Ожидание

Глава 1

Катя подцепила ногтями стеклянную дверцу, — ручки в ней давно уже нет, и потянула на себя. Толстый слой пыли украшал полки, и девушка решила: «Непорядок», побежала на кухню за сухой тряпкой и ведром воды. С полок на нее смотрели бокалы и граненные стопки, плоские тарелки, перламутр и хрусталь — некогда признаки богатства и успешности хозяев. Катя медленно протирала фужеры, вспоминала, как проделывала это еще ребенком. Ей тогда нравилось ставить фужеры верх ногами и представлять, что это дамы в пышных платьях, пришедшие на бал. А их кавалерами были высокие и статные перевернутые бокалы для шампанского, самые красивые из всех. Их доставали каждый раз на Новый Год, пожалуй, это были единственные жители серванта, которыми часто пользовались.

Кате никогда не нравился сервиз «Мадонна», хотя мама всегда больше всего любила именно его. Более того, в детстве мама говорила, что передаст дочурке этот сервиз в качестве приданного. А Кате не нравилось и все тут. Тем более, что она не понимала назначения по меньшей мере половины посудин! Мама пыталась ей объяснить, что вот это «молочница», а вот это «розетка для варенья». Маленькая девочка не понимала, зачем варенью нужна розетка, ведь варенье совсем не телевизор и даже не утюг. Прошло двадцать лет и Катя все еще не понимала.

Она машинально перебирала чашки, окунала их в ведро с водой, мыла, откладывала в сторону. Следом вытирала полку, протирала ее сухой тряпкой, чтобы не осталось разводов, мыла зеркальную стенку и выставляла посуду обратно. Так просто. Вот и все дела. А когда она была маленькой, это событие растягивалось на весь день. Тогда она долго и с упоением гладила стекло и фарфор мягкой тряпкой, пыталась каждый раз выставить все по-разному, найти идеальное сочетание. В центре второй полки она всегда ставила те самые бокалы для шампанского, воображая, что это наследные принцы. По периметру выстраивались стаканы для виски — спокойные и ловкие охранники. В центре разномастные фужеры — это придворные в пестрых одеяниях соревнуются в помпезности и богатстве. А на самом краю маленькие стопочки для водки, простые и незатейливые — это крестьяне пришли с прошениями.

Сейчас все стало проще. Фужеры это просто фужеры. Чашки это просто чашки. На бокале для шампанского обнаружился скол, и девушка решительно отставила его в сторону, чтобы потом выбросить. Она выставила на полку его братьев и внимательно всмотрелась в получившуюся композицию. Что-то было не так. Ее брови чуть дрогнули, и она поняла: сейчас предательские слезы выступят на глазах. Она посмотрела на себя в зеркальную стенку серванта: да, все верно, глаза влажные и печальные. Катя вновь схватила бокал и крепко сжала его за ножку. Нет, нет, нет, нет, она не может так поступить, она не может выбросить его, пусть и больше никто не будет из него пить. Нет, пускай стоит, пускай будет здесь, на том же месте, где он был последние годы. Пускай все остается, как было всегда.

Она не заметила, как подошла мама.

— Ой, ладно тебе, девочка моя…. — вздохнула женщина, — можешь так не стараться… Если что случиться, мы просто сервант покрывалом занавесим, там же зеркало.

Сердце Кати больно кольнуло. Но мама права: незачем так стараться, незачем протирать и отполировывать каждый бокал, незачем вымывать каждый уголок, если родственники съедутся, они все равно этого не увидят и не оценят. Катя кивнула маме и проводила любимый силуэт взглядом до дверей. Когда мать ушла, девушка села в кресло рядом с сервантом и заплакала. Она уже взрослая, она должна быть сильной, она должна заботиться о всех, но эта мысль, это представление, как все зеркала в их доме занавесят темными покрывалами, убивала ее. Она ждала. Она ждала, когда все это пройдет, когда это бесконечное ожидание окончится, когда все станет, как раньше, а бокалы вновь превратятся в принцев. Когда с работы вернется муж и утешит ее, обнимет за плечи и заверит, что все пройдет.

Катя вытерла слезы и встала. Нельзя же плакать вечно. Да, скоро приедет Коля и все будет хорошо. Коля сильный, он ее защитник. Если случится то, что однажды в любом случае случится, он обнимет и скажет: «Теперь я буду тебе как папа, ты будешь моей маленькой девочкой, а я тебя от всего защищу». Она глубоко вздохнула и резко выдохнула, подошла снова к серванту и быстро, кое-как смахивая пыль, закончила работу. Если случится то, что случится, приедет орда сочувствующих родственников и дома должно быть чисто. А поплачет она потом.

Галина Андреевна суетилась на кухне. Полчаса назад она помогла мужу выбраться на улицу, ему очень хотелось немного посмотреть на солнце, подышать свежим воздухом. Возможно, даже выйти за ворота и поздороваться с кем-то из прохожих, если хватит сил. Он шел неуклюже, опираясь и на костыль, и на женское плечо, но пойти дальше крыльца они не решились: лицо Ивана Петровича побагровело, а дыхание стало тяжелым и прерывистым.

— Присядь, Ванечка, — ласково сказала Галина Андреевна и помогла мужу усесться на лавочку.

— Ты иди, Галя, а я здесь посижу… — пробормотал старик.

— Точно? А если опять плохо станет?

— Тогда скорая меня прямо отсюда и заберет, — глухо рассмеялся Иван Петрович.

— Тьфу на тебя! — бросила Галина Андреевна и вошла в дом.

Может, действительно будет лучше, если муж на улице посидит. Может, все проблемы как раз оттого, что он мира не видит, сидит всегда в одной комнате, общается только с телеэкраном. Посидит под сенью цветущего абрикоса, отдохнет душой, а потом она к нему вернется и поможет зайти обратно в дом.

По пути на кухню женщина заглянула в гостиную: дочь задумчиво протирала от пыли сервант. Когда Галина Андреевна смотрела на свою маленькую девочку, ей на сердце всегда становилось тепло и спокойно. Лишь бы Катенька была рядом с ней тогда, когда случится то, что рано или поздно случится. Тогда-то она сможет все пережить. А одна… лишь бы это не произошло тогда, когда она дома одна.

Галина Андреевна бросила дочери пару фраз и отправилась дальше готовить, поставила кость вариться, добавила к ней картошку. Ей тяжело давались эти действия, пускай и такие обыденные, доведенные до автоматизма за столько лет. Она чувствовала, что ей тяжело даже дышать, будто бетонная плита упала на нее сверху и теперь бедная женщина должна вечно носить ее на себе, согнувшись пополам под этим грузом.

Галине Андреевне было тяжело, и она не знала, кому об этом сказать. Ей не хотелось расстраивать дочь, да и к чему это. Она же знала, что так будет, она понимала, на что идет, выходя за мужчину на двадцать лет старше ее. Если бы вышла за ровесника, у нее был бы шанс уйти первой, а так…

Женщина вытерла руки об полотенце и пошла на второй этаж. На душе ей было тревожно, нужно было проверить кое-что. На ступеньках в нее врезался маленький Ваня, словно появившись из ниоткуда, и весело рассмеялся. Она тоже рассмеялась. Сказала ему, что пирожки на кухне на подоконнике, а мама в гостиной делает уборку, а папа уже скоро приедет.

— Ура! — обрадовался мальчик, — А я как раз папе рисунок нарисовал!

Ваня запрыгал на ступеньке и замахал листом перед бабушкой. Она осторожно взяла рисунок. В уголке забавное треугольное солнышко посылает лучи на улыбающиеся лица.

— Бабушка, а вот это — ты!

Галина Андреевна грустно улыбнулась. На рисунке рядом с ней стоял ее Ваня, одной рукой держал костыль, а другой — ее руку. Она почувствовала, как нечто сковало ее горло, и быстро вернула рисунок внуку.

— Молодец, Ванечка, а теперь пойди покажи эту красоту маме, — тихо сказала она и шагнула вперед.

— А вот это — мама! А вот это — папа! А вот это маленький в центре — это я! — рассказывал мальчик, но женщина уже не слышала его и поднималась выше по ступенькам, не оборачиваясь. Она не хотела, чтобы он видел ее лицо сейчас. Мальчик ни капли не расстроился и весело побежал на первый этаж, вероятно, показывать художества маме.

Галина Андреевна вошла в спальню. Она распахнула дверки шкафа и достала парадный костюм мужа. Выглаженный уже много раз «на всякий случай», он выглядел безукоризненно. А она отчего-то боялась, что забыла погладить его после стирки, глупая. Она же гладила его уже десяток раз. Она быстро проверила пакет на дне шкафа — все в порядке, тапочки там. Она ждала. Она уже долго живет в беспросветном ожидании. Но, по крайней мере, она ко всему готова, дома всегда чисто, еда всегда приготовлена, костюм готов, деньги уже давно скоплены. И это не будет для нее ударом, когда произойдет, она так много раз представляла себе, как это пройдет и что она будет делать. Она готова. Она ждет.

Ваня пулей влетел в гостиную и тут же бросился с объятьями к матери. Та сперва немного отстранилась, в глазах ее были серость и тоска, но лишь первые мгновения. Потом ее нежная ладонь коснулась его головы, заботливо приласкала. Ваня зажмурился от счастья.

— Смотри, что я вам нарисовал!

— Давай я гляну, солнышко, только руки вытру, чтоб не мокрыми, — сказала мама.

Она рассеянно осмотрелась, будто совсем забыла, что и где находится, и сын подал ей сухую тряпку. Мама благодарно кивнула.

— Ох, как красиво! — воскликнула она.

— Вот это — бабушка Галя, а это — дедушка Ваня, а это — ты! А вот это папа рядом с тобой! А вот это! Вот это! Вот в центре я, а вы все меня любите!

Мама рассмеялась. Она еще раз обняла сына, пригладила рукой его волосы и поцеловала в макушку.

— Да, мы все тебя очень любим, сынок. Кстати, там бабушка пирожки спекла на кухне, можешь идти покушать. Тебе компотик налить?

— Я сам! — мальчик бойко вырвался из объятий и радостно побежал на кухню, размахивая листом словно знаменем.

Он притащил на кухню карандаши, фломастеры и пару маркеров, с десяток листов А4. Снова забежал в гостиную к маме, узнать, когда именно приедет папа. Кивнул и довольно принялся создавать новые шедевры: он точно решил, что к приезду отца успеет сотворить еще штук десять. В этот раз он поместил солнышко в другой угол и был очень доволен собой. А ведь он раньше не додумывался, что и так можно! Все рисовали солнце вот так, так что и он рисовал его вот так. А что, если взять и… сделать по-другому? А что, если и вовсе поместить солнце по центру? А что, если солнце будет не сверху, а снизу? А может ли солнце вообще быть снизу? Надо обязательно спросить папу, когда он приедет!

Ваня заработал карандашом еще усердней прежнего. А что, если солнце сделать фиолетовым? В самом деле, почему не бывает фиолетового солнца? Ване очень нравился этот цвет, он был бы не прочь видеть его везде.

Ваня принялся рисовать маму и папу. Мама была очень красивой, но такой хрупкой, иногда он боялся ее сломать, когда ему хотелось обнять ее сильно-сильно. Зато не было рук ласковее ее, а глаз добрее. А папа был высоким и очень-очень сильным. Ваня очень хотел быть как папа, когда вырастет. А чуть дальше стояли бабушка Галя и дедушка Ваня. Мальчик задумался: а почему дедушку зовут так же, как и его? Он не совсем понимал, зачем так делать, ведь тогда люди могут запутаться в Ванях! Впрочем, если взрослые что-то делают, то, наверняка, потому что так правильно, ведь взрослые все очень умные, это Ваня точно знал. А из всех взрослых самый умный дедушка Ваня, это он знал потому, что все говорили, что у дедушки есть научная работа. Она где-то там лежит в стенке в гостиной или в дедушкином кабинете на втором этаже. Ваня еще очень плохо читает, поэтому даже титульная страница показалась для него слишком сложной, но он обещал себе, что он вырастет и прочтет все-все, потому что он хочет быть умным, как дедушка.

Ваня посмотрел на часы и задумался. Ему было очень трудно определять время по стрелочкам, из-за этого он их страшно не любил. А они, наверное, не любили его, поэтому и двигались так громко, иногда мешая уснуть по ночам. В коридоре послышался скрип входной двери, мальчик услышал голос бабушки.

— Осторожней, Вань, помедленнее… вот так… тихо-тихо.

Ваня очень обрадовался: сейчас дедушка зайдет на кухню, и он покажет ему свои рисунки. Ваня очень хотел, чтобы дедушке понравилось и тот улыбнулся. Мальчик перестал мучить стрелки глазами и ждал. А еще он ждал, когда с работы вернется папа. А еще он ждал свой день рожденья — тот был уже через два дня. Он ждал.