы меня мучаете? Я полюбил Вас сразу, как увидел... Вы единственная женщина, какую я могу любить и быть преданным, поверьте, до могилы...

– Неужели? – подала она голос из закутка, не скрывая иронии. – А вы не задумывались, кому нужна ваша преданность?

– Но я состоятельный человек...

– Может быть. Но, к сожалению, не состоявшийся... Разницу улавливаете? Впрочем, я не желаю философствовать с вами ни на од­ну из тем. Велите открыть двери: ваша пассия, выполнявшая роль сводни, закрыла ее снаружи...

– Пассия – значит возлюбленная...

– А сводня? – прервала она жестко.

– Почему вы так бессердечны и не верите, что возлюбленная у меня одна – это вы!.. И теперь, когда я увидел вас обнаженной, я не смогу жить... без вас: мне и надо-то минуты три или пять, чтобы на­сладиться вами... Вы понимаете? – открыл он наконец глазенки и был поражен еще сильнее: в одеждах она была так же прекрасна, как толь­ко что обнаженной, но гляделась еще более недоступной...

Голос Людмилы Алексеевны внезапно прерывисто зазвенел, словно оборвалась невидимая струна:

– Как вы смеете поступать со мной, как с падшей женщиной, го­воря омерзительные пошлости?! Неужели вы не усвоили простой ис­тины: не все продается и покупается!..

– Все-о, – с твердым убеждением сказал он и добавил, ехидно осклабившись. – Если вы не останетесь со мною сегодня, завтра я прикажу вас уволить по сокращению штатов и на два оплачиваемых по закону месяца направлю на работу сюда, в «Тихую заводь», и вы, оставаясь недотрогой, станете подобно Фомичу, обслуживать тех, кто занимается здесь любовью с известными своим поведением девушка­ми, естественно, меня будете обслуживать в первую очередь, по­скольку, как понимаете, одно ваше присутствие возбуждает...

– В таком случае я скорее умру с голоду, чем еще хоть раз, про­тивно своей воле, стану возбуждать вас своим присутствием. Впро­чем, думаю, завтра вы измените свое решение, как только проанали­зируете все то, что произошло и может произойти...

Он разом протрезвел, хотя и не был пьян настолько, чтобы не понимать происходящего: эта женщина словом скачала из него всю его грошовую сущность, и он сник, и сделался жалок и ничтожен. Он поднял ослабевшей рукой телефонную трубку внутренней связи и сказал вяло:

– Фомич, открой двери и вели отвезти даму, куда она пожела­ет...

Фомич с подобострастием провожая ее по двору к машине, заискивающе заглядывая в глаза, словно был свидетелем происшедшего в сауне, повторил несколько раз:

– Вы только, Людмила Алексеевна, поверьте, что я тут ни при чем... Ни Боже мой, поверьте...

Когда она переступила порог квартиры, то, скинув с себя одеж­ду, пошла в ванную и, став под душ, окатила себя ледяной водой. А как отмыть душу, она не знала...

Глава 15

Глава 15

Старый друг

Услышь меня, хорошая, услышь меня, красивая,

Заря моя вечерняя, любовь неугасимая...

Михаил Исаковский

Он ослеплен был ею сразу, словно вышел из потемок, а в глаза и лицо плеснуло и светом, и жаром, и хотя он на мгновение оцепенел, но виду не подал и, услышав ее имя, только назвал себя. Следствием же явления этой женщины был перелом, какой переворотил в нем все, и прежде состояние духа. Он и до того был некрушимым мужиком, но теперь характером покрепчал еще более от того, что должен был тща­тельно скрывать совершившийся переворот. К описываемому времени он был женат и подростками уж были оба сына, разницею в два года, и тут перемены быть не могло, но главное, Она любила Руслана, его товарища по службе, а Руслан любил ее, Людмилу... Выхода из этого положения для него предполагалось два: видеть ее, как можно реже, что ему вполне удавалось, и второй – попытаться заслониться: среди русских женщин довольно и красивых, и обаятельных, и даже ум­ных. Но среди других красивых, обаятельных и умных не было ее, та­кой, какою была только она одна, плохой или хорошей для других – он не знал и не хотел знать: для него она была той, что сразила его мгновенно и наповал, повела неосторожно рукою и вонзила разом иг­лу в сердце, не заметив смертельного укола, и с той иглой оставила жить. Но, испытывая нестерпимую боль, он не только не пытался из­бавиться от этой боли, но свыкся с нею, как с мучительно сладостным чувством.

Так они и жили много лет Людмила и Руслан, и он, Петр Романыч. Руслан величал товарища «Романыч», поскольку тот был старше летами, званием и должностью. Но перед последней командировкой, Руслан, прощаясь, неожиданно, сказал: «Петр, ты присмотри за Люд­милой, в случае чего – не оставляй одну...»

– Ты никуда не поедешь, – сухо ответил Петр Романыч, – поедет дру­гой. Я доложу генералу и постараюсь убедить...

– Ты что же это, Романыч?! – вскипел не на шутку Руслан. – Колено подставляешь?! Я к тебе, как к другу, а ты?

– И я к тебе, как к другу, – ответил холодно Романыч. – Предчувствие – для нас, сам понимаешь, доказательство не из последних...

– Всем смертям не бывать, слыхал? Предчувствие – это бабские бред­ни. Это не для мужчин – для слабаков, так что наливай на дорожку, а мои полковничьи погоны... Есть представление?

– Есть?

– Обмоем после возвращения. Спасибо тебе за все: и за прошлое, и за будущее, ну и за настоящее само собой...

...Гибель каждого в спецназе переживали тяжело: гибель Руслана Усманова особенно тяжко. Во-первых, профессионал, каких готовили годами и приготовили: ни разу ни то что не прокололся, но и поблизости от прокола не был; во-вторых, что важно там – горец сто­процентный, и характером, и повадками, хоть и мать русская, в-третьих, верно понимал стратегическую задачу и приложил немало личной от­ваги для решения ее. Это было главным, а для Людмилы главное бы­ло в другом, и она не сдержалась – кинула камень в Петра Романыча, посланца, принесшего ей известие, хуже какого не бывает:

– Зачем вы безжалостно посылали его в самое пекло?! Вы знали, что за ним охотятся!.. Но для вас главное дело, а не человек!

Он должен был смолчать, но не смолчал:

–Если бы мы не думали о деле, то воевали уже в Рязани...

После похорон он не виделся с ней два года, только изредка звонил, – хоть голос услышать, но все что делалось для нее и сына Игоря, делалось его именем и его усилиями: ему поручили, он и выполнял то, что поручено. Это стало делом чести: в спецназе ни одной семьи погибшего при исполнении не оставляли без помощи.

...Она не изменилась – была так же ослепительно прекрасна, как и раньше, в былые годы: казалось, время не властно над нею.

– Простите, Людмила Алексеевна, что без приглашения, – сказал он, когда она открыла перед ним двери. – Войти можно?

Она смутилась:

– Да, конечно...

Он прошел в комнату. Чисто. Прибрано. Ничего лишнего. По­ложил коробку конфет на стол.

– Чаем угостите? – окинул ее своим тяжелым взглядом, словно тучей грозовой накрыл.

– Зеленый или черный? – спросила она тихо.

– По привычке – черный...

– Говорят, зеленый полезнее...

– Да мало ли чего говорят: не всему верьте, к тому же, как ска­зал, поэт, «привычка свыше нам дана – замена счастию она», – и, ото­двинув принесенную чашку, приятно пахнувшего чаю, спросил с не­скрываемой иронией. – Ну и как, в «Тихой заводи» понравилось?

– А вы жестокий человек, – покраснев, сказала она и добавила дерзко. – Если бы вы не были другом моего мужа и моим гостем...

– В том-то оно и дело, – перебил он сурово, – если бы я не был тем, кем я есть, а вы не были бы вдовой полковника Российской ар­мии и матерью его сына, курсанта военного училища, разговор бы у нас был другой или он вообще не состоялся, – сказал жестко, глядя ей прямо в глаза.

– Знаете ли вы, что такое одиночество?! – вскрикнула она. – Ко­гда не к кому головы преклонить, когда некому слово молвить, когда некому за тебя заступиться, когда ты рассматриваешься только как предмет увеселения, когда... – она схватила салфетку, закрыла ею ли­цо и сквозь рыдания, произнесла. – Кто посмел обращаться со мною неуважительно, если бы рядом был Руслан?! Зачем мне такая жизнь, в какой все покупается и продается и женщина – тоже товар?!

Слезы ее были для него мучительны, и он воспринимал их как следствие своей вины перед нею. Это он виноват в том, что она оди­нока, что плачет теперь, что эта... мразь посмела обращаться с нею, как с... и он не заслонил ее вовремя, не оградил, не уберег...

После тягостной паузы, когда она, стесняясь, все-таки отняла салфетку от лица, он, глядя в ее влажные блестящие темные глаза, из­лучающие свет, сказал, отхлебнув глоток чаю:

– И все-таки лучше жизни, даже такой, какая есть, нет ничего ценнее, потому что она наполнена чувством. Чувством сострадания, любви или ненависти, и даже чувством неприкаянности, одиночества, живым чувством, понимаете вы это? Смерть избавляет от страданий, но и от радости, от счастливых мгновений тоже. Раньше на Руси говорили: не люблю, а жалею... Жаль моя... то есть любовь моя. Любовь всегда была для русского сердца необходимым, но и возвышенным чувством, глубоким, но и тайным, как и интимные отношения, какие тщательно оберегались, скрывались...

– Это раньше... А теперь... – выдохнула она горестно.

– И теперь тоже. И теперь есть искренние, чистые чувства и отношения... И не все продается и покупается... Ведь вас не приручили завлекательными посулами?

– Но как они, и Баскаков, и Говоров, и Ариадна, и сам Левицкий, сме­ют?! Откуда это вседозволенность?

– Слаб человек...

– Это они-то слабые? Что хочу, то и ворочу! И спесь, и барские замашки...

– От страху. И не барские вовсе, а холуйские от случайного богатства, каким только и тщеславятся...

– Куда ж вы смотрите, вы, настоящие мужчины, каким по сути положено оберегать не только свою честь, но и честь обижаемого, старика ли, одинокой женщины, малого ребенка?!

– Может быть, мы... настоящие... делаем не все, чтобы постыдного в нашей жизни было меньше или не было вовсе, но мы... будем стараться впредь действовать результативнее, – сказал тихо и добавил, скупо улыбнувшись. – Однако, меня... меня радует, что вы довольно быстро перешли в контратаку... Это говорит о силе характера.

Она смутилась:

– Какая сила, когда ревела...

– Плакать, я надеюсь, вы станете не перед каждым, – ревниво заметил он.

– Это уж точно, – пообещала она и добавила. – Впервые за два года и почему-то перед вами...

– Hу, что же, – сказал он вставая, – как по преданию предки говаривали: незваный гость хуже татарина?..

– По-моему нежданный, – уточнила она.

– Какая разница, незваный, нежданный...

– Разница есть. И я буду вас ждать, потому что... я могу вам сказать то, что никому не скажу...

– Спасибо, – серьезно ответил он и напоследок спросил как бы между прочим. – А что Смирнов тоже с царскими замашками и позволяет?..

– Нет, – перебила она твердо. – Он не позволяет некорректного отношения к подчиненным. Но он абсолютный педант: строг, чрезвычайно точен и аккуратен. Я думаю, – добавила печально улыбнувшись, – и в отношениях с женщиной таков: он-то уж не бросится в полымя... уж он-то двадцать семь раз отмерит и только тогда отрежет...

– Может, это и хорошо?

– Может быть, – ответила она усмехнувшись. – Но не по-русски...

– По-русски тоже бывает по-разному...

– И все же по-русски или пламень, или лед, и главное – завладеть ду­шой и отдать свою...

– Все-таки вначале завладеть, а потом отдать... – глаза его были ласковые, но глядеть в них боязно: насквозь просвечивали.

– Уж как получится, но только так, – бесстрашно ответила она.

– Годится такой вариант, – и улыбка осветила его лицо приязнью. – За­помните: вы не одиноки, хотя бы потому... что у вас есть сын, о каком я получаю только отличные отзывы, и кроме того мы... товарищи Руслана, всегда с вами, так что звоните... не стесняйтесь, в любое время... Я вас понимаю, а потому... Впрочем, «потому» для вас, ду­маю, не существенно... – заключил почти бесстрастно.

Глава 16

Глава 16

Хитрый умысел

И обратился я, и видел под солнцем,

что не проворным достается успешный бег,

не храбрым – победа, не мудрым – хлеб,

и не у разумных богатство,

и не искусным – благорасположение,

но время и случай для всех...

Еккл. 9, 11

– Ну, не кретин ли, так – растак – разэтак, – матерился Левицкий по-черному. – Какой он умный?! Тупой, как корма у моего катера! Куда полез?! Нашел способ завладеть бабой: в сауне запереть! Так-растак! Не понял, с кем имеет дело!.. Получил по полной программе: и нагоняй, и даже извиняться пришлось... Ко-ро-ле-ва, мать твою... под белы руки ее... и с почестями... Поразмыслить надо только как... Отступного ли дать... должность ли общественную покруче?.. Пред­положим, в Думу, городскую или областную... Вложиться придется, но оставлять в банке нельзя: крыша у нее кремневая...

– Тебе мало неприятностей? – спросил Смирнов иронично. – Людмила Алексеевна толковый и надежный работник. Для нас только это и должно быть существенным...

– Найдем и потолковее, и понадежнее, и поласковее... чем эта фря! А Вилюшу пинком под зад. Баскаков добро дал. Я – председатель Совета, ты – председатель правления, но... главным бухгалтером – человек Баскакова...

– Ты без указания Баскакова скоро к унитазу не подойдешь... За­чем нам его человек в должности главного бухгалтера? Контролировать все финансовые операции и докладывать о них серому кардиналу? Так лучше пусть Ариадна остается...

– Лоханка эта? Для чего? Гнать лажу в пользу своего лавера? Баскаков уже пуганул ее – она уходит.

– Напрасно: овчинка выделки не стоит. И нехорошо все это...

– Что нехорошо?

– Относительно Вилена... Он основатель банка...

– Да он давно уже в бессознательном состоянии! Ты не догнал еще?!

– Если честно, то твоим доверенным лицом в «Тихой заводи», припоминаешь, неким Барсуковым Кузьмой Фомичом, сделано нема­ло, чтобы довести Вилена до нынешнего, плачевного состояния...

– Если я не захочу, меня никто не доведет ни до какого состоя­ния, ни до плачевного, ни до возвышенного!..

– Время покажет, – упрямо ответил Смирнов.

– Да пошел ты, – заматерился Левицкий, – блюститель нравст­венности! Ты в «Заводи» что, крестом вышиваешь?

– Я не крестом, но знаю, с кем, когда и в каких пределах...

– Я тоже в пределах, – хмыкнул Левицкий.

– Ну да. Нагишом на лестнице...

– Я хозяин, что хочу, то и ворочу, и никто мне не запретит...

– Вот и вороти с Баскаковым. Без меня.

– Ну, ладно, Серега, – разом осекся Левицкий, – чего ты рогом уперся?! Вилюшу мы убираем, сам знаешь почему: он финиширо­вал... Все-о... Это может отрицать только слепой. Первое лицо долж­но быть представительским, как говорится, чтоб и кожа, и рожа, как на рекламе. А Вилюша эти достоинства, если они у него, конечно, бы­ли изначально, поистратил, поэтому вместо него буду я. На мне дело­вые связи – это главное. Ты же дока в финансовых вопросах – тебе и карты в руки. Запишем в договорчик кругленькую сумму, согласно за­трачиваемым с твоей стороны усилиям – и лады...

– То есть на деле я юридически буду ответствен за все банковские операции, проводимые согласно твоим указаниям с подачи Баскакова?

– На кой... тебе Баскаков?

– Я должен понять, что тебя связывает с ним?

– Вот это ты как раз понимать и не должен, довольно с того, что я понимаю...

– В таком случае на пост председателя правления ищи стопро­центного болвана.

– Это твое последнее слово?

– Нет. Я подумаю, но для положительного ответа с моей сторо­ны необходимо два выполненных условия с твоей: первое – кандида­тура главного бухгалтера будет утверждена с моей подачи, и второе – ты, наконец, в пределах возможного прояснишь туманность, связывающую тебя с... кардиналом, как понимаешь, мне это нужно знать не для удовлетворения пустот любопытства, но для дела.

... Баскаков пил мало, но этим вечером опрокинул двойную пор­цию виски разом. Осклабился:

– Однако, любопытный этот человек Сережа, но любопытство, оно, – прицокнул языком, – до добра-то не доводит... вот в чем беда... да-а... Но ты дал, Валерка, маху, – похлопал Баскаков по плечу сидящего рядом на лавке Левицкого.

Разговор шел в сауне, в «Тихой заводи», без посторонних: бес­шумной тенью только изредка скользил Фомич.

– А маху дал вот в чем: надо было сразу... искренне, – он снова осклабился, – раскрыться перед будущем председателем правления как на духу, нет, конечно, не по сути, а все вокруг да около ходить: мол, Баскаков, более основатель банка, чем известный всем Вилюша, мол, без него пшик с банком и то не вышел бы... Мол, и теперь он член Совета директоров с солидным пакетом акций, да и меня, Валерку, в свое время, мол, шибко облаго­детельствовал – часть акций уступил только ради того, чтоб банк кад­рами укрепить: доверенным лицом, Левицким, и неизвестным в те по­ры ни одной собаке Смирновым... Это ты, Смирнов, мол, сегодня кое-что значишь и то... и на тебя, дорогой, управа в случае чего у Баскакова сыщется... Зачем мы, к примеру, Кокубу держим возле себя началь­ником службы безопасности, а? О-о! Бесценный человек!.. Проверен­ный. Да-да... А про то, как я следствие от тебя в свое время отвел, ко­нечно, рассказывать Смирнову не надо. Зачем? То наше с тобой дело. На двоих. Нам о нем и помнить. Нам его и не забыть, Да-а... дорогой. Но Смирнов нам пока необходим: он с головой и с головой не пустой, и банк при нем, даю тебе слово, а я человека насквозь вижу, так вот банк наш станет самым надежным в регионе – вот что нам от него, Смирнова, нужно, чтоб он выложился для нас, а потом, когда мы вы­тянем из него все, посмотрим, что с ним делать... холить или, напро­тив, убирать... А он, Смирнов, хороший человек, главное – «непющий». «Пяниц» я не люблю, – брезгливо поморщился Баскаков: раздели­тельный знак ему не давался. – «Пяница» – пустой человек, – и окинул быстрым, пронзительным взглядом Левицкого. Тот покраснел, спро­сил с натугой:

– Что же, уступить ему и с бухгалтером?

– Ты знаешь, придется уступить счас, – Баскаков сочетания сви­стящих с шипящими тоже с трудом осиливал. – Посмотрим и с бух­галтером, как и что... Спешить не надо... Зачем? И так время быстро летит... быстро... быстро... Тебе этого еще не понять... – сказал с не­скрываемой завистью. – Молодой, красивый, богатый... Да-а... Хо­рошо!.. Если и дальше хорошо будет... А к Вилюше Кокубу пора при­ставить: все может случиться... Знаешь, сильно «пет», – сказал «пет», – и горький «пяница...» Вот горе-то родителям, если что... да-а... А с красавицей расставаться жалко... Хороша! – прицокнул языком. – Русская кр-ра-савица! Клянусь! И королева... Да-а... С ней тоже спе­шить не надо... Может, поймет, что к чему: у кого деньги – там и власть, и выправится, что ж, и ее пожалеть надо... пока. Все ж вдова, полковница... – хмыкнул хитро и неожиданно с задором! – Ну, давай девчонок твоих... Только все неловь у тебя: глядеть не на что. Правильно мочалками зовут... Мочалки и есть... Так и быть, когда-нибудь я покажу тебе девочку, – причмокнул Баскаков, – как гля­нешь – до смерти не забудешь... Одна беда: по рукам пошла... Изо­трется скоро... Но каждый выбирает свою дорогу... в наше время свобода, понимаешь, выбора...

Глава 17

Глава 17

Беда-а...

Замутилась жизнь мирская –

Оторопь берет...

Ксюше не до мужа, не до его успехов в бизнесе, хотя вчера он бросил ей на стол небрежно, в качестве премиальных полтора мил­лиона. Предчувствие у нее: успехи эти черными нитками наживлены – не в цвет, и не накрепко, и что ей с того, что теперь он председатель Совета директоров – лицо первое, а в банке он или неделями не появ­ляется, или, как ясный луч, заглядывает в осеннюю погоду, да еще и с приговоркой: «Не царское это дело – вкалывать». Спит он, когда дома, обнявшись с телевизором, а когда заявляется под утро – день через день, – и вовсе не подходи: злой и раздражительный. К вечеру только и отмякнет, чтобы из дому вон и вновь под утро объявиться.

И стыдно Ксюше за Валерку перед всем миром: банковскими служащими, своей матерью, что изболелась материнским сердцем за них, непутевых, и хворает день ото дня все безысходнее, перед сосе­дями, Говоровыми: Вилен каждый день пьянее вина, языка не вяжет, пьет, как в бездонную кадку льет, а более всего неловко перед Смир­новым, какой пашет в банке за троих, а муж, ревнуя и за жену, и за дело, от какого сам за семь верст, еще и хамничает в ее присутствии: «Я тебя, Сергей Александрович, по договору нанял за кругленькую сумму – вот и тяни! А прервешь контракт – неустойку платить при­дется, но ты на это не пойдешь: за копейку удушишься!» И видит Ксюша, как с усилием сдерживается Сергей, как желваки выступают на скулах, но отвечает спокойно: «Погоди, Валерий Леонтьич, время нас рассудит...» И жалко Ксюше Сергея, и ревнует муж жену не зря: учуял своим собачьим чутьем, что переворот в душе ее произошел, и обрела женская душа то, что искала много лет неустанно: идеал. Об­разец мужской. И потому даже в присутствии мужа Ксюша не может скрыть своего восхищенного взора, своего желания быть с Сергеем всегда, видеть и слышать его, умного, сдержанного, крепкого не на вид – по сути. Но знает муж, торжествуя, что на этот раз не откусится жене, что никогда не быть ей в глазах Смирнова той, что всегда счи­тала себя первой, не быть ей никогда приголубленной любимым, по­тому что Сергей по сути основательный и такими женщинами, как Ксюша, не увлекается, и еще потому, что сам Смирнов, как да-а-вно приметил Валерка, да и Ксюша приметила, попал, наконец, в желан­ную западню, в западню к той, что вовсе не желая, а мимоходом, не замечая того, заманила, пленила однолюба. Покорила непокоряемого!.. Очаровала колдовскими своими чарами!.. Увлекла, захватив с со­бою... И чувствует Ксюша, что это раздражает Валерку как раз пото­му, что сам он схвачен этой женщиной и схвачен крепко-накрепко. Но, если у Смирнова есть шанс, Ксюша наблюдала, как эта женщина ведет себя и с Сергеем, и с Валеркой: милостиво по-королевски, как со всяким подданным, но и по-королевски неприступно, подавляюще, зато эта неприступность по отношению к Сергею, с виду простаку, лишена ледяной холодности, как к ее холеному мужу, следовательно, у Сергея есть шанс, думает Ксюша, а у нее его, этого шанса, быть лю­бимой, нет. Все ее случайные встречи остались случайными: сошлись – разошлись. И муж, любивший ее когда-то, обнаружив холодность с ее стороны и увлекшись теми же случайными встречами, утратил бес­ценный дар любви. И даже этой женщиной, думает Ксюша, он желал бы овладеть... вопреки этому чувству, чтобы доказать Смирнову и ей, своей жене, а главное себе, что в этой жизни теперь со своими милли­ардами он – властитель. Он повелевает.

Если... Но нет... Людмила Алексеевна дру-гая. Вероятно, это дано изначально. Это гены. И она не станет, чтобы ни произошло, не такой, как Ксюша, не такой, как Ариадна, как Лиза Говорова... Даже в рубище... И Ксюша не удивится, если через год-другой эта женщина, теперь уже главный бухгалтер банка, в будущем сделает блестящую деловую карьеру без пошлых, а тем более порочащих ее связей, поднимаясь по ступеням лестницы вверх с виду легко и непринужденно, с высоко поднятой головой: неотчего голову клонить, сраму эта голова не ведала, а потому в благодарность за помощь, может, кто и обретет для себя как награду ослепляющую ясным светом ее улыбку или крепкое пожатие тонкой руки... «Есть женщины в русских селень­ях»... Еще не всех испоганила нынешняя жизнь. И, хотя Ксюша, как она думает, на сегодняшний день тоже не из последних, но надо при­знаться себе: жизнь на прошлом этапе проиграна, и нет в ней главного – света; все потемки сумеречные вокруг, все, несмотря на материаль­ное благополучие, хлипко, ненадежно, нет уверенности не только в завтрашнем, но и в сегодняшнем дне... И ноет сердце о том, что не состоялось в ее личной жизни, но больнее всего изболелось сердце о дочери: пропала Алинка, чует мать: про-па-а-ла... Давно прошло то время, когда дочь на глазах бабули и матери, не стесняясь, «дружила» в своей спальне с Иваном, потом был другой Иван, другой Владик и другой Илья, а потом вдруг Илья с Леонидом вместе. На вопрос Анны Ивановны, что же это значит, Алинка капризно ответила:

– Ты меня достала, бабуля! Ты о групповом сексе слыхала? Когда пара с парой? Ну, а я предпочитаю одна с парой, догнала?

Анна Ивановна схватилась за сердце. Ночью Ксюша вызвала к ней скорую, и мать отвезли в кардиологию: у Анны Ивановны случился инфаркт.

Ксюше, взявшейся в какой раз усовестить дочь, Алинка спокой­но и рассудительно сказала:

– Что ты хочешь от меня? Чтобы я снова обрела невинность, но это, сама понимаешь, не-воз-мож-но. Я дочь своего времени, того са­мого, что за окном, в нашем доме, в интернете, в телевизоре – нако­нец, всюду! И моя распущенность, как распущенность почти всех мо­лодых сегодня, не важно в чем и как она проявляется, – это следствие того переворота, какой совершили вы, наши родители! Вы обустроили именно такую, безнравственную, без комплексов, свободную жизнь! Я ведь в школе отличница. И ты практически не платишь за мои оцен­ки. Я умница. Я знаю английский и немецкий в совершенстве, интернет для меня – дом родной, я волоку в точных науках, я знаю, что, где и когда сказать, искренне гоню лажу – словом кое-что соображаю, и на­конец, я пластична... и мажорна, к тому же худо-бедно бренчу на фортепиано, так что, в общем и целом, я гламурная девочка, согласись! А моя приверженность к разнообразию в сексе, определяется, я думаю, не в последнюю очередь наследственностью и родительским примером... Ты где, мамочка, и с кем пропадала вечерами и ночами, когда я была неразумной дитятей и обреталась с бабулей, кстати, то­гда, я это хорошо помню: от тебя пахло чужими мужиками?.. А про­падала ты там, где теперь отец проводит время, чтобы оторваться по полной программе... Да будет тебе известно: у него есть еще одна се­мья. Твою соперницу зовут Лариса. Она не лоханка. Нет. Но уже как следует потертая. Ей лет двадцать. Она родила отцу дочь. Я чувствую: он стал... не так, как прежде, меня любить... Мою сестренку зовут Алусик... Аллочка. Ей три года... Но ты не переживай: отец, говорят, охладел к своей лаверше. Она очень привержена к бабкам... И отец якобы пристроил ее к Кокубе, к службе безопасности, естественно, за откат...

– А к...как же д...девочка? – заикаясь, спросила Ксюша.

– Ты надеешься, что это единственное у отца дите на стороне? Я думаю, не-е-ет. Ну, если хочешь, давай Алусичку возьмем к себе. Вот, потеха будет... Впрочем, и Алусик обречена. Гены плюс пример ро­дителей: делай, как я. Знаешь, чем я была поражена в двенадцать лет более всего: тем что родилась пятимесячной... Не догоняешь? У тебя в паспорте – я обнаружила случайно: дата бракосочетания в январе, а я родилась в мае... Так что Алусик, наверняка, пойдет моей дорогой, – бесстрастно закончила Алинка.

– Я... убью... тебя, – неожиданно тихо, с трудом, запинаясь, произнес­ла Ксюша. – Выпорю. Запру на все замки. Скажу отцу...

– Начнем с последней угрозы, – с издевкой сказала Алинка. – С отца. Его жаль. Он обнародованного дочернего позора не перенесет, оттого что «про это» он знает не понаслышке: он сам в этой хляби по уши, и самое главное – правда навредит его имиджу. Он схватится за ружье и перестреляет всех: тебя, меня и бабулю... Потом он напьется, потом протрезвеет и найдет адвоката, но, будь уверена, отмажется от трех смертей. Он великий артист. Многоликий. Лицемерен по сути. Это внешне он холеный аристократ, отец семейства, благодетель окру­жающих. Внутренне он эгоист. И самоотверженно любит только себя: все и все существуют, чтобы создавать для него жизненные удобства. Иначе, как объяснить, что он по существу кинул тебя, меня, наш дом – все, что связано с нами?! Он только соблюдает внешние приличия, и я это поняла... Рассказывают, что... кое-где он ведет себя, не стесняясь, до крайних степеней порочно и нагло. Из перестрелянных отцом мне жальче всего бабулю: вот это финиш для нее! Тебя, мама, мне тоже жалко. Я вижу: тебе хочется жить. Зачем уходить раньше времени, ко­гда не угасли желания? Что касается меня: я жить не хочу и продумы­ваю способы суицида... Но не артистического ухода... а что-нибудь менее экстравагантное...

– Ты употребляешь наркотики? – дрожащим голосом спросила Ксюша.

– Я прорывала... и Марию – опий... и леди Хэмп – марихуану, но мне не доставляет это удовольствия... Потом ужасная ломка... И лавешки меня не прельщают... Наверное, потому что отец никогда не отказы­вал: бери, сколько хочешь... Но, кстати, учил: в жизни главное – не тратить деньги, а уметь зарабатывать их, причем в достаточном коли­честве. Теперь я сама зарабатываю хорошо: за гламур платить надо... А гламур, говорят, со мною родился...

– Что-о ты говоришь?! – простонала Ксюша. – Что-о говоришь?!

– А ты про что хочешь? Про институт, в какой вы со своими бабками на следующий год меня определите без усилий? Может быть, про замужество? В белом непорочном платье под венец, как все мочалки это делают, перепробовав до светлого мига десятки мужиков?! А потом зажить вашей семейной благопристойной жизнью, например? Так что лучше убей меня, мама... Помоги...

– Доченька моя! – кинулась в ноги Ксюша и зашлась в рыдании. – Я все сделаю для тебя... Давай уедем... Мы с тобой начнем другую жизнь...

– А зачем? – холодно посмотрела на мать Алинка. – Зачем? Ты дума­ешь, мы вновь обретем и нравственную, и телесную невинность?! Поздно... Пойми, мама, поздно. И для тебя, и для меня, и что более важно, для очень-очень многих в этом ужасающем по своей порочно­сти теперешнем мире...

Глава 18

Глава 18

Расплата

Мы, «новые русские», друг друга

едим и тем сыты бываем

Современная пословица

Вилена Васильевича Говорова, как основателя банка, хоронили пышно: с отпеванием в Соборе, с хвалебными речами высокопостав­ленных банковских чинов, едва обозримым морем цветов и венков. В речах было только хорошее, ровно по пословице: о мертвом или ниче­го, или... Но горестной скорби в лицах сопровождавших покойника не проглядывалось, может быть потому, что дул пронзительный ветер и было по-осеннему зябко, моросил тоскливый дождь, и каждого из этой процессии ждало дело, по-нынешнему «бизнес», какой сжирал, как Молох, и силы, и время, и чувства... И только по-стариковски ти­хими слезами плакал разом осунувшийся отец, громко рыдала Ариад­на, и почему-то взахлеб Ксюша, мрачно смотрелась Лиза – она тоже проронила две-три слезинки, – но это обычное выражение скорби ма­ло действовало на поднаторевшую в публичных, оголтелых, совре­менных эмоциях толпу, приученную средствами массового воздейст­вия на подсознание к обнаженному, расхристанному выражению чувств...

Но, когда наступил последний миг прощания, иные неожиданно осознали и почувствовали истинную скорбь: с бледным окаменевшим лицом к гробу подошла мать... Она не плакала, не голосила, не при­читала, не взывала ни к Богу, ни к людям... Что она могла, слабая женщина, сказать этим людям, жадным до сплетен и пагубной страсти к деньгам, власти, наслаждениям, пороку, что она могла сделать, что­бы пробудить в каждом осознание того, что эта ее материнская жертва не последняя, что завтра будут другие, подобные жертвы, если мир не остановится у последней ступени... Она подошла к его телу, поглади­ла высокий, чистый лоб, докоснулась до ледяных губ своими горячими, обветренными, сухими губами и, обратившись к нему, своему сыну, тихо и печально сказала то, что услышали только стоявшие возле гроба:

– Почему, сынок, ты не пошел другой дорогой?.. Зачем ты по­шел с ними?.. Ведь они сгубили тебя...

И тут только, может быть не каждый, но все же один-два из услышавших скорбные материнские слова на миг опамятовался и с не­ловкостью припомнил многочисленные порочные услаждения, слу­чавшиеся довольно часто в их среде совместно с покойником, и тем­ные делишки, какие обговаривались среди удовольствий, и лицемер­ную похвальбу в его адрес, и далеко не лицемерные угрозы, и смерть его загадочную в «Тихой заводи», якобы с пьяного угару: упал и стукнулся виском об угол стола, а присутствующий при этом Фомич, к сожалению, не успел помочь патрону, правда, теперь уже бывшему... но ставшему – все это понимали – опасным балластом...

...Валерий Леонидович Левицкий и Баскаков стояли поодаль от могилы, а потому материнских слов у гроба не слышали: у них был свой разговор, напряженный, нервный.

– Сто лимонов только и нужно, – сурово сказалБаскаков. – Это часть и твоего долга перед братвой в пересчете на сегодняшний день... Ждать они не будут: заждались, сам понимаешь, что значит за решеткой на государственных харчах прохлаждаться, а на воле с эти­ми бабками они в любое дело войдут... Легализуются... Скажи Смир­нову – пусть покумекает... Фиктивный договор только и всего... что­бы вывести нужную сумму...

– Я говорил с ним, – заматерился Левицкий. – Он отказался...

– А кого я первым лицом в банк определил?! – зловеще понизил голос Баскаков.

Левицкий снова выматерился:

– Понимаешь... он упертый... и наживки на него нет: чисто ра­ботает... Грозится совсем уйти... У меня информация от Кокубы: Смирнову предлагают... место начальника Главного управления Цен­трального банка по области... Чуешь, куда попер и чем нам это гро­зит: прицепится, а он все наши узкие места знает, и отберет лицен­зию... А свои акции до того выгодно продаст... И сядем мы голой задницей в муравейник...

– Ошибся я, Валерка, – неожиданно сердечно признался Баскаков и покачал головой. – Ох, ошибся: не на того поставил... слабак ты. Сла­бак. Но пока я с тобой в одной связке... И нужно-то нам сегодня всего ничего... Разве это деньги? Не переживай... Выход найдем, хотя я те­бя маленько поучу: заслужил. И с твоим протеже, немцем, – разберем­ся... Покумекаем и разберемся до того, как он лицензию у нас отбе­рет... и акции свои продаст, кому не надо... Приезжай через пару ча­сов ко мне... в сауну.

– Может, в «Заводь»?

– Не-ет. Что ты, что ты?! Не хо-ро-шо... после смерти Вилюши, как можно?! Ко мне... Я тебе кое-что покажу – век не забудешь... Ты заработал, – и осклабился напоследок.

...Когда Левицкий, красный, вспотевший, вышел из сауны и сел в предбаннике к накрытому скромно столу, Баскаков плеснул в стакан виски:

– Я, помнится, обещал тебе девочку, – прищелкнул языком, – счас будет: я не ты – свое слово крепко держу...

– Что, девочка одна на двоих? – ухмыльнулся Левицкий. – Я привык иначе: две девочки на одного...

– Я же тебе говорил, – хмыкнулБаскаков. – У тебя разве девочки? Мо­чалки... А эта... пальчики оближешь: с двумя управится – делать не­чего... Я ей плачу, как королеве английской не платят налогопла­тельщики... И стоит того... Поглядеть – наслаждение... Слюньки по­текут, – и приказал одному из двух стоявших у двери охранников. – Зови-и...

С распущенными пепельными волосами, рассыпанными по тон­кой, гибкой спине до плотных ягодиц, с длинными стройными ногами и небольшой ступней, высокой девичьей грудью и плоским животом, с чернеющими на лобке завитушками жестких, черных волос по-королевски горделиво ступила в полутемную комнату обнаженная красавица, и страшный звероподобный рык разорвал млеющую тишину:

– С-сволочь!! – кинулся Левицкий к Баксакову. – Ты не мог не знать, что это моя дочь!!

Левицкого скрутили мгновенно кинувшиеся на него два дюжих молодца. Он хрипел, рвался из рук – Баскаков глубокомысленно заметил:

– Что ты кричишь? Успокойся: какая разница, все они, девочки, – наши дочери... – и кивнул охраннику.

Тот двинул сопротивлявшегося Левицкого в пах. Левицкий взвыл.

–Ты иди, иди, – ласково сказал Баскаков оцепеневшей Алинке. Подошел к ней, взял грудь, сжал железными пальцами. – Кра-а-савица... Иди-и... Сегодня свободна, но помни: я тебе сполна заплатил... А с твоим отцом разберемся: свои люди... Видишь, какая накладка вышла, ай-я-яй!.. Не-хо-ро-шо. Иди, моя кобылка... Иди... Потом... потом...

Скорчившийся Левицкий все еще лежал на полу, постанывая от боли, а Баскаков со сладостным интересом наблюдал за ним, потягивая виски, когда один из охранников, оставшийся у двери, неожиданно, словно шкаф, почти неслышно был переставлен двумя мордоворотами, появившимися на пороге. Один из них, широко расставив ноги, по-хозяйски уселся за стол, налил полный стакан, выпил залпом и, глядя на корчившегося Левицкого, бесстрастно спросил:

– Бабки готовы?..

Глава 19

Глава 19

Радоваться или печалиться?

Чему быть суждено, то и сбудется...

М.Ю. Лермонтов,

Песня про царя Ивана Васильевича...

– Приезжайте, я жду вас, – сказала горделиво. – Жду.

И у него дрогнуло сердце: он тоже ждал. Ждал этих слов давно, так что надежда услышать их стала затухать и принакрылась, как до­горающий уголек, сизым пеплом. Но оказалось на деле: под сизым пеплом сохранился устойчивый жар, раскаленный добела, без чадя­щего синего пламени, жар опалявший его изнутри ровно, нещадно, долговременно.

– Я не могу жить без тебя, – сказала она, обвив его нежно руками, и добавила, подняв бровь, как будто удивляясь сказанному. – Так слу­чилось: не могу-у...

Была она так прекрасна со своей ослепляющей улыбкой и сияющими глазами, в серебристом платье с обнаженной тонкой спи­ной и обнаженными, словно выточенными из мрамора, руками, с ис­ходящим от нее тонким горьким ароматом, что у него защемило серд­це от мысли, точно ли ему она предназначена, не обман ли это, не ми­раж, что исчезнет от первого соприкосновения с нею...

И он так крепко обнял ее, что она должна была вскрикнуть, но не вскрикнула, а только прижалась к его груди щекою...

– Спасибо, – выдохнул он, и это было, пожалуй, самое ласковое слово, какое он вымолвил за этот долгожданный вечер и столь же дол­гожданную ночь. – Моя... – добавил напряженно и, словно убеждая себя самого, повторил твердо. – Моя.

Главное было в этом слове: «моя» значило для него не только обладание ею, хотя это как раз и возбуждало, и пестало желание, но главное в понятии «моя» заключалось для него в том, что он должен теперь по праву владеющего сокровищем, хранить бесценное и не только не умалить, но и приумножить и, если придется, то и ценой жертвы. Личной жертвы. Он был готов к этому. Вероятно от того, что преданность, верность и ответственность были свойственны его ха­рактеру от рождения и в немалой степени от того, что эти качества прошли суровую огранку службой, вернее тем, что в недавнем време­ни не стыдились называть служением Отечеству. За эту женщину он был теперь ответствен в полной мере, и это вызывало в нем не бес­покойство, а напротив – уверенность, крепость и желание, как и в ка­ждом порученном деле, сделать все, как надо, как он мог.

Когда в полуночи они присели к столу, он неожиданно спросил:

– Ну и как, госпожа, на новом месте? В должности заместителя начальника областного Управления центрального банка? И как твой шеф себя чувствует?

Она, довольная тем, что поняла суть вопроса, засмеялась:

– Госпожа нормально, а шеф тебя интересует вообще или в ча­стностях?

Он не смутился:

– И вообще и особенно в частностях. Бывших приятелей не за­бывает?

– Со всеми, и с бывшими, и нынешними, шеф, как и раньше: су­хо, по-деловому. Он, судя по его поступкам, не злопамятен, и дейст­вует согласно мудрому завету: делай, что должно, и пусть будет, что будет...

– Ну, а с тобой?

– Как немец с понравившейся женщиной...

– То есть?

– И хочется, и колется, а потому сто двадцать семь раз будет отмерять...

– Это обнадеживает...

– И напрасно, – снова засмеялась она. – Ведь он упорен: козерог, и будет добиваться, я думаю, поставленной цели методично, шаг за шагом, и, может быть, даже в ситуации, когда два шага назад, но три – все же вперед...

– А что же объект цели?

– Я люблю тебя, – сказала, загадочно улыбнувшись, – и буду с тобой... пока люблю.

Он вздохнул. Она спросила:

– Тебе «пока» не понравилось? Но это честно.

– Сойдет, – ответил он сдержанно.

– Молодец, – похвалила она, – понимаешь, «пока» в том смысле, что все может случиться, к примеру, тебе понравится другая женщи­на...

– Мне уже понравилась, – ответил он снова сдержанно и спросил бесстрастно. – Я что-то не понял: «пока» – это как скоро?

– Сама не знаю: зависит от тебя и меня. Впрочем, от меня... нет. Он усмехнулся:

– Нормально, да? По не зависящим от тебя причинам?

– Да-а!.. – ответила она с искренней убежденностью и попыта­лась объяснить. – Я терпелива по сути, впрочем, как каждая русская женщина... Но вот терплю, терплю, терплю, а потом – бац! И оборва­лось. На существенном или на мелочи, но оборвалось! И склеить или связать нельзя: на месте разрыва образовалась рубцовая ткань, мерт­вая, безжизненная. Другие женщины, случается, стерпят и это. Я нет. Не смогу. Натура такая. Не могу притворяться там, где между мною и... понимаешь, кем, – образовалось мертвое пространство. И еще, хо­рошо или плохо, не знаю, но не стану ничего объяснять и выяснять: я ухожу – до свиданья, я не вернусь – прощай... Мне все ясно, а тебе нет – выясняй, но только без меня...

– Пожалуй, жестоко...

– Почему? Мне кажется, жестоко – притворяться...

– А что для тебя существенно, а что мелочь?

– Ну, мелочей по определению не существует: иногда мелкое та-ак жахнет, что не опомнишься. Один тип, какому я нравлюсь, говорит для форсу вместо «каждый» «кажный», понимаешь через слово – «каж-ный», при этом называет себя «мыслящим» человеком и время от времени – тоже мелочь – трубно сморкается, я так понимаю, тоже для форсу...

– А «жахнет» – не литературное слово...

– Да. Но я могу это себе позволить: надо чувствовать, понимать, ощущать шестым чувством ту грань, ту малость, какую ты – конкрет­но ты – можешь переступить... Если тебе это не дано – сопи в тряпоч­ку, потому что иной подход воспринимается как пошлость, грубость, бестактность, но не изюминка, а тем более шарм...

– С мелочью более – менее ясно, а что же существенное?

– Один тип домогался меня довольно длительно – не насупливай брови: не добился. И вдруг случайно я узнаю: у него длительная связь с женщиной на стороне и между тем... регулярно девки...

– Ну, может...

– Все может. Но то, что не чисто, не для меня: я не стану есть из грязной посуды или насыщаться объедками, как бы голодна ни бы­ла... не ста-ну-у. Это уж точно. Так что подумай, стоит ли раскручи­вать роман со мной или ограничиться завязкой?

Он ответил, сдержанно, пожалуй, сурово:

– С моей стороны роман давно начат... И, к сожалению, я не четко соображаю, когда вижу и слышу тебя, но ты должна знать: «по­ка» я приму отнюдь не смиренно...

– Это мало что изменит...

– И все-таки прежде подумай, а потом с легкостью запускай «пока»...

– Ты не понял... – поспешно ринулась она в новое объяснение.

– Все! – оборвал он строго и, усмехнувшись, добавил. – Понима­ешь, мною все-о сказано.

Она смутилась, а он неожиданно припомнил тревожные строки: «... ты любишь горестно и трудно, а сердце женское шутя...» При­помнил и подумал: попробуй выясни, что за ее словами? Искренность ли, ветреность, кокетство или что? Страшно опасная женщина!.. Не­управляемая и дерзкая! С безумной энергетикой!.. Действует на рас­стоянии: обжигает, ослепляет, оглушает и поражает невидимыми лу­чами. Напускает морок, какой нет ни силы, ни желания нейтрализовывать. Беда-а...

Но он любит именно эту женщину и готов к тому, что суждено ему этой любовью. А русский Бог велик, и милостив до нас, может, и выправит положение...