Озерные ханты

Отцовские рассказы

Отец мой, Михаил Павлович Храпов, учитель, охотник, – изумительный рассказчик. Сейчас он проживает в семье моего брата, и мы общаемся по телефону.

Не устаю удивляться его ясной памяти и жизнелюбию, и нет-нет, да хватаю ручку, чтобы записать что-то интересное из его воспоминаний.

Своим детям, а потом и внукам, он умел так рассказать уже знакомые сказки, с новыми подробностями, что дух захватывало.

Когда был учителем в школе, а я была в числе его учеников, преподавал географию, биологию, и так мог увлечь рассказами класс, что мы и после звонка не хотели расходиться.

Хотя в институте, где было естествознание, пришлось заново заучивать названия проливов, разбираться в меридианах и параллелях, географию и биологию очень люблю. И всё благодаря отцу, его дару рассказчика.

О чём он нам только не поведал! У него - богатый опыт охотника и исследователя, дома были журналы «Вокруг света», «Юный натуралист», «Охота и охотничье хозяйство», какие-то ещё по естествознанию и путешествиям… И всем самым интересным, после прохождения основной темы урока, он делился с нами. Помнятся рассказы о таинственных ниндзя, шаманах и индийских факирах, о животных других стран и племенах…

У отца есть справочники по птицам, зверям, рыбам, бабочкам, и, увидев какого-то зверька, пичугу или жука, он обязательно доискивается – кто это и как его зовут. Много лет изучал растения.

Рассказывать он может бесконечно, и, как и в детстве, мы понимаем, что это – импровизация, творчество. Да, реальные события, факты повторяются, но каждый раз обрастают новыми подробностями, ветвятся, перетекают из одной темы в другую. Особенно это наблюдается в «Озёрных хантах».

К сожалению, отец не записывает своих устных рассказов. Но кое-что мне удаётся сохранить на память. Отцовские рассказы я вычленяю из долгой речи, как-то сжимаю, компоную, иногда несколько художественно обрабатываю, бережно сохраняя суть. Так рождаются законченные рассказы, как, например, «Медсестра», «Мушка», «Поросёнок»…

И есть ещё немало записей, которые ждут своего часа.

На фото - Алыгджер, Иркутской области. Я на олене сижу, папа, тогда директор Алыгджерской средней школы, стоит рядом.

Северные байки

ПРИГНИСЬ, ТИМОФЕЙ! Ханты-манси – северный народ. Озёрный, речной, живет в основном рыбалкой, охотой, оленеводством… То, о чём рассказываю, было лет пятьдесят назад… Сейчас, конечно, времена иные…

Однажды на охоту за утками отправились с хантом, соседом. - Пригнись, Тимофей, - говорю я ему, - Видишь, утки летят. Могут нас заметить, отвернут. - Зачем? – спокойно отвечает хант Тимофей, - Если Хозяин их нам послал – будут наши. А если другим охотникам – не будут наши…

ХОЗЯИН Ханты верят в Хозяина. Видел сам, как однажды приносили ему в жертву собаку – раскроили псу живот, внутренности вынули и подняли собаку на высоком шесте.

Однажды попал на место святилища. Стоит избушка на сваях, вокруг, на шестах, туши жертвенных оленей… Разрешается бывать в святилище далеко не каждому. Я сам попал случайно – шел по весеннему льду по реке на лыжах, и вдруг лед стал уходить под воду. Едва успел выскочить на берег… Выбрался, а тут – жертвенник… Рассказал потом хантам. А они: - Лёд провалился – это тебя Хозяин предупредил. Не ходи больше туда…

У них с каждой речкой, протокой, любым озерком связана какая-то история… «Женщина шла, с ребёнком, в этом озере пелёнки мыла – нельзя воду пить. А в этом – ноги мыла, тоже пить нельзя…» - и будьте уверены, что воду, действительно, пить нельзя, из-за химического состава опасна она для здоровья.

БАБУШКА Делятся они по родам, и в жены берут девушку из другого рода. Платят за неё выкуп. Если денег мало, то жена может убежать обратно, в родной дом. Приходится доплачивать. - Где жена твоя, - спрашиваю ханта. - Убежала. Денег мало дал. - Заплатишь, а она снова убежит. - Нет, опять не убежит.

И точно, на другой день вижу – сидит у очага.

Хант обычно называет жену «моя бабушка». - А у тебя бабушка есть? - Нету, не женился ещё…

ПЬЯНЫЕ ЩУКИ Ханты знали, когда сезон на какой вид рыбы, зверя. Но настало время, когда сокровенные знания стали хранить только старики. - Когда щука пьяная пойдёт? Отвечают: в такое-то время.

Есть ранней весной период, когда богатая кислородом вода попадает под лёд, и ожившие щуки выходят сонные, обессиленные. Их легко загнать в сети-ловушки, обратно они выбраться не могут, собирай руками…

ЕДА Питание у хантов – сезонное. Они не делают больших запасов. За зиму худеют неимоверно, ходят, как живые тени, ветром качает. Весной, когда идёт рыба, едят, едят, и недели за две набирают вес так, что вместо глаз – щелочки. Ребёнок запросто может один съесть таз рыбы.

Рыбу самых нежных сортов едят прямо в лодке, сырую, очистив от шкуры, разложив на весле, приправив солёным тузлуком (рассолом).

Щуку за рыбу не считают. - Нет рыбы. - А ты что ешь? - Это не рыба, это щука…

Оленя разделают так, как не под силу опытному мяснику. Не пропадёт ни одна жилочка, ни одна косточка – всё пригодится в хозяйстве, всё найдёт применение. Особая речь – о шкурах.

ШКУРЫ Качество шкуры - в зависимости от возраста оленя. Шкурки оленят – пыжик, самые нежные, дорогие. Шкуры молодых оленей-подростков идут на одежду. При этом у каждого участка шкуры – своё назначение. Так, камус, шкурки с ног – идут на обувь… У шкур старых оленей одно назначение – «постель». На них спят, ими укрываются…

РАСКОЛОЛИ… Иду по берегу реки – знакомые ханты сидят около двухцилиндрового лодочного мотора. Подошёл, посмотреть. Ахнул. Рассказывают: - Всё по инструкции делали. Сказано в книжке: отвернуть все болты, и мотор расколется.

Действительно, должен «расколоться», то есть раскрыться. Только они убрали болты вкруговую, а центральные - забыли выкрутить. - Мы ждём, он не раскалывается. Поставили топор, ударили по нему. Он раскололся! Но не в том месте, где нужно…

Что ты будешь делать…

Ханты – как дети. Я очень полюбил этот народ…

Когда на Север стали завозить водку, а после - спирт, да некачественный, народ стал вымирать. Всё думаю о том, как связаны человек и природа, и как хрупка эта связь. Нужно беречь друг друга и то, что рядом… И тогда места под солнцем всем хватит.

На тропе

Случай этот произошел, когда был я ещё подростком. Стоял март, стеклянный, по-северному студеный, с длинными полярными ночами. День был тоже ночью, только светлой. Всё видно, только солнца нет, светятся небо и снега.

Отец постоянно был в разъездах и семью, мать и четырёх сестер, кормить приходилось мне. Ходил на охоту. Осенью стрелял уток. Зимой и ранней весной ставил легкие, но прочные петли, зайцы попадались, тем мы и кормились.

В этот день шел на лыжах, поднимался на холм Ханта-Мужи. Вокруг поля, прогалины, заросли тальников, замерзшие озёра. Летом на эти озера приплывала на лодках молодёжь, отдыхала там.

Шёл, и услышал лай собак. В километрах пяти от холма Ханты-Мужи был посёлок хантов. Там стояли юрты, у каждого хозяина были собаки, которые возили нарты. Я и подумал, что ханты перебрались поближе, со своими собаками. Значит, нет смысла идти дальше, ставить петельки. Собаки, наверняка, всех зайцев распугали.

Послышался шорох снега, и на лыжню вышел пёс. Кажется, овчарка. Огромная и очень красивая. Откуда и взялась тут? Может быть, пограничника Пашки? Он, как отслужил, забрал своего верного пса с собой домой. Собака, но немного странная. Пушистый хвост, уши не такие длинные, как обычно у овчарок бывают, покороче ушки. Волк?

Необычный пёс стоял на тропе, смотрел спокойно, внимательно умными своими глазами. Стрельнуть из мелкашки? Не стал, не захотел почему-то. А вдруг чья-то собака?

Пёс стоял в метрах двадцати, смотрел, и никакой агрессии не проявлял, совершенно. А собаки неподалёку всё тявкали, визжали. Пёс развернулся и потихоньку, не спеша, с достоинством пошёл обратно. Прошагал полсотни метров, и вдруг сорвался, молниеносно умчался, будто его и не было. Исчез. Собачий лай и скулёж прекратились.

Я вернулся к протоке, наткнулся на заячью тропу и поставил на ней три заячьих петли. Вернулся домой. А через два дня отправился проверить, не попался ли кто. Шел по своему же следу. Слышу, на островке, где петли поставил, снова тявканье, визг. Побежал на лыжах, думаю — собаки, сейчас зайцев моих сожрут.

Вижу: стая собак, три штуки. Все одинаковые, серые, пушистые. Подростки годовалые, молодые волки. Двое дергаются в петлях, третья, по виду самочка, сестра, рядом крутится. Отбежит, и снова возвращается. Петли, хоть и тонкие, но нихромовые, порвать их звери не могут.

Волки! Если их перестрелять, то слава на весь район. Трёх волков добыл! Нет. Нельзя их убивать. Это не охота уже, а просто убийство. И какая третья самоотверженная. Рядом бегает, не бросает своих.

Вынул охотничий нож, подошёл к первому волку. Он не бросается, просто крутится, повизгивает, пытаясь освободиться. Дождался я момента, когда он отпрянет в сторону и натянет струну, и перерубил металлическую нить. Так же освободил и второго.

Маленькая подскочила к братьям, хвостом вильнула, и пошла по тропе. Они — за нею. И тут впереди на тропу вышел знакомый мне большой волк, отец. А за ним — мать-волчица. Остановились. Я завороженно наблюдал. Волчата подбежали к отцу с матерью. Большой сделал прыжок в сторону, за ним — волчица, следом — молодые, и все, друг за другом, ушли в прогал между кустами.

Немного погодя появились по ту сторону протоки, все пять штук. Большой прыгнул, сломал грудью снежный козырёк над берегом, и исчез наверху. Следом за ним поднялись остальные. Больше я их не видел.

Слава Богу, что войны у меня с волками не было. Что не устроил бойню. Матерый волк наблюдал в укрытии, о чём я не подозревал. Если бы перестрелял беззащитных молодых, то волк бы меня не пощадил. Куда мне, подростку, против него, с мелкокалиберной винтовочкой моей… Я по-доброму, и он по-доброму. Умный волк, мудрый волк. Так я рад, что не поддался шкурному азарту, пожалел, и сам остался жив.

Удивляюсь — выдержка какая у взрослых зверей! Это молодёжь тявкала и скулила, ну совсем как щенки собачьи. Но ни волк, ни волчица и звука не издали.

Ханты считают, что если волка обидеть — он обязательно отомстит. Вырежет в стаде оленей обидчика. Колхозных не тронет, а тех, что человеку-врагу принадлежат, положит всех. А мне урок на всю жизнь. Не надо быть зверем. Если можешь — пожалей.

Озерные ханты

Перевалишь Обь – высокая гора. Берег материковый, правый… Рыбзавод, пилорама, колхоз – картошку садят. Где лес убрали – поля проваливаются. Вечная мерзлота растаяла, грунт проседает. В тайге – ёлки, лиственницы, мох – не растаивает.

Напротив Мужей – предгорье Северного Урала. Река, острова, протоки, заливные луга, камыши… В реки заходят рыбы муксун, питаются личинками комаров…

На речных островах лесных пригорках живут семейства хантов, ловят рыбу… Зимой полуголодные, летом – глаза не открываются от жира. Весной ловят рыбу и тут же её сырую, свежую, жирную, разделывают на весле и едят…

Избушки – бревенчатые, потолка нет, палати, крыша из полубрёвен, укреплённых берестой. Наверху, на палатях, хранится инвентарь, сети. Посредине жилища – очаг, костёр, или железная печка.

… Ханты держали коров. В холода запускали корову в дом. Спальный отдел в доме – пол покрыт осокой, шкурами. Из осоки искусно плели ленты, сшивали их и получались циновки, коврики. Мебель – низкие столики, у которых отпилены ножки. Сидели вокруг стола, подогнув ноги калачиком, чай пили… Мне приходилось по несколько дней жить там, они там все полукопчёные от дыма…

Летом ханты плавали на другие острова, ловили рыбу. Ставили сорок одну палку, наматывали берестяные нити. Скреплялись жилами, которые проваривались в рыбьем жире, не лопались. Посередине чума устраивался костёр. Жили в чумах по несколько семей, отделялись пологом.

Приходилось мне ночевать и у оленеводов, зимой. Чум – ещё поверх летних намотано из шкур, примерно на одну треть или четверть до верха. Верх закрывать не положено. Посередине – печка. Раскочегарят. Из берестяных рулонов жир вытапливался… А на ночь – в меховые палатки. Волосы примерзал. Разогреют печку, оттают, пьют чай. Ребёнок голышом на четвереньках выполз… В таких условиях жили…

Олени делятся – стадо ездовое – отдельное. Оленевод выйдет пописать – олени бегут, лижут мочу.

Озёрные ханты, в основном – рыбаки. А плавать – не умеют! Грех плавать, никого они не спасают, если кто упадёт в речку. Тонуть начнёт, провалится, нельзя ему, по их поверьям, руки подавать. Считали – попадёт к хозяину, в рай… В водное царство. Почётная смерть.

Однажды на дебаркадере разгружали. Сидит старая хантейка своей не «кухлянке», а егушке (Егушка, ягушка), это женская верхняя зимняя одежда, красивая, мехом отделанная, жаль только – со вшами, в бане-то у них тоже грех мыться. Гусиным жиром кожу мажут, а потом отскабливают кожу, чтобы была розовая. Запах!!! Прогорклого жира, с потом человеческим, грязью… Не каждый переносит.

Так вот, упала она с трапа за борт. Какой-то парень, моментом, не раздумывая, бросился в воду, схватил старуху за шиворот, ему подали концы, выловили её, его подняли. Она уже успела нахлебаться. Подошёл потом к ней: - Ну как? Думал, добрые слова скажет. Она ему такую оплеуху отвесила! Зачем, говорит, ты меня спасал? Зачем? Меня сам Хозяин в жёны брал! Утонул – почётная смерть.

Но всю жизнь – на воде. Весной вода мутная, грязная, со щепками – моются. И ты помойся, говорят. После зимы – очищаются, от болячек разных… Традиция такая.

Легенды у них там, прочее. Каждый род – передаётся легенда, новому поколению. Есть жрецы у них. Типа шамана, или исполняющего роль шамана. Есть сильные и слабые шаманы, всякие бывают. Свои праздники национальные, жертвоприношения своим божествам, идолам.

Я спрашивал своих друзей, которые уже в армии отслужили, вернулись, снова вернулись, живут в своих чумах. Они мне говорят: «Нам так объяснили – была такая-то женщина. Родила человека. Её преследовали, она ушла. Забеременела от медведя (!!!), ребёнка спасала от родичей, на этом месте постирала пелёнки, обмыла своего ребёнка, там воду пить нельзя, там ещё что-то делала - там рыбу ловить нельзя… А там ещё какой-то запрет.

Священные озёра, священные ручьи бывают. Запретные ручьи… И они испокон веков они выполняют. Но, по-видимому так нужно было племенам. Некоторые считаются заповедниками для них.

Медведя они тоже не имели права убивать. Если убивали – огромный обряд. Нужно уговорить Хозяина, чтобы он их не преследовал. Всё племя собиралось. Всё знают, ритуал, шаманят, кому шкуру трогать, кому голову, где она должна находиться. Когда можно мясо есть, когда нельзя, на какой стадии обряда, и кому в первую очередь, какие части туши. Но разные. Добытчику – одно, женщинам другое, мужикам-соплеменникам ещё своё – они там разделяют.

Когда заканчивается праздник, шаманство, обряд, они потом над этой головой надругаются. Грехи вспоминают, укоряют его, кого он покалечил, кого задрал, у кого оленей изодрал. Может и не этот медведь, а всё равно припоминают. Так что ты, мол, не обижайся, но только после того, как главный шаман помиловал, простил его. Даже говорили – русский виноват. Ружьё делал, пулю продал, порох он тоже привёз, а мы только ружьё носили, оно стрелилось! Какая наша вина? Всё это сделал русский против медведя….

Часто - наивные. Интересно даже. С ними – как с детьми. Бывает, даже нехорошие. Бывают, которые прошли уже лагеря. И всё равно он хантом остался, только уже – хреновым. Подлым. Но всё равно подлость такая, детская. «Ой, я русского обманул!». А что ты его обманул? Я взаймы попросил, да не отдал. На бутылку денег попросил. Пообещал рыбки принести, и не принёс. И считает – ох, какой он хитрый. Как обманул! Пообещал, и ничего не сделал. Младенчество какое-то.

Фантазия и реальность для них – вместе взятое. Верят в свои легенды. Соблюдают свои законы.

Но мастера! Древнее, древнее искусство. Шьют, с деревом работают. Одежда. Как зыряне делают. Они из каждой части шкуры уже знают, какую деталь выкроить, из какой части подошву, голенище. Шьют кисы. Ноги обдирают – делают шкурки на унты. Подстёжку внутреннюю – обдирают оленёнка - шкура мяконькая, пушистенькая. Национальные узоры прошивают. Ленты из шкурки белые, коричневые, чёрные… Делают рисунок ромбиками, сшивается рисунок лентами. Очень красиво. Рукавицы тоже двойные. Трудно одеваются.

Я тоже первый раз надел, думаю – что же такое, едва натянул. А потом – как будто они выросли у меня на руках! Не перчатки, а в них так легко и удобно работать! Они нигде ничего не жмут. Хоть палками работай ножными, хоть топором, не мешают, не устают мышцы. Наши рукавицы – то давят, то ещё что, какая-то неловкость. Рука устаёт. А здесь очень хорошо рассчитано. Туго одеты, не слетают, но полная свобода на пальцах. И греют хорошо. Красота! Шапки тоже так. Можно её назад сделать, у неё опушка – вместо шарфика. Китайские искусственные одежды холодят тело, а тут – тепло!

Названия стоянок – расстояние. Измеряют расстоянием лаптя. Всё меряют. Никакой стамески, никогда. Самодельные дрели. Колышки под определённым углом затачиваются. Знают, как сани сделать. Как полозья изогнуть, как носок закрепить… Заширняют верх и низ, тонкая работа. Нужно отверстие сделать такое, чтобы они соединились без единого гвоздя!

Заплатки

Одно время работал я в милиции на Севере. На аэросанях, санях, на глиссере по Оби начальника возил.

А зимой учился в вечерней школе для сельской молодёжи. В техникум меня взяли после 7 класса, а потом не было возможности учитья, ни средств, ничего, а я человек уже взрослый, отслужил.

Однажды в КПЗ привели одного пьяницу, ханта.

- Будешь, - говорю, - дрова пилить.

Есть осуждённые – им уже наказание назначено, а есть - подследственные. Сельская глубинка… Общая камера для 15-суточников, на день отпускают их, чтобы дрова пилить, для организации, детсада или больницы.

Хант, что привезли, вроде бы нормальный парень. Закончил работу, говорю:

– Домой поедешь? Тебя отпустили.

А он:

– Да не на чем. Обещали приехать с соседнего села, стойбища, заберут. А сейчас-то некуда.

Я говорю:

– Ну ладно, пойди у меня день-два переночуй.

Пожалел. А он - вшивый! Вши от него по полу поползли… Но из дому не выгонишь. Утром вшей веником подметал. Хлоркой обрабатывал кругом. Даже на стул садиться страшно было. Такого количества вшей никогда в жизни не видел.

Заметил, что ему с непривычки жарко. Снял он свою одежду, из оленей кожи сшитую, потом пиджак старый. Я обратил внимание на его одежду, на малицу – шубу с рукавицами, с шапкой сразу, как платье. Пять заплатин на лопатке, из другой шерсти, выделяются. Думаю – какая мне разница.

Когда он снял малицу, положил на пол, смотрю, на его сером пиджаке такие же заплаты, из простого материала, красные, розовенькие, белые. Аккуратно пришиты.

И когда он снял пиджак, то у него что-то наподобие майки. У ней - тоже! Я говорю:

-Сними эту свою, шушмуру-то.

- Ну, - говорит, - посмотри, посмотри. На спине тоже такие шрамы.

Спрашиваю:

– Расскажи, что это за знаки такие?

- В прошлом году собака лаял, лаял, в ельнике, а я белку смотрю, смотрю, искал, искал, искал, потом чую, кто-то мне сзади в ухо дышит, оглянулся – а медведь стоит! Я даже ничего не успел ему сказать, он меня как лапой шибанёт! Больше ничего не помню… Лежал, подняться не могу, а женщина на собаках, за дровишками, тальником поехала. И как раз через этот перелесок. Собаки её попёрли к моей собаке. Та скулила… Она увидела, и меня, вместо дров домой привезла. Самолётом меня отправили. Вылечили. А больше я этого медведя не видел. Берлога рядом была, собака подняла, а я не разглядел. Крутился, он подбежал ко мне, меня ударил, толкнул.

Я говорю:

- А что же он, обычно по голове бьёт...

Но, видимо, такой запах был от него, что медведю не понравилось. От себя отшвырнул. Но хорошо все когти отпечатались. Насквозь - малицу, пиджак, майку, кожу… А есть не стал.

Есть Хранитель

… Видел как тонут корабли, как горят люди… В случаях смертельной опасности чувства у людей обострены.

Насчёт того, есть ли Кто-нибудь… Есть инстинкт и предчувствие. Я – человек, у меня есть сознание. Это что-то близкое к тому, что Кто-то человека заставляет что-то сделать, предупреждает его…

Вот, например, я поехал к Шакуровым в Талачах, ты ещё маленькая была. Там работали мужики, я помогал им сено ставить. Вечером они отпустили меня на охоту, на солонец.

Саня Шакуров взобрался на сопку, по горе пошёл. А я ушел на край поля, там небольшой солонец был. Сижу, смотрю на огромную лиственницу напротив. Я сосчитал – ей 350 лет. У них каждый год вырастает по кольцу, мутовки, супротивные ветки. Старые остаются, как бородавочки. Если внимательно смотреть, можно различить.

Разошлись мы поздно вечером, солнышко – закатное. Гляжу на поле. Выплывает облако, но странное. Едва поравнялось с нашей падью, долиной между сопок, вдруг один край у неё опустился почти до земли. Потом как бы подломился, почернел, что-то в нём изменилось, он начал двигаться, появился хобот. Хобот стал опускаться вниз, вниз, и коснулся края поля.

Такой миниатюрный смерч, бывает такое. День сильно жаркий был, а к вечеру резко похолодало. На краю поля росли луговые берёзы, пять-шесть, из одного корня. Он их связал, этот хобот, закрутил в метёлку, и дальше пошёл. Второй берёзовый куст так же…

Потом сверкнул ряд молний. Я думаю – что же делать? Пока ничего страшного, дождя ещё нет… А потом прислушался – звук нехороший в туче этой. Что-то в ней перекатывается, пересыпается. Туча всё ниже, ниже делается, густее, темнее. Думаю, пойду к копнам, укроюсь от дождя.

И только поравнялся с копной – она вдруг поднялась, а одёнок остался. Я в него решил закопаться. Тут пласт сена упал сверху. Едва спрятался – сверкнуло, грохот сильный, град полетел. Ливень, молнии сверкают. Смотрю – берёзы назад разворачиваются, только стали ободранные, как мочало. Как, бывает, веник скрутишь, потом отпустишь – прутья назад разворачиваются. Второй развернулся куст, третий…

Смотрю на соседние копны – а их нет! А ровным слоем лежит повсюду трава, сено расстеленное. Прошла туча, ну, думаю, слава Богу. Град на поле быстренько растаял, июль месяц.

Стемнело, дождь идёт. Сижу в своём убежище. Прислушиваюсь, слышу: на солонце – шорох. Зверь ли пришёл, тайга рядом, или человек? Я свистнул. На всякий случай, ружьё-то наготове. Отзывается! – А ты где, Палыч? Ты живой? – кричит Саня Шакуров. – Живой, иди сюда, – отвечаю. – Ты уполз? А я тут шарюсь, ищу, думал, что тебя убило …

Переждали дождик, тучи немного разошлись, луна проглянула. Стало немного видно, куда идти. Добрались до мотоцикла, поехали на стан, где днём колхозники обедали. Там шалаш, в нём – нары, переночевали.

Утром пошли посмотреть, что на поле делается. Смотрю в сторону солонца, а лиственницы – нет! Подошёл поближе – вместо дерева торчит огромный пень, метров пять высотой, острый, и всё вокруг, до самого поля, в щепках и сучках, кольях… Все они воткнулись в грунт.

Если бы молния попала в сухое дерево, оно бы сгорело. А угодила в живое, сок закипел и лиственница… взорвалась! Буквально через считанные минуты после того, как я ушёл.

Надоумило меня уйти вовремя! Триста лет молния не попадала, и ещё столько же не попадёт сюда. Всё может случиться в любой момент, никакой гарантии. Сколько таких случаев описывают люди, особенно когда путешествуют… Какая сила хранит? Есть Хранитель.

Однажды сел под деревом, устал, решил костёр развести. Уже хворост подсобрал. Потом что-то мне как будто сказало, какая-то сила заставила встать и уйти под другое дерево, пересесть, и на старом месте случился обвал, всё камнями завалило. Есть что-то в природе, есть.

Мушка

Все родственники деда моего были верующими, и священники в роду были, и диакон. Но детство его пришлось на революцию.

Страшное, неспокойное время было… Утром занимали городок красные, белые - вечером, утром просыпались люди - снова красные. Гражданская война - в разгаре. Церкви взрывали. Молодёжь призывали с религией бороться, насаждали атеизм. Бесы резвились…

После революции жизнь понемногу стала налаживаться. И вот, когда дед был уже взрослым человеком, произошёл случай, который потряс его.

Он ехал в поезде. У кого-то из пассажиров нашлась бутылочка с вином. Разлили по стаканчикам. А одна дама говорит:

- Фу! - какая-то мушка попала в вино. Такая кисейная барышня, не хочет пить.

Дед ей:

– Сейчас! – взял стакан и пошёл в тамбур, чтобы выплеснуть. Тамбур рядом с купе был.

Открыл дверь в тамбуре, и выплеснул.

И вместе с этим стаканом улетел в раскрытую дверь…

Оказывается, поезд потерпел крушение. Деда вынесло на одну сторону, а вагон завалился в другую. Что-то было с рельсами, поезд перевернулся.

Сидит дед с этим стаканом, там что-то ещё на дне осталось, а за спиной – стоны и крики, и невесть что. А он совершенно здоровый, оглушенный только, от падения под откос.

Фото из инета.

Поросенок

У деда Василия с бабкой Ульяной пропал поросёнок.

Домишко их – на краю деревни, у самого леса. Выскочил пострел из загородки – и пропал в зарослях, покрытых жидкой майской зеленью.

Дед с бабкой два дня искали, да без толку. Тогда дед удумал: поставил на окно, что выходит на деревенскую улицу, бутылку водки. Взгромоздился на сельповское крыльцо и объявил очереди, что собралась за дешевым черным хлебом (время было доперестроечное):

- Кто поросёнка поймает – тому приз.

Мужики ринулись в лес. Уже темнело, как ввалились к деду с бабкой три измученных бегом односельчанина. Красные рожи ширились в улыбках, в мешке повизгивал порося.

- На, споймали. Давай приз!!!

Не успел дед мешок развязать, как за спасателями дверь хлопнула.

Вытряхнул полузадушенную животинку на пол – и обомлел.

- Мать, глянь-ка!

Бабка Ульяна ахнула и метнулась к двери, поросёнок с коротким визгом – в другую сторону, под стол. Хорошенький такой поросёнок, худенький, лохматенький, полосатый...

- Кабанёнок... Ну, дают!

…Мужики на сельповском крылечке доканчивали «приз», делились впечатлениями:

- Быстро он в лесу одичал-то, щетинкой оброс… А уж юркий, зараза, кое-как споймали. Верещит, носится кругами, но когда трубы горят... Сами понимаете...

Медсестра

Под Новый год Михаил Константинович заболел. Поднялась температура, к тому же давление зашкаливало. Вторые сутки он проваливался в полузабытьё, выныривал из него, и тогда, выпив таблетки, огромным усилием воли заставлял себя встать, сделать что-нибудь. В первую очередь – протопить печь и накормить Шарика, что сидел в вольере.

Морозы стояли свирепые. Но он не чувствовал холода, видимо из-за температуры, только лицо горело. И ноги плохо слушались, были ватными. Шел, стараясь не шататься, за дровами к поленнице, носил их в специальной «сумке» из железных прутьев. Шарику давал корм. Дома топил печь, даже гоношил что-то из еды… В тепле быстро «раскисал», торопился лечь, и проваливался в беспамятство.

Жену Михаил Константинович похоронил пять лет назад. Так и жил деревенским бобылём. Дети, две дочери и сын, наперебой звали его к себе, он отказывался. У них свои семьи, свой уклад, а он пока, слава Богу, сам себя обслужить может.

- У тебя там небо незнакомое, - сказал он старшей дочери в последний её приезд, - а здесь я пробегу по лесу, петельки на зайцев поставлю, в деревне в магазин схожу – вот и день прошёл. А у тебя что делать? На лавочке сидеть? Не поеду…

Всё бы нормально, да вот, захворал. И не знает никто…

За два дня до Нового года он очнулся ночью. В кухне, как обычно, горел свет. С кровати хорошо видно было, что открылась входная дверь, вошла женщина в шубе. Михаил Константинович не удивился. Двери он не запирал, боялся, что, если умрёт, то никто не сможет попасть в дом. Женщина деловито сняла шубу, под которой оказался белый халат.

«Врачиха, или медсестра, - с удовлетворением подумал Михаил Константинович, - как только узнали, что я тут болею, один? Незнакомая, наверное – из райцентра…».

Медсестра заглянула в комнату. Немолодая, лицо миловидное, спросила:

- Как Вы себя чувствуете?

- Голова кружится, - с усилием проговорил он.

Она внимательно вгляделась в его лицо, и вдруг в её глазах мелькнуло смятение, черты исказились. - Знаете что, - сказала она, и в голосе послышалось беспокойство, - Я ведь, кажется, не к Вам! Я ошиблась! Мне нужно в другой дом, - и она махнула рукой в сторону кухонного окна.

В той стороне, под горой, действительно, было несколько домов. Не обращая внимания на Михаила Константиновича, она быстро оделась, неслышно закрыла за собой дверь. А его снова подхватили волны болезни, властно утянули в забытье…

Утро было ярко-сияющим, переливались ледяные узоры на окнах. В сенях кто-то громко топал, стряхивая снег. Дверь со скрипом распахнулась.

- Ты чо эт, дед Миш? Никак заболел? – горланил Толька, что жил под горой, - У тебя под воротами сугроб намело. Кое-как пробился через баррикаду! Снег три дня назад был, а – ни следочка, только до поленницы и обратно натоптано. Ты чо, не выходил никуда?

- Да вот, расхворался чего-то, - слабым голосом откликнулся хозяин.

- Значит не знаш, что сёдня ночью дед Пахомов помер.

Дед Пахомов жил с Толькой по соседству, под горой же. И Михаил Константинович сразу вспомнил медсестру.

- Это к нему, значит, медсестра приезжала… Не спасла, значит…

- Кака медсестра? Никакой медсестры, никто к нему не приезжал. Они за фельдшерицей Ниной бегали, так она явилась, когда уж поздно было…

- Погоди, ко мне ночью заехала одна, врачиха ли, медсестрица ли, в белом халате. Как тебя видел…

- Ну, дед Миш… У тебя ж ни следочка в ограде! Она что, по воздуху прошла…

И подумалось тут, а ведь и Шарик не взлаял ни разу, и дверь не скрипнула, а она визжит, хоть уши затыкай, надо дёгтем смазать. И перепугалась, что ошиблась… Не к нему шла, а под гору… Не медсестра, значит… А тогда – КТО?

Трехлапая. Рассказ нелёгкий, предупреждаю...

В капкан она попала по моей вине…

Морозной зимой ставил я петли на зайцев, прихожу — съеден, второй раз, третий — снова разорвали. Всё кругом истоптано, не поймёшь, чьи следы. Решил, что лиса повадилась ходить. И поставил лёгкий капкан. Он не закреплён, цепочка и якорь. Попадётся — может ходить, догоню по следам и добуду.

Не получилось проверить на другой день. Прошло трое суток, пока отправился в лес. Попалась, но не лиса.

Жила эта рысь со своими взрослыми котятами на другом охотничьем участке, не моём, за трассой. Голод пригнал ко мне. Когда появляется рысь, все лисы уходят. Рысь — крупное, сильное животное, с огромными когтями, легко может лису задушить.

По следам определил, попалась передней лапой. Пошла, и якорь зацепился за огромный куст. Долго воевала рысь с капканом. Наконец изнемогла, устала, ослабла от потери крови. И цепочка с якорем вдруг отцепилась. Капкан остался на лапе висеть, а при таких морозах повреждённая часть лапы быстро отмерзает.

Поползла рысь по снегу, нашла нору. Немного отлежалась и выползла с другой стороны. Ночью начала замерзать. По следам видно — пришли котята, довольно крупные молодые рыси. Легли рядом с нею по бокам, начали отогревать. То сверху улягутся, то сбоку. Сходили на охоту, принесли ей зайцев. Так отогревали и кормили, пока она не окрепла, поднялась. Ушли все трое — трёхлапая рысь и её дети, за трассу.

Волки ослабшего, больного волка, добьют, съедят. А кошки так не делают.

Дожила ли та рысь до старости? Не знаю. У них, рысей, в лесу тоже врагов полно.