Овца, нажимающая кнопку

Глава 1

"Не существует человека, подобного острову", - писал поэт. Но существуют острова, походящие на людей. Этот безмерно пасмурный и серый клочок земли, испещрённый рытвинами и отёсанный скалистыми, холодными мысами, напоминал одинокого старика, покрытого сетью обречённых морщин и вуалью печальной тоски, который скрывал неуёмную свою боль, прятал перед другими, но, оставаясь наедине с собой, долго плакал без слёз. А в моменты, когда горечь времени подступала слишком близко, оборачивалась в горле клубком змей, вилась и давила, расширяясь всё сильнее, влага, наконец, разражалась на его лице, буйно поливая немое, застывшее выражение, отчаянно пытаясь сменить другим. Безуспешно. Облик острова оставался недвижим. Не мёртвым, однако еле по силам влачившим существование великаном, неровно сопящим в своём сне, что был последним пристанищем для него, единственным оставшимся рубежом обороны перед финалом. И, казалось: стоило громадине очнуться - как ледяные воды захлестнут её, унося прочь вместе с ним, простым служащим, - унося в совместную неизвестность размывающейся дали горизонта небес и моря.

Служащего сюда отправили служить. Служить человечеству клинком правосудия. Хотя, в который раз исполняя свой долг, он совсем не задумывался о том, что на самом деле вершит судьбы. Правда, "вершение" это было эфемерным и шатким, ведь стоило ему отказаться от отведённой роли, кто-то другой, по велению вышестоящего руководства, мог легко заменить его. Стало быть - ничего он не вершил. Вот уже пятьдесят девятый день подряд хмурый служащий поднимался на скрипучем механическом лифте из догорающей эпохи на поверхность; выныривал, воспрявал над землёй и жадно глотал свежий воздух, что ветер носил то туда, то сюда по одинокому каменному кораблю. Выходя из одноэтажного кирпичного прямоугольного здания, служащий, заранее накинувший на плечи чёрное пальто, высоко поднял воротник, чтобы скрыть от охладевших в последние дни потоков дыхания острова шею, и медленным шагом отправился по грунтовой дорожке к горизонту. Местами трава заступала на тщательно протоптанную тропу, в редких естественных посадках, где обильно опадающая жёлто-коричневая листва создавала особый уют, на лице мужчины проступал лёгкий налёт улыбки, направленной в прошлое. Солнцу в сию осеннюю пору небо запретило появляться вовсе, потому весь пейзаж тонул в немой серости, чему, к слову, служащий совсем не огорчался, напротив - изнутри поднимались залежалые, отчего новые чувства, постоянными спектрами эмоций играющими на его устах. Человек, не испытывающий чувств, - глухая статуя, имитация живого, которая всё ближе и ближе подходит к краху, обращению в пыль. Через это мужчина был рад пусть ранящим, но трепещущим чувствам внутри и снаружи.

Оголённые кроны деревьев ветвями-паутинами оплетали серое, почти серебряно-белое небо, неравномерно раскалывая его на части, словно нечаянно задетое фарфоровое блюдце на комоде. Возле скал чайки не прекращали пискляво переговариваться, стараясь показаться главнее, больше, весомее друг другу. Животное соперничество точно напоминало людское. Или то людское опускалось к животному. Служащего мало беспокоили амбиции. Куда там подниматься выше? Куда стремиться? За чем так рьяно мчаться, пытаясь изо всех сил ухватить? Желания, недавно пропавшие из потухшего костра его сердца, резали своими остатками душу, коли та имела место быть.

- Хотя, нет, - устало выдохнул мужчина. - Уже давно.

В последнее время он часто терялся во времени. Произошедшее на десять лет ранее казалось вчерашним событием, а круиз к этому острову, случившийся вот уже почти два месяца назад, виделся сквозь годы. Мир перевернулся несколько раз и замер в недвижимой постуре. Сколько ещё придётся ждать того дня, когда разразится шторм и небесные шестерни вновь дадут ход? Служащий подумал, что теперь он пойдёт дальше только вместе с землёй под ногами, которую покроет огненными, помпейскими, холодными волнами океан.

Рядом с утёсом, о который в вечной войне разбивались водные кручи, расположился одиноко высящийся обелиск, чернеющий на фоне пелены бледных облаков. У самого его основания под небольшим углом выступала каменная табличка с эпиграфом расплывчатого содержания, что служащий выучил наизусть уже не в первый раз.

- Кому же она посвящена? - задавался мужчина вопросом, незаметно для себя хмуря брови, перенося волны на свой же лоб. - Каким героям прошлого?

Чему вопрошаешь ты, водная муза,

Хладными ветрами бередя покой?

То шаткого прошлого забытая схизма,

Ладонью судьи поделившая бой.

Великим судьба быть втоптанным в грязь,

Стать частью мирского порядка вещей.

Не станет небесного звона в судьбе,

Что зыблимо меркнет в ночной тишине.

Великие сгинут, лишив за собой,

Лишь горечь утраты и блеск громовой.

Служащий не чувствовал себя великим, избранным, особенным. У обрыва он сам стал вторым обелиском, правда, довольно шатким. Ветер не давал замереть и насладиться моментом грусти.

- Ветер свободен. Ему не нужно думать о границах, транспорте для передвижения по земле, воде или воздуху, - кому-то невидимому говорил мужчина. - Он покачивает листву, клонит деревья и травяные колосья. Ветер сдувает пыль, метёт снег или песок, меняет траекторию падения дождевых капель, управляет даже облаками, создавая забавные фигуры в небе. Когда тебе грустно - он жалобно скулит ржавыми петлями, когда тоскливо - протяжно воет сквозь щели, когда радостно - задорно подгоняет теплыми потоками в спину. Однажды, я хочу стать ветром.

Он закрыл глаза и представил, что растворяется, что уносится прочь с проклятого острова, срываясь со скалы. Но через секунду воздушные крылья оставили его, бросили на произвол, как Икара, и к глазам стала стремительно приближаться кипящая белая пена. Служащий вздрогнул от налетевшего наваждения. На лице проступила незаметная вспышка мимолётной радости.

- Конечно! Как живому страшно умирать, так и мёртвому страшно воскресать. Раз камень уже мёртв, то никогда не очнётся. А потому.. - тут паук грусти вновь начал ткать свою паутину. - Потому и мне отсюда никуда не деться.

Над островом раздался знакомый заунывный звук. Странная сирена, которая умудрялась быть тихой, не режущей слух, но единочасно достигать любой точки плывущего плена, уведомляя служащих о новой работе. Мужчина, носивший скрюченный девятый номер, храбро повернулся спиной к обелиску минувших далёких человеческих деяний и всё тем же медленным шагом направился обратной дорогой.

- Добрый день, вы из новой партии? - спросил старик, трясущимся пальцем указывая на служащего.

- Да, - улыбкой ответил вопрошаемый, - из новой.

- Будьте уважительны к нашему грешнику.

Этот старик который день задавал ему один и тот же вопрос и давал один и тот же совет. Служащий бы мог возразить, пожурить или пристыдить выживающего из ума человека, но не делал того, продолжая играть в странную игру. Казалось, стоит только воспротивиться, как не только их каждый день новые отношения, а и всё вокруг рухнет, мир скроется во тьме. Потому он отчаянно играл.

- Буду, господин, - поклонился он и нажал на кнопку со стрелкой вниз.

Сегодня кандидатов было больше обычного. Бедное животное казалось измождённым до ужаса, потому команда медиков-зоологов без устали толпилась возле него в течение вот уже получаса. Нельзя лишаться такого опытного и ценного сотрудника! Служащему каждый раз кружил голову проливавшийся белый яркий свет от прикрученных к потолку серебристыми самонарезающими винтами огромных ламп, высоко, почти под самой поверхностью установленных кем-то более полувека назад. Однако по их виду можно было с лёгкостью догадаться о регулярном и, более того, самом тщательном обслуживании. Говорить о вечной бюрократии, коррупции и вранье на материке стало обыденностью целые тысячелетия назад, но на острове всё делалось как нельзя пунктуально, аккуратно и качественно, словно и не люди занимались здешним благоустройством, а более мудрые, возвышенные в своём интеллекте существа.

«Хотя, - решил вдруг служащий, - они скорее бы всё здесь разнесли или оставили в качестве напоминания об уникальной эпохе ухода от варварства к просветлению. Но..»

Но как бы человеческая натура в своём тщеславии не стремилась походить на кого-то более обременённого разумом, просветление всё так же не подавало признаков сближения, а варварство то тут, то там, а таки проявлялось во всей своей первобытной красе. Что же точнее отражает суть человека: художник, пишущий картины в стиле эпохи Ренессанса, или сражающийся на смерть воин, стоящий по колено в крови врагов и союзников?

Доктор Гилц, из раза в раз поражавший служащего своей бесцеремонностью, не упустил шанс вновь вторгнуться в бессмысленные размышления мужчины, которые в последний месяц приобрели черты больше эскапизма, чем происки пытливого ума, что изо всех сил пытается себя занять и развлечь. Подойдя сзади, он мягко похлопал младшего коллегу по правому плечу, после обошёл слева и остановился прямо перед носом вертящего головой мужчины.

- И вы снова здесь, - растянулся он в своей фирменной "усатой" улыбке, посвёркивая линзами очков в чёрной глянцевой прямоугольной оправе. - И вы снова точно в час, когда нужда в вас стала безотлагательной. Вы, дорогой служащий, один из ценнейших сотрудников благодаря этой черте. Продолжайте так до самого конца.

- Да, - кивнул служащий. - Буду стараться.

- Но ваша отдалённая нерешительность, - Гилц не спешил отпускать своего, - как он сам же решил, - подопечного, - мешает вам достигнуть того рабочего состояния, которое нам требуется.

- Постараюсь, - почти промямлил мужчина.

- Что тому причиной? - его глаза ни на секунду не отрывались от бегающих по сторонам тёмно-карих глаз служащего. - Вина, верно?

- Я.. Я убиваю..

- Убиваете! - перебил доктор. - Кто вам такое сказал? Ведь убиваете совсем не вы! Да и разве справедливая кара - убийство по своей сути? Действительно ли вы, дорогой подопечный, носите в себе неоправданную вину за происходящее здесь, за свой долг или за нечто случившееся вне этого здания, вне нашего уютного острова, посреди спокойного и беснующегося океана? Ну-ну, не раскисайте. Вам ещё работать сегодня, сейчас. Вот что я вам скажу, дорогой служащий. Если люди хотят избавиться от вины, тогда им стоит искать самую первопричину своих несчастий. Им впору начать винить во всём Бога! И вправду. Зачем порицать друга за трусость, зачем обвинять женщину в неверности, к чему спорить с решениями консилиума, совета, мэра, суверена, когда издревле существует средоточие наших бед и несчастий? Он повинен! Он причина! Мы распяли его единожды, так почему бы в минуту, где слабость одолевает нами, где мы, словно снайперы, ищем мишень для перераспределения груза с наших плеч, не покорить гору вновь, не повторить тот подвиг? И продолжать, и продолжать, и продолжать до тех пор, пока вина полностью не покинет нас, не растворится? Может, боитесь, что первопричиной собственных несчастий окажетесь вы сами, что в пылу праведности вновь пострадал невинный, но ныне уже от ваших рук? Тогда яростно воскликните: Ты должен умереть! Не бойтесь, он примет смерть, а вы, коль будете достаточно тверды, - благодать отпущения. Вот и мы здесь сделали всё, чтобы отвести вину от вас и ваших предшественников, дорогой служащий. Терновый венец людям не к лицу, согласны?

- Я.. - запнулся мужчина, но быстро смог восстановиться и даже понять и принять кое-что из сказанного в качестве утешения. - Я согласен с вами. Буду рад исполнить возложенный на меня долг!

- Другое дело! - воскликнул Гилц. - Тогда за работу. Аппарат ждёт.

Служащий подошёл к небольшой стоячей прямоугольной железной коробке, напоминающей ему мини-холодильник, недавно вошедший в моду, и положил на специально удобно скошенную к нему верхнюю часть руку, ощутив тёплый металл. Впереди, прямо перед панорамным прозрачным стеклом, суетилась команда врачей. Некоторые из них держали в руках планшеты со специальной прищепкой для зажима бумаги и что-то упорно чиркали, с характерным неровным скольжением ручек по шероховатой поверхности дерева, которая проступала через тонкий слой белого чуда из воды и целлюлозы. Можно сильно ненавидеть скучный процесс обучения, связанный с лениво и густо длящимся конспектированием, но смотреть на эту маленькую зарисовку со стороны - дело иного толка, приносящее некоторую долю удовольствия невольному наблюдателю. Правда служащий не был невольным. Его, наоборот, тянуло к крохотной попытке вуайеризма. Наверное, виной тому - последние два месяца серой рутины или, как только что сказал доктор Гилц, сам Бог. И за что же он, в таком случае, наказывает обыкновенного служащего на краю земли? Или, может быть, учит? Учит так же, как это делают с зевающими студентами перед ним?

Не заметил служащий, как толпа двинулась дальше, а за стеклом стало возможным разглядеть небольшую овечку с чёрной шерстью. Она лежала на небольшой кучке сена и, сквозь закрытые мантрой глаза, казалось, наблюдала за наблюдателем. Мужчина потряс головой, руками, собрался духом и повернулся к команде учёных. Те, не изменяя своему распорядку, заканчивали пить завезённый сюда из самых северных плантаций материка чай, постепенно включаясь в работу. Тумблеры щёлкнули, электричество звонко загудело в скрытых за стенами проводах, лампы на пару секунд потускнели, а в центре круглой площадки очутился сам Гилц. Доктор развёл руки и медленно вдохнул воздух - не иначе актёр на сцене в атриуме на глазах у многочисленной публики. За ним же, к сожалению, наблюдало всего около десятка человек, да и те уже не с такой большой охотой. С повторением одинаковых номеров впечатление от них меркнет, потому успешные и выдающиеся (а возможно, выдающиеся и успешные) цирки регулярно меняют программу, а более ленивые курсируют по городам и странам.

- Шесть месяцев назад суд вынес приговор бывшему гражданину, носящему теперь псевдоним Л, - привычно развёл руками Гилц. - Мы отобрали его настоящее имя. Незачем сброду, пошедшему против государства, нанесшему серьёзнейший вред обществу, носить имя. Но суд милостив! Имя бывшего гражданина Л получит первый рождённый ребёнок после казни. И пусть это дитя своим будущим искупит вину преступника. Пусть дарованная жизнь заменит заслуженную смерть. Начать процесс!

Тумблеры защелкали ещё активнее, настойчивее. В соседней от овцы комнате, стеклянная панель которой была закрыта тёмной ширмой, что теперь медленно скрылась за стеной, двинувшись вверх, зажёгся свет, и всем в главном помещении комплекса стал виден осуждённый. Осуждённый судом и осуждённый взглядами людей, он тяжело дышал, умоляюще глядел на сотрудников, искал помощи, а, - такую вероятность нельзя исключать, - может быть, сочувствия - не в первый и не в последний раз. Люди привыкли. Происходящая казнь их мало волновала. Лишь зрачки у совсем зелёных новичков слегка дрожали. В их число входил и служащий, в чьи зарницы преступник бросился в последнюю очередь, хотя тот находился к нему ближе всего. Мужчина упорно шевелил веками, открывал рот, кажется, кричал, однако звукоизоляция, как и всё здесь, была качественной, верной, бескомпромиссной.

- Экскоммьюникадо! - махнув рукой, отдал последнее распоряжение доктор, быстрым шагом под аплодисменты учёной публики скрывшись за дверью одного из двух коридоров, ведущих из главного помещения куда-то ниже.

Столь быстрое отлучение взваливало на спину несчастного служащего тяжёлую ношу доверия. Сам доктор Гилц верит в него настолько, что не сомневается в качестве выполнения им долга. Тем не менее, ладонь мужчины вспотела, пропитываясь въедливым ржавым запахом блестящего металла. Отчего-то медлил, раздумывал. Боялся опустить рычаг? Боялся Гилца? Боялся убить, боялся не убить. Но, по мнению доктора, никакой вины в сущности нет, правда? Он - простой служащий, исполняющий возложенные на него обязательства, и ничего более.

«Довольно слабости! - крикнул на самого себя мужчина. - У меня есть задача и её необходимо выполнить! Так действуй же, а не оплетай руки и ноги верёвками мыслей. Действуй! Действуй..»

Пальцы обхватили белую пластмассовую рукоять, и кисть устремилась вниз, блаженствуя от плавности действия. Служащий прекратил напирать на рычаг только спустя несколько секунд после того, как тот лязгнул о противоположный берег. Берег смерти, где волны отливают от чёрного песка, заставляя гранулы сверкать и переливаться под светом звёзд Сумрака. И в миг этот мужчина задумался: почему цвет рычага не сигнализирующий красный?

«Для моего же спокойствия, - ответил молниеносно он. - Чтобы не дать даже тонкому подсознанию заподозрить, будто я совершаю нечто губительное для другого и себя самого. Как логично..»

Ожидания, закрученные в голове, редко оказываются полностью верны. Вот и сейчас, прямо после неприятного лязга, никаких резких, громких звуков не последовало. Произошло другое: овца встрепенулась, широко открыв болезненные красные глаза, и на дрожащих тоненьких ножках начала движение к выдвинувшемуся откуда-то снизу круглому серебристому столбу - высотой, кажется, не больше восьмидесяти сантиметров, - верхушку которого венчала уже красная кнопка немного меньшего диаметра. Овце ведь вина не знакома.

«Незнакома ведь? - задумался служащий. - А как иначе? Овца - всего лишь животное. Разве животное знает о вине? Да более того - чувствует ли её вообще? Если отталкиваться от научного обоснования текущего времени, то, конечно же, ответ отрицателен. Однако..»

Однако несколько сотен лет назад людей обвиняли в колдовстве и другом "дьяволизме" за вполне обыденные и очевидные ныне вещи. Насколько, в таком случае, можно вообще полагаться на науку? В мыслях мелькнули картинки с плачущими собаками и котами, скулящей медведицей, увидевшей, что её медвежата не пережили зиму, радостным слоном, бегущим к своему хозяину после долгой разлуки, обнимая того тёмно-серым от влаги хоботом. Все мы бесконечно заблуждаемся. Тут возник образ другой стороны сентиментальности. Мужчина вспомнил, как читал о птицах, безжалостно выбрасывающих из гнезда умерших от болезни или голода птенцов. Впрочем, безжалостно ли?

Овца тем времен добрела до столба, привычно и как-то вольно подняла голову и резким движением ударила подбородком о кнопку. Механизм скрылся под полом, а откуда-то сверху в осовремененный хлев упала зелёная, практически изумрудная трава, немного зерна и, насколько мог судить служащий, куски комбинированного корма. Животное тряхнуло своей чёрной шерстью, заставляя застрявшие в ней яства упасть на пол, и начало жадно поглощать их. Служащий не слышал, но вообразил это безумное чавканье во всей красе так, будто звукоизоляционного стекла не существовало. Но настоящий ужас ждал его на периферии зрения. Нечто там мелькнуло несколько раз, и он всё же решил уделить надоедливой мошке внимание. Это была не мошка. Широко распахнутые глаза, выступающие из берегов век около критической отметки, и рот, в немыслимо растянутых уголках которого начала проступать кровь, неотрывно пронзали тремя остриями тело служащего. Трясущиеся, насколько позволяли туго затянутые с коричневой толстой кожи ремни, руки и ноги пытались дать выход смертоносной энергии, переполняющей тело. Зря, совсем зря. Она сама входила через одни диоды, закреплённые на стуле, и сама выходила через другие. Спустя пять секунд человек начал обмякать. Его страдания на этом свете были завершены по велению аппетита овцы.

- Поздравляем! - послышались голоса коллег позади. - Поздравляем! Благодарим за службу!

Мужчина сжал кулаки, снова расслабил и пошёл на выход. Аплодировали не ему. Чествовали не его. Всё благое воздаяние сыпалось на честь чёрной овечки, довольно продолжавшей трапезу. Теперь она не выглядела такой болезненной и вялой. Служащему даже показалось, что в моменте её левый глаз острым блеском полоснул его влажной насмешкой и сухим презрением. Взяв с себя обещание больше не оборачиваться, он быстрым шагом попал в раздевалку, снял с себя халат, надел привычное и ещё тёплое пальто и через несколько мгновений гнал прочь от себя мрачные мысли, вслушиваясь в привычный скрип лифта. Может быть, сейчас служащий больше всего желал, чтобы тросы не выдержали и лопнули от невыносимого груза. Груза вины? Раздался глухой быстрый звон, и двери разъехались.

- Моей вины недостаточно, - прошептал мужчина про себя. - Или её совсем нет. Интересно, невидим ли вовсе для тензодатчиков доктор Гилц или несколько грамм таки наберётся?

Под журчащую, круговую волну секундной стрелки старик дрожащей кистью, в которой сжимал механический карандаш, водил по газете, что-то очерчивая - насколько о том можно было судить - овалами и кругами. Служащий остался без капли внимания со стороны сторожа, видимо, слишком погружённого в свои необычайно важные дела. Газета поглотила всё внимание, остававшееся в этом человеке.

«С подобной системой безопасности всему предприятию грозит опасность, - каламбурил мужчина. - Впрочем, на острове посторонних нет. Нет, кроме..»

Дверь, обещавшая вот-вот громко хлопнуть за служащим, была остановлена его скоро протянутой рукой: ему не нравились резкие звуки, своим хаосом нагонявшие на только-только выстроенные структуры мыслей безжалостный смерч. И снова он приписывает качества живого неживому.

«К слову, не просто живого, а именно человека. Только человеку дарована безжалостность. С другой стороны, жалость тоже, - согласился служащий с собой».

Как видно, мужчина просто развлекал себя ненужной патетикой за неимением других развлечений. К слову сказать, к одному из таких развлечений он сейчас и шёл, ведь древнейшее увеселение разумного существа - диалог.

Старый Мокс умирал уже как третий год. Жизнь обратилась для него смертью десятилетия назад, и с тех пор он лишь делал вид, будто влачит собственное бытиё. Правительство приняло во внимание его жалобы и саму ситуацию, позволив доживать на этом острове, что означало вечный запрет на выезд. Но Мокс нашёл чудесный выход. «Коль никому не дано нарушить волю человека о последнем пристанище, - подумал он, - то это и есть его собственная дорога отсюда». Не на волю, конечно, потому как сам старик давно положил, что настоящей воли нет, а лишь прочь с острова, к водам океана. В один день он пробрался на технический этаж, спустился по лестнице прямо к главному помещению и, размахивая руками, запричитал: «Пусть волны возьмут мой прах в свои объятья и вознесут в пучину вод, где я исчезну вместе с миром, когда придёт его черёд». Да, в прошлом Моксу бывалось и поэтом. Подобное громкое заявление услышало слишком много ушей, чтобы после просто убрать старика, а значит, теперь его воля должна быть всенепременно исполнена. Вот с тех самых пор недовольное кряхтение его стало более лояльным к другим обитателям острова. В их число затесался и сбившийся служащий.

В противоположной стороне от мыса с обелиском, под покровом давно утратившей свою геометрию аллеи деревьев, преимущественно усеянной вишнями, таился маленький домик старого Мокса, выполненный в строгом послевоенном стиле, но не без черт изыска и в некотором роде праздности, перенятых от теперешнего владельца. Внутренности дома составляли лишь одно жилое помещение и тёмная кладовка, куда свет попадал только сквозь прорехи в дощатой двери. Служащий с забавой положил, что дверь, вероятно, старше него самого, если уж не Мокса. Низенький покосившийся заборчик добавлял уюта пленённому зеленью жилищу: на первый взгляд заброшенное, по мере приближения оно раскрывалось, расцветало аккуратно подметённой дорожкой и разукрашенными натуральной краской стенами. Калитки не было, ведь скрываться на острове всякая нужда отпадала, а показать, что ты рад в иной раз захаживающим гостям более прямо хозяин не умел. Мужчина шёл по узенькой тропке, по бокам которой лацканами росли белые ландыши, кланяющиеся высокородными рыцарями к его ногам, величая признанием и почётом, приглашая скорее переступить порог своего господина. Ожидаемого скрипа не последовало.

- Вы смазали створки с прошлого раза, - благодушно отметил служащий. - Здравствуйте.

- Как раз перед твоим приходом, - старый Мокс сидел на лаве, стругая вытянутую по струнке фигурку солдата в высоком, слегка комичной цилиндре. - Моё мироощущение с возрастом только усиливается.

- Должно быть иначе? - присел рядом на истлевший и выцветший диван гость. - Вы, кажется, удивлены.

- А как же? Мозговые импульсы ходят всё медленнее и сбивчивее, руки оттого дрожат, не слушаются, ноги слабеют, не держат. Так должно быть, - резко чиркнул он, отсекая лишнее с живота пехотинца. - Но я, с какой-то стати, думаю только больше, быстрее и глубже, руки точны, а ноги - каменные колоссы. Ономнясь, сто раз вокруг хаты оббежал. Зачем так напрягаться?

- Нет, тут как раз причина ясна.

- Всё тебе ясно, да? - почесал Мокс недлинную седую бороду. - И что?

- Скука.

- Да-а, скука нас с тобой гложет и гложет. Отчего, ежели так, компанию не найдёшь себе? Там полным-полно собеседников, - махнул резчик в сторону главного исполнительного корпуса. - Даже бильярд есть, не слышал? Не наш, как водится, но не плох. Замечаешь? Замечаешь. У нас теперь модно ненавидеть всё наше, превозносить всё чужое.

- Как посмотреть, - мужчина вертел пальцами подвернувшийся оранжевый карандаш, из-за чего со стороны казалось, будто ему нет дела ни до вопроса, ни до ответа.

- М-м? - вопросительной интонацией показал заинтересованность Мокс, всё ближе приближаясь к окончанию созидательного процесса. - Говори, если начал. Злиться не буду, коль глупость получится.

- Я не смогу ответить. Только спросить, - как-то печально произнёс служащий.

- Спрашивай! - не терпелось хозяину.

- Какое это наше? Что такое чужое? Мне теперь всё чужое. Своё только тело, да и то время от времени слушается других, - разом выпалил он, отложив карандаш, серьёзно уставившись на собеседника. - И грусть временами волнами находит на остатки меня, как на дрейфующий остов сокрушённого корабля. Другими словами, я только и могу приводить аналогии, иронизировать, говорить возвышенно-туманно, играться патетикой, так как не знаю настоящей причины. Но это не печаль. Так, воспоминания, мысли о прошлом. Прошлого у человека всегда больше, потому что будущее неизвестно, а настоящее - миг. Мне мало мига, чтобы довольствоваться им. Мне чужда холодная, расплывчатая изморозь грядущего, чтобы завороженно брести по пути. Я заперт раньше, а нахожусь сейчас. Вот такая штука.

Ненадолго их двоих оглушила тишина. Она не была неловкой. Её не порождало стеснение или нерешительность. Они просто обменивались жизнями с помощью глаз друг друга, говорящих, как водится, куда больше, чем могут слова. В них отражалось так много, что обсуждение вслух не возымело бы и приблизительного эффекта невербалики.

- Ты потерял простоту, - поставил диагноз Мокс. - Ушёл далеко в раздумьях. Люди по своей биологии подготовлены преимущественно для чего? Для действий. А думают, чтобы сформировать план выживания, повышения комфорта. Чем занят ты? То-то же. Анализируешь, итожишь, плаваешь, точнее, как ты сам выразился, дрейфуешь. Знаешь, чем заняты на континенте сейчас? Стрельбой и производством. Производством и стрельбой. Было бы тебе там лучше? Так радуйся!

- Чему? - сухими губами почти прошипел служащий.

- Радуйся, что не тебе грузить стальные болванки на сани войны. Радуйся, что не тебе водружать знамя над землёй, где ты никогда не построишь дом, где ты никогда не увидишь взращённых тобой деревьев, где через какой-нибудь десяток лет тебе даже не будут рады, - сиплый голос стал увереннее, будто перешёл к знакомому сценарию. - Пройдёт время, и благодарность сменится презрением и опасением. Солдаты будут всё такими же символами войны. Людям ненавистна война, напоминания о ней приносят боль. И так же, как разрушенный снарядами дом снесут или отстроят, точно так же поступят и с ними. Либо они откажутся от теперешних себя, либо их выбросят на обочину общества. Такой оборот ждёт всех, кто начнёт колебаться. А на острове не нужно колебаться, не нужно думать. Нас с тобой не позовут в очередной раз доказывать правоту других людей другим людям через горы тел других людей. О-о, совсем нет! Ведь мы живём в нескончаемом интербеллуме, так что пора бы начать приспосабливаться.

- Не хочу. Или не могу. Мне нет к чему бежать. Мне опротивел остров так, что порывает броситься в океан. Мне ровно противен материк за ним. И смрад солёной воды тоже не по душе.

- Вот, - протянул хозяин дома книгу, небрежно изъятую с выдвижного ящика. - Открой самый конец.

- Перестал боятся. Желания больше не имели над ним..

- Я совсем не о том! - ударил Мокс рукой по своему креслу, перебив. - Читай последнюю строку.

- Секунду, - служащий начал быстро пролистывать страницы, ощутив на лице запах бумаги и неприятный холод, а затем, достигнув обрыва, сфокусировал взгляд и почти прошептал: - В конце-концов, Эдди добрался к своей цели, - и недоумевая уставился в лицо Мокса.

Тот не отвечал. Так они и глядели, пока ветер за окном не усилился, напоминая о себе скрипящей по стеклу веткой сирени. И вот, никак иначе ожидая правильного момента, недоумение сменилось чертами осознания. Служащий понял, что сразу же гнаться за уточнениями, пояснениями, ответами иногда вовсе ни к чему, что истина порою приходит после раздумий, а поспешность может не только отдалить от её достижения, но и лишить возможности туда добраться насовсем.

«Если он добрался.. - думал мужчина. - Если он добрался.. То чем я хуже? Пусть мне неизвестны..»

- Пусть мне неизвестны все обстоятельства героя, я положу, что ему пришлось пережить немало испытаний, скитаний и боли, - восхищённо проговорил служащий. - Почему я считаю, словно моя ситуация хуже, безвыходнее? Всё просто! Я сам дал людскому миру, обществу власть над своими желаниями, стремлениями и даже мыслями. Но им-то плевать на меня, верно? Они же сами не знают, что я им что-то давал! Лишь нужно отобрать, лишь нужно вырвать своё. Верну обратно и тогда!..

- Всё изменится, - подытожил старый Мокс. - Всё.

Теперь листья шуршали под ногами и шелестели на ветвях грязно-багряных деревьев не так враждебно-пугающе, как поутру и во всякий день до. Смысл и цели происходящего снаружи и внутри, конечно, по-прежнему прятались за многочисленными коричневыми шершавыми столбцами, но служащий начинал осознавать то, что стал понимать давно - ещё до прибытия на остров. Это знание душило мужчину, так как он боялся принять его полностью, отчего внутрь проникали только мерзкие, обрывистые щупальца, разрывая верхние слои. Но незаживающие раны склоны проникать глубже, разрастаться. Потому служащий решил: уж лучше сразу пусть клинок пробьёт мне сердце, чем буду я страдать от стольких ран. Может, он надеялся на смерть. Не ту, которую примерял на себя не раз, а настоящую - самую благодаряющую, добрую и тёплую смерть. Не избавление от мирских сует и возвышенных мыслей, а полное примирение с ними - вечная самоотдача им ради крепкого союзничества в дальнейшей вечности, если, конечно, она известна людскому посмертию. Ведь и сам человек не должен терзать себя изнутри - напротив, только ободрять, вручать надежду и силы для движения вперёд. Или назад. Остров - простая остановка на залитом туманом пути.

«И хорошо, что она мне встретилась, - признательно кивал головой он, - иначе я увяз бы где-нибудь ещё..»

Теперь, смотря в глаза следующего и последнего приговорённого, служащий не терялся. Одна смерть, одна жизнь. Взгляд этих глаз не изменялся до той самой поры, пока рычаг не достигал другого стального берега, пока красная кнопка животной силой не прогибалась под крепким подбородком овцы, запуская ветвящихся, вьющихся убийц по телу. А после - эйфория. Те глаза покидали служащего, направляясь по бетонным серым стенам к самому небу - вопрошая, умоляя или привечая конец. Так конец пришёл и службе.

Паром загудел своим двуствольным жерлом, оповещая отсутствующих провожающих о своём отплытии. Где-то вверху, куда никто и не смотрел, мелькнула бородатая тень. Служащий же понял, что корабль начал движение, на три секунды раньше - когда выгоревшие, бледно-оранжевые спасательные круги и непосредственно он сам качнулись, следуя базовым законам физики. На носу современного ковчега не было никого: все прятались от мёрзлого воздуха поздней осени в тёплых каютах. Мужчина подошёл к самому краю и схватился за поручни, по температуре напоминавшие скорее чистый лёд, чем сталь, и направил прояснившийся взор вдаль. Да, там небеса и море всё ещё сливались в серую бесконечную неизвестность. Там, как и вчера, как и всякий день ранее, кружили чёрными стрелами чайки, совсем монотонно выкрикивая одно и тоже. Сейчас смотрящий был готов поспорить на что угодно, утверждая о неявном различии в интонациях птиц, но собеседников рядом не находилось. Мерно болтались толстые верёвки неясного предназначения, чей ворс на самых кончиках трепетал под воздействием встречного ветра, синхронно и дружно спасательные круги маятниками били, кажется, шесть часов вечера, а керосиновая лампа из уходящей эпохи, в единственном своём экземпляре, с нетерпением ждала и жадно жаждала быть разожжённой рукой всякого человека, которому понадобится разогнать темноту.

- Всё-таки отлично жить во времена, когда даже яростный встречный ветер не может сбить корабль с курса, - широко улыбался грядущему служащий. - Более того, ему даже не под силу сколь-нибудь нас замедлить. Мы стали сильнее ветра! Мы стали быстрее ветра! Чего же теперь бояться человеку, возвышающемуся над миром? Только своей же тени. А мне - уж совсем нечего.