Отсюда слышно звёзды

Былое было как вчера

Если б дали второй шанс,

Чтоб всё было нормально —

Всё равно влюбился б в Вас,

Иначе нереально.

***

«Дорога к школе как всегда коротка. Десять минут — не больше. По прямой мимо жилых домов, потом через маленький парк, магазинчик, ещё дома и, наконец, сама школа. Не верится, что это всё скоро закончится… и я больше не смогу видеть её. Тогда стоит насладиться этим временем подольше. Побыстрей бы дойти уже!

Вот и парк. Он совсем небольшой — по кругу его можно обойти за десять минут, и то — неспешным шагом. Но здесь хорошо и уютно. Люблю представлять, будто мы здесь с ней гуляем или сидим на этой потрёпанной лавке.

Знакомый магазин — мой любимый, а всё потому, что самый близкий, и в нём достаточно всего. Надо будет по дороге домой взять хлеба: осталось совсем мало.

Проходя у последних домов, всегда надо помнить о разбитом асфальте на дороге — здесь постоянно скапливается вода, поэтому всю осень соседей радует огромная лужа — промочить ноги никогда не бывает приятным!

А вот уже и школьные ворота. Поскорее бы!»

— О, Андреа, привет! Ты кого тут у входа ждёшь? — спросил он у своего знакомого, что стоял на крыльце, волнительно оглядываясь.

— Эм… Да… Да неважно. Ты сегодня будешь? А то мне играть не с кем.

— Да, конечно. Но ты бы подыскал кого-то ещё в шахматный кружок, а то я же здесь последний год — потом будет действительно не с кем.

— Знаю я. Иди давай.

— Ага, иду-иду.

«Интересно, ребята уже пришли? Эх, аж воспоминания нахлынули, как в начальной школе очень боялись и уважали старшеклассников, а сейчас мой класс самый старший в школе. Быстро же время летит, в самом деле.

Вот и они — оба здесь».

— …Мы идём с ней, — говорил брюнет, один из них, артистично показывая сценку. — Опа-на — бомж лежит, весь такой грязный, от него ещё и воняло за километр. Идём, значит, она слева, бомж справа. Ну и когда мимо уже проходили, он вдруг кряхтеть страшно начал и вот так пялиться на меня, — показывает. — Я, естественно, дёрнулся, а эта стоит и ржёт с меня.

— Мне кажется, — спокойно и безэмоционально отвечал такой же высокий, как и первый, блондин. — Больше бомж тебя испугался, чем ты его.

— А может ему просто девчонка понравилась? — влезает в разговор только что подошедший мечтатель. — У него аж дыхание спёрло, вот он и кряхтел.

— Тогда не зря я её с ним оставил и ушёл, Гэр, — с гордой улыбкой ответил тот.

— Это ещё что за кликуха, а, Данло? — раздражённо вопрошал Гэр, явно недовольный своим новоиспечённым прозвищем.

— Грандз — это как-то длинно и сложно. А вот Гэр — нормально, — отстаивал свою точку зрения Данло.

— Недлинно и несложно. Справлялся же десять лет до этого, в этот год тоже управишься. К тому же, он последний, — возмущался Грандз.

— Да-а, быстро же время пролетело. Очень, очень жаль. Тут с вами было очень весело, — заметно погрустнев, сказал блондин.

— Смотри — не расплачься, Сан! — рассмеялась фабрика невероятных прозвищ.

— Ты и Санету придумал?

— Я всем придумал: Энд, Ка, Пешка… — гордо перечислял клички Данло, пока Грандз закатывал глаза, хохоча от стыда, а Санет спокойно вздыхал.

*Звонок на урок*

— Я остальные на перемене дорасскажу!

***

— В этом стихотворении автор хотел рассказать нам именно об этом, — звонким голосом объясняла учитель литературы. — Вообще, тема любви — частая среди его произведений, и следующее стихотворение — в этой же тематике. Итак, страница десять, читаем сначала про себя, потом кто-нибудь на оценку прочитает вслух с выражением. Даю две минуты вам.

«Эх, Сэджа чудесно выглядит, когда дремает на уроке. Вот и сейчас витает в облаках, глядя устало в потолок. Вроде бы только первый урок, а уже такая угрюмая. Интересно, о чём же она думает? Хотелось бы думать, что хоть иногда обо мне. Вряд ли, конечно… Как же ты прекрасна…»

— Грандз! — громко сказала учитель. — Ты бы лучше в учебник смотрел, а не на стену! Прочитай нам, пожалуйста, стихотворение, будь любезен.

— Прошу прощения… — Гэр начал судорожно водить глазами по учебнику.

— Осип Мандельштам — «Нежнее нежного». Читай.

— А-а-а… Хорошо. Кхм-кхм…

Нежнее нежного

Лицо твоё, — «Ну почему именно про любовь, да ещё и такое?!» — думал Грандз, ругая себя за гляделки с затылком возлюбленной. —

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое —

От неизбежного.

От неизбежного

Твоя печаль,

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих

Речей,

И даль

Твоих очей, — все смотрели на него.

«Она тоже на меня смотрит».

— Хорошо прочитал, Грандз. За это ставлю пятёрку, но в следующий раз не отвлекайся, пожалуйста — прояви уважение.

Он уставился в парту, потому что Сэджа, как ему казалось, всё ещё смотрела на него. Когда же Грандз поднял голову, то увидел, что он свободен от чужих взоров — все заняты уроком. А он продолжал без угрызений совести глазеть на Сэджу…

«Она всё ещё прекрасна… Смотреть страшно — всё время кажется, что за мной кто-то наблюдает: Данло, Санет, подружка её по парте — Ванда, или те девчонки, что за мной сидят. Но магнит меня не отпускает. Эх, Сэджа, Сэджа…»

***

После уроков. Шахматный кружок

— Ты уже второго слона теряешь, а я ещё ни одного. И кони мои на месте. Что с тобой? Ты уже заболел? — недоумевал Андреа.

— Сегодня просто день был напряжный, извини, — по-глупому улыбался Грандз.

— На первой неделе года что-то напряжённое? Нелегко тебе, видать, в одиннадцатом классе. Ты давай, крепись. А то уже в октябре турнир будет в городе.

— Так скоро?

— А что ты хотел? Время на прелюдия нет.

— Эх… — задумчиво вздохнул Грандз. А на уме лишь одно: «Сэджа…»

***

Комната Грандза

Ворочаясь перед сном, его голову наполняли тревожные мысли обо всём на свете. Для него всем светом была она.

«Даже если я признаюсь, то не факт, что она ответит взаимностью, что я ей нравлюсь. А потом ещё весь год шуточки от класса терпеть или что-то подобное. А сейчас легко. А вдруг всё-таки нравлюсь? И мы проживём эту жизнь, так и не признавшись друг другу. Не хотелось бы упускать… этот шанс… На счастливую жизнь? — крепко обхватив одеяло, Грандз стал крутится с бока на бок, порой находясь в сантиметрах от края кровати. — А-а-а! Всё равно страшно! Не могу! Не могу…»

***

Весна — красивая пора.

Природа расцветает,

И всё поёт, и всё живёт,

Лишь у меня в душе хандра.

Весна — весёлая пора.

Детишки бегают кругами,

Кричат и радуются с нами,

Да только я не с вами.

Весна — грустная пора.

И дождь, и слякоть, и гроза,

И серые такие будни,

И невесёлые, как я.

Весна — пора расцвета.

Пора расцвета юности,

Такой счастливой юности,

Да только ты вдали.

Весна — любовная пора.

Пора любви и брачных игр.

Тебя люблю я,

Да только ты вдали.

Весна — пора признаний.

Пора пришла всю правду знать.

И мы, узнав, то обрели,

О чём мечтать только могли.

Весна — моя пора.

Пришла моя пора,

Чтобы себя найти,

Чтобы счастливым стать.

День и ночь

А я простой, такой, как ты.

Но ты постой, услышь мечты.

Помоги, в любви тону.

Помоги. Не мне — тому.

***

Перемена. В классе

— Так что там было, расскажешь? — заинтересованно вопрошал Данло у Санета. Рядом стоял Грандз и слушал. Помимо них в классе сидели трое: Павеш, который расположился на стуле рядом с тремя парнями и внимательно наблюдал, при этом не вставляя ни слова; Касна, что тихо, в обычной своей манере расположившись на стуле у окна, слушала в наушниках музыку; Нара, усердно листавшая что-то в телефоне, сидела на первой парте.

— Надо было самому приходить — тогда и спрашивать бы не пришлось, — спокойно отвечал Санет.

— Так я со своей мирился! — вспылил тот. — Пишу ей, а она отвечает, мол, теперь с тем бомжом живёт. Твою ж, как она меня достала!

— Ладно, ладно. Значится, на этом выступлении он говорил, что девушкам стоит как и раньше сидеть дома, устраивать хозяйство, а не на работу таскаться. Ты вот как на это смотришь?

— Я согласен с ним. Вообще не кайф, что девка с кем-то там непонятно где по полдня шляется.

— Я думаю, что тут дело каждого, — Санет аккуратно поправил очки и продолжил. — Если, во-первых, мужчина может обеспечить семью, во-вторых, женщина не может работать, в-третьих, уже есть маленькие дети, то тогда это имеет смысл. Но только по обоюдному согласию супругов. Каждый свободен сам выбирать.

Данло, не совсем понимая феминистическую позицию своего друга, демонстративно вздохнул, закатив глаза. Грандз хотел вставить свои пять копеек в эту дискуссию, но его опередили:

— А я свою из подвала даже не выпускаю, — сказал, улыбаясь, Павеш. Остальные рассмеялись.

— Да-да-да, — поддерживал его Данло. — Мне надо бы также, чтоб моя со всякими бомжами не таскалась.

— Ты ей там хорошо всё обустроил? — с юмором интересовался Санет.

— Да на кой это надо? К тому же, она не возмущается, поэтому я и не приношу ей туда ничего.

— А может, стоит ей кляп изо рта вынуть? — рассмеялся Данло.

— Ну тогда она и возмущаться начнёт!

«Какой странный этот Павеш, — думал Грандз. — Нет, этот юмор мне абсолютно понятен, дело в другом… Павеш не всегда такой, потому и странно. Слишком у него переменчивое настроение: то смеётся от души, то лежит всю перемену на парте у окна и напевает что-то не очень весёлое. Бывает и весёлое, но лицо вечно грустное. Даже сейчас он перестал смеяться, а вместо этого всё так же смотрит в сторону окна. Интересно, о чём он думает?»

***

Урок

Грандз занимался своим любимым делом: «Сэджа…». Вдруг он резко перевёл взгляд вперёд.

«Мне показалось, или Ванда на меня посмотрела и хихикнула? Как же страшно! Не могу! Они хорошо общаются, Ванда наверняка всё расскажет Сэдже. Может, это будет хороший шанс? Нас сведут и всё будет хорошо… Тогда почему она хихикнула с меня? Будут вдвоём смеяться! А может, Сэджа не такая… Не хочется думать, что Сэджа та, кто будет смеяться с чужих чувств, а иначе мне с ней не по пути… Она точно не такая! Да! Она чудесная… Прекрасная… Вот опять она спокойно лежит на парте. Ванда-то точно всё рассказала, а Сэджа не смеётся. Как я рад! Фух… Как же ты прекрасна…»

***

Перемена

«Данло и Санет пошли в столовую, а я что-то не хочу есть. Даже поговорить не с кем. Эх, скука…»

— Хэй, Грандз, как дела? — спросил у него только что подошедший и севший на парту рядом Павеш.

— А? Всё хорошо, только уже устал за день. А ещё два урока осталось.

— Это да-а… А ты на кого поступать собираешься?

— Хотел бы стать психологом, чтобы научиться понимать людей.

— Себя в первую очередь, не так ли?

— Хм… Думаю, ты прав.

— Это хорошо.

— Хорошо, что я не понимаю людей? — возмутился Грандз.

— Что ты чего-то хочешь… — погрустнев, сказал Павеш.

— А ты кем стать хочешь?

— Я… пока ничего не знаю…

— У тебя ещё есть время. Просто в конце года сдавай то, что интересно, а специальность потом уже подберёшь. Всё у нас хорошо будет, правда?

— Хе-хе-хе, никак иначе! — задумчиво ответил Павеш.

***

Класс. Окно. Парта. Усталый шёпот:

— Останется мир как был.

Отбой, я в нём и не служил.

Обошёл его за мало лет.

Отошёл — а его просто нет.

***

Я так хотел, чтоб ты приснилась мне,

Но ты не явишься, ведь я опять не спал.

Я всё лежал и думал о тебе,

И сообщений от тебя всё ждал.

Лишь о тебе я грежу по ночам.

И днём, когда тебя увижу,

Отдаться хочется слезам,

Ведь вечером твой голос не услышу.

В одиночестве опять останусь

Во мраке комнаты своей.

В тревожном наваждении погрязну,

Думая о грешности моей.

Ох, почему навеки не могу оставить,

Всё то, что есть внутри сейчас?

Все проблемы в сторону отставить,

И с тобой остаться в этот час.

Чтоб в сердце до смерти моей была,

И, может быть, в один прекрасный день

Дождусь, чтобы судьба с тобою нас свела.

А мне тогда и жить не будет лень!

Движение

Внезапно как-то началось.

И Вы, подумал, влюблены.

Угадать не удалось,

Но я всегда не прав в Вас был.

***

Перемена перед последним уроком. В коридоре

— Грандз, привет! — весело поприветствовал Гэра голос сзади.

— Ванда? Что такое?

«Она насчёт Сэджи? Она всё-таки всё видела! Но зачем ей ко мне подходить?»

— Как у тебя дела? — улыбаясь, вопрошала загадочная девчонка.

— Всё хорошо. Жду вот последнего урока.

«Да что тебе надо? Скажи прямо!»

— Слу-у-ушай, — медленно протягивала она. — Ты не мог бы отнести эту тетрадь Сэдже?

— А почему бы тебе это самой не сделать?

«Да! Наверняка что-то придумали смешное с ней».

— У меня очень срочное дело есть! — тараторила она, слегка подпрыгивая.

— Так у нас же ещё урок, — вопросительно наклонив голову на бок, напомнил Грандз.

— Это слишком срочно, мне не до уроков! И вообще, не твоего ума дело. Отдай ей тетрадь! — Ванда всучила тетрадь и убежала со своей сумкой.

— А эта тетрадка как будто моё дело! — прокричал он ей в догонку.

«Ни стыда, ни совести. Не знаю, что у неё на уме, но… кажется, это шанс немного поболтать с Сэджей — без повода подходить не хочется, уж больно страшно. Осталось только её найти. Надеюсь, она в классе. Хорошо, что перемена длинная».

«Вот и она — сидит на своём месте, подрёмывая. Всё как обычно. Хоть в классе больше никого нет — волнительно. Наедине ещё больше стесняюсь. Ладно — просто говори. «Привет. Вот твоя тетрадь, Ванда просила передать». Нет, так нельзя. Надо ещё что-то спросить. Только вот о чём? Хм…»

Через несколько секунд размышлений Грандз посмотрел на Сэджу, готовый начать свою речь. Но неожиданно для него, она уже во всю глядела на него, протирая глаза левой рукой, пока правая с честью держала голову. Увидев, что он посмотрел на неё, перестав размахивать руками в воздухе, она сказала:

— Ты чего, Грандз? — зевнув, она ещё несколько секунд ждала ответ от нерешительного Гэра.

— А-а-а… Привет! — взволнованно сказал он.

— Ага, привет.

— Тебе тут Ванда просила передать тетрадь, — Грандз протянул её Сэдже.

«Почему я не додумался посмотреть туда?! Поздно уже… Там наверняка очень красивый почерк да ещё милые рисунки на полях… Эх, опять не подумал».

— Интересно, почему это она сама не отдала её мне? Да и вообще откуда у неё моя тетрадь? — всё ещё сонно говорила она.

«Какая она милая!»

— Ха-ха. Ванда сказала, что у неё некие совершенно неотложные дела.

— То есть она уже радостно идёт домой? Да уж, ничего нового.

— Она часто так делает? Я просто почти не обращаю внимания на то, кто есть на уроке.

— Агась. Постоянно.

— А почему ты не прогуливаешь, но всё равно только и делаешь, что спишь, и на уроке, и на переменах?

— Потому что мама работаёт удалённо, и если я приду домой, пока идут уроки, а она прекрасно знает, когда и до скольки у меня уроки, то получу по шапке, — раздражённо отвечала Сэджа.

— Тяжело в наше время, когда оба родителя должны работать, да?

— Ага, о-оба… — недовольно протянула она. — Если бы отец присутствовал в моей жизни, то, может, маме и не пришлось бы так впахивать, — Грандзу резко стало неудобно, что он задал такой вопрос. Сэджа это заметила и поспешила его успокоить:

— Ты не волнуйся, всё в порядке. Ты не мог знать, так что всё ок.

— Да, как-то не подумал…

«Так, что бы ещё спросить. Срочно. Срочно!»

— Погоди-ка, — сказала Сэджа, смотря в свою тетрадь. — На сегодня домашка была?

— Судя по вопросу, ты ничего не сделала, — Грандз смотрел в её отчаянные глаза. Отчаянные глаза смотрели на него. Почти слезились. Он сразу пошёл к своей парте, взял тетрадь и отдал ей:

— Вот, перепиши. Там немного, так что успеешь до конца перемены.

Лицо её мгновенно заблестело.

— Грандз! Спасибо огромное! — закивала Сэджа и ринулась быстро переписывать подлую домашнюю работу.

Всё оставшееся время она писала, так что поговорить у них более не получилось. Обошлось лишь нормативным «Спасибо» да «Пожалуйста», когда соня возвращала тетрадь. Но для Грандза этот день и так был праздником. Праздником считался каждый день, когда она была в школе, и он мог лицезреть её милое личико, милую физиономию, иногда даже слышать милый её голосок, поэтому сегодняшний день станет особенным праздником. А пока он смотрит на неё, впрочем как и всегда — не делать этого очень сложно. Один взгляд вызывает столько приятных ощущений, а минутное сверление приравнивается к дозе чего-то очень весёлого и запрещённого. Резкий отворот его головы к доске означал только одно: беда!

«Она посмотрела! Прямо на меня! В мои глаза! Пока я смотрел на неё! Ужас! Почему она вообще решила обернуться? Всё время спала и всё, а тут на тебе! Нет-нет-нет! Это всё! Конец! Хотя Ванда и так всё сказала. Или не сказала? Вряд ли, Сэджа тогда бы по-другому себя вела со мною на перемене. Хотя я даже не знаю, как она себя ведёт в обычной жизни, мы же почти не общались никогда. Тогда, может быть, ничего не изменилось. Сейчас решила проверить, правда ли то, что наговорила Ванда. И подтвердила! Ужас. Конец…»

Сэджа смирно сидела, смотря в парту. На этот раз она не спала, но и не хихикала, как мог ожидать Грандз. Хорошо, что ребят в классе много и учитель не отвлекает их от этих странных, недопонятых взаимоотношений.

***

Вечер. Комната Грандза

«Может, она подумала, что это просто совпадение? И всё! Да! Было бы славно… но это просто мечты… Хотя волшебным образом Ванда попросила именно меня передать тетрадь именно Сэдже. Не знаю, почему так, но мне нравится».

Грандз лежал с пустой головой, смотря в потолок. Ему больше не о чем было думать, но думать хотелось. Однако, в жизни не всегда всё идёт так, как хочется — сообщение с телефона отвлекло его.

— Привет! — красовалось на экране. От Сэджи.

«Сэджа? Почему она мне пишет? Я уснул? Стоит себя ущипнуть? Может, и не приснится такое снова! Не буду!»

— Хотела ещё раз поблагодарить тебя, что домашку дал списать. Не знаю, стерпела бы меня ещё раз историчка, и как бы потом я бегала за ней отдавать долги.

— Привет! Нет проблем. Не уверен, что она была правильная, но это лучше, чем ничего, да?) — ответил Гэр.

— Издеваешься?)

— Нет-нет, что ты…

— Да ладно, всё в порядке. Кстати, а ты все домашние задания делаешь?

— Стараюсь делать всё, не на отлично, конечно, но главное, чтобы долгов не появлялось — мне достаточно видеть, как все бегают их сдавать.

«Она мне пишет! Она мне пишет! Точно сон. Точно!»

— Как у тебя вообще времени хватает на эту тягомотину? — недоумевала Сэджа.

— Ну-у-у… Я, кроме школы, почти ничем не занимаюсь. Хожу иногда в шахматный кружок, но он много времени не отнимает — всё равно не собираюсь далее заниматься шахматами всерьёз. Вот так вот, — только после отправки сообщений, Грандз задумался, как же скучно он живёт. Но ненадолго — Сэджа печатает быстро.

— Ты прям ответственный.

— Ты, получается, нет?

— Дисциплины мне не хватает, это правда. Но я не знаю, как мне тратить время на эту скукотищу — только посмотрю на список заданного, сразу хочется спать.

— Самодисциплина — очень полезный навык, но он мало у кого есть.

— Согласна.

…

«О чём писать дальше? Она молчит. Я молчу. Не о чем разговаривать! Что-то делать нужно! Не хочется так быстро заканчивать переписку с ней! Но что же?!»

После минутной паузы Сэджа написала:

— Слушай, ты завтра не занят?

«К чему бы такие вопросы? Завтра у нас… выходной. Угу»

— Не-а.

— Мне просто гораздо легче общаться вживую, не хочешь прогуляться? — неожиданно для Грандза спросила она.

…

— Хочу, — моментально ответил Грандз

«А-а-а! Просто «хочу?» Зачем я отправил?! Она уже прочитала! Нет-нет-нет! Как же нелепо звучит… Но… Она зовёт меня гулять. Нельзя отказываться… Я не могу…»

— Тогда в парке в обед встретимся? Тебе удобно?

— Удобно, — не раздумывая ответил Гэр.

— Хорошо) — она вышла из сети.

«Хорошо)» Как же хорошо! Она пригласила меня гулять. Мы завтра будем гулять. Мы с ней. Будем гулять. Одни. В парке. В том самом. «Хорошо)» Она пригласила меня гулять. Мы завтра…»

***

Я вижу образ яркий,

Он очень сладкий.

В него влюбился я,

Но не в тебя.

И это мы исправим,

Мы всё исправим.

К тебе спущусь с небес

В твой тёмный лес.

И выведу домой,

Где город мой.

Где слышатся ещё,

Что я нашёл

Давным, давным давно —

Мне всё равно.

Я всё равно дождусь,

Сто раз вернусь.

И в который раз

Запомню нас.

Наедине

Не раз тебя терял из виду,

Но в редких солнечных лучах

Всё время не тебя я видел —

Один на дне. Один скучал.

***

«Встреча уже через двадцать минут. Её пока нет. Она точно придёт? Может, она подшутить так решила? Играла со мной до этого, чтобы всё взаправду выглядело, а сейчас здесь где-то сидит Ванда и снимает меня на камеру. Эти двадцать минут будут длиться вечность. Можно пока придумать, с чего начать. О погоде много не наговоришь, да и вообще, обсуждать погоду — невесело. Последнее, о чём я хочу поговорить с ней, так это о погоде. Столько же тем есть! Но каких? О чувствах своих и её? Нет. Плохая идея так сразу начинать про это. Мы почти не знаем друг друга, не думаю, что у неё что-то ко мне есть. Тогда зачем гулять позвала? Написала ещё так, мол, вживую любит общаться. Странно это как-то. Любит и любит, почему меня зовёт? Не Ванду, ни кого иного. Всё-таки прикол какой-то. Неужто ей заняться нечем, кроме как надо мной смеяться? Хотя вот именно. Сэджа только и делает, что спит. Кажется, ей не до этого. А может и до этого, я ж не знаю её. Как всё сложно!»

Грандз всё думал и думал, ходя кругами вокруг фонарного столба в парке. Несмотря на то, что, казалось, время тянется вечность, эти двадцать минут пролетели за миг.

— Ты чего делаешь? — спросила неожиданно подошедшая Сэджа. Гэр от испуга дёрнулся, что слегка рассмешило её.

«Как же она прекрасно выглядит. Эта не по размеру большая футболка, свободные шорты, оголённые её руки и ноги. Эти мягкие на вид волосы. Всё прекрасно. Она прекрасна…»

— Тебя жду, — лаконично ответил он.

— Поздравляю, ты дождался. Долго стоять пришлось?

— Недолго.

— Зачем врёшь? Наверняка полчаса уже здесь торчишь, лишь бы первее прийти, не так ли? — ухмылялась она.

— Я думал, что медленнее идти буду.

— Чего это ты такой неразговорчивый?

— Ну… Откуда тебе знать, насколько я разговорчивый?

— Так… — Сэджа растерялась — такого вопроса она не ожидала. — Я иногда замечала, как ты активно общаешься со своими друзьями и запомнилось как-то, что ты разговорчивый. Да и вчера в школе нормально поговорили, а сейчас ты какой-то забитый.

«Зачем она это замечала, а тем более помнит?»

— Не выспался я. А так всё нормально, не волнуйся.

— Хорошо, хорошо. Может, пройдёмся или так и будем стоять у фонаря? — ухмылялась она.

— Давай, веди, — с улыбкой отвечал Грандз.

— Вопрос, конечно, банальный, — начала Сэджа. — Но всё же, на кого собираешься поступать?

— Я хочу стать психологом. Хочу научиться понимать людей.

— А сейчас совсем не понимаешь?

— Не-а. Сколько ни думаю, всё не могу до правды дойти. Не понимаю, чего хотят окружающие меня люди, почему хотят этого, почему говорят так, почему решают не говорить того. Вроде бы причины и ответы есть, но редко оказывается так, как думал, — Сэджа внимательно слушала, смотря ему в глаза и изредка на дорогу.

— Знаешь, ты мне кого-то напоминаешь, — она, прищурившись, смотрела на его лицо.

— Напоминаю кого-то? — повторил Грандз.

— Точно! Хомяка моего! А-ха-ха! — рассмеялась Сэджа.

— Что? Хомяка? — недовольно спросил он. — Каким образом я на него похож?

— Щёчки у тебя такие милые, прям как у него! — не на шутку разошлась она в своём смехе.

«Милые…»

— Ну не настолько же это смешно, да брось!

— Да… Ха-ха!.. Настолько, поверь! — задыхаясь, Сэджа пыталась говорить.

Грандз с растерянным лицом смотрел на смеющуюся свою пассию. Он не знал, что отвечать ей, и вместо этого наслаждался радостным её лицом, которое так редко можно на ней увидеть. Но чувство тревоги от него не уходило — неприятно было, что он не понимает её.

Ещё некоторое время они нарезали круги по небольшому парку, разговаривая обо всём на свете: немного про школу, что-то про увлечения, весёлые рассказы из раннего и не очень детства. Уже вечерело. Сэджа, уставши, предложила присесть на лавку в тени дерева.

— Кстати, ты меня спрашивала, на кого собираюсь поступать. Так вот, а сама кем планируешь стать?

— Тут всё сложно, — она явно погрустнела. — Всё время не понимала — кто я? Чего хочу добиться, кем стать. У всех вокруг были мечты, цели, как у тебя например, а я всё время в тумане неизвестности. А неизвестности я сильно боюсь. Максимум, что надумала — на художника пойти. Рисовать не то, чтобы сильно люблю, но увлекаюсь немного — на большее идей нет, — Грандз тоже поник. Ему было больно слышать, что Сэдже тяжело. Эту проблему он принял, как свою — будто это он не знает, куда поступать, будто он боится будущего, страшного и неизвестного.

— Неважно, кем ты будешь работать, важно — оставаться человеком, — Сэджа в ответ слегка улыбнулась, но затем тревога вновь вернулась.

— Знаешь, эта мысль хорошая, но легче не становится. Ведь тебе, чтобы выжить, всё ещё нужно кем-то работать. А хорошим людям выживать не легче — им всё ещё нужна еда и дом.

— Тяжело от этого всего.

— Ага. Страшно. Слишком страшно. Дальше — взрослая жизнь, — она мечтательно посмотрела вверх, на небо, опираясь руками на лавку, слегка завалившись назад. — Детство улетает куда-то вдаль. Навсегда. А так хочется, чтобы оно осталось здесь, со мной, подольше, но нет — уже последний год в школе. И вернуться не-воз-мож-но...

— У тебя много приятных воспоминаний со школы осталось?

— Не думаю, что есть очень запоминающиеся. Я всё-таки, как ты сам знаешь, та ещё соня. Но в школе было легко и безмятежно. Хоть всё и казалось очень трудным: контрольные, экзамены, бесконечные домашние задания, но на самом деле забот почти не было. Я всё ещё могла просто лежать и лежать, целыми днями.

— Теперь эта мысль у меня в голове, и мне с ней тяжело, — Грандз с пустующим взглядом сверлил землю.

— Ой, прости, — взволнованно ответила Сэджа, смотря на него, сложив ладони вместе перед собой. — Не хотела тебя этим грузить. Просто… Не знаю, с кем поделиться…

— Ты не виновата. Всё же, я сам задумывался о взрослой жизни, но там было более радужно и весело. Рано или поздно всё равно пришлось бы столкнуться с этим лицом к лицу.

— У меня вот чувство, что давно с этим столкнулась. Будто и не была моя жизнь хоть немного весёлой и радостной, — Сэджа продолжала грустнеть и грустнеть. — Родители в разводе, отец меня ненавидит просто потому, что хотел сына, а не дочь, вечно дела по дому, мама от стресса иногда на меня срывается, сил ни на что нет, столько раз хотелось всё бросить и уйти куда-нибудь, — неловко размахивая руками, срывалась она, но всё ещё тихо, смотря при этом куда-то в никуда.

«Столько чувств внутри. Хочется её как-то поддержать, но как? Не знаю. Надо сказать хоть что-нибудь…»

— Ты не волнуйся, всё в порядке, если тебе нечего сказать, — продолжала она, смотря на плитку под собой, которой был устлан весь парк.— Ты не обязан. Просто накопилось у меня внутри, вот и… опять… выпалила… — Сэджа говорила тише и тише.

— Можешь… — начал Грандз, но запнулся в своей неуверенности. Сэджа услышала и посмотрела внимательно на него, неряшливо протирая влажные от слёз глаза — назад пути у него не было. — Можешь говорить ещё, если есть что-то. Я выслушаю. И потом тоже. Если надо будет. Можешь рассказать, если захочется о чём-то. Не бойся. Я не буду смеяться, или ещё что. Я обязательно... выслушаю, — запинаясь, нерасторопно проговаривал Гэр. Сэджа улыбнулась глазами. Она посмотрела на него, словно маленький уличный щенок, которого впервые погладили, вместо ударов камнями.

— Спасибо, Грандз, большое. Ты будешь хорошим психологом, — в своей привычной манере ухмыльнулась она. Он тоже улыбнулся, радуясь, что она так искренне ответила ему. Сэджа встала с лавки, вслед за ней и Грандз, словно послушный пёс.

— Завтра будет не хуже — вот и вся надежда, — всё ещё с улыбкой отвечала она. Смотря на него, она сделала маленький шаг вперёд, раскрыв руки для объятий.

«Я точно сплю. Не время для этого. Надо действовать. Надо действовать…»

Грандз неуверенно слегка поднял руки в бок, чтобы Сэджа могла его обнять. Она так и сделала, крепко сжав его, нежно поводя одной рукой по спине, после чего шагнула назад и улыбнулась.

— Спасибо за сегодня и ещё раз извини, если нагрузила сильно. Ты старайся не думать об этом — знаю, это сложно — и спокойно спи. Всё, до понедельника! Пока! — договорила она и пошла домой. Медленно и не спеша. Грандз смотрел за ней вслед. Стоял и смотрел, сжимая и разжимая ладони, которые имели честь трогать Сэджу. Он завидовал им, ведь сам он этого сделать не смог. В носу остался её аромат. Во рту — сухость. И глупое, но счастливое выражение лица. Так Гэр и стоял, пока она совсем не исчезла из виду.

«Как же не хочется просыпаться. Спасибо тебе большое, Сэджа, что была так инициативна сегодня. Я, кажется, счастливее уже не буду. Могут же люди — она постоянно говорила, что чего-то боится, но боязливый из нас только я. Почему же я настолько беспомощный? Стою да ничего не делаю. Надо что-то менять, а иначе — упущу счастье. Всё же хорошо, что я сказал это. Не зря, ой как не зря…»

Наполненный мыслями, он ещё стоял некоторое время в парке. Лишь через пару минут, когда из-за облаков выглянуло уходящее за горизонт солнце и ослепило его, Грандз отправился домой.

***

Ночь. Туман. Идут дожди.

Прочь план. Меня не жди.

Горят звёзды где-то там.

Прячут слёзы. Рады нам.

Облака закрыли небо.

Счастлив как! — с тобою не был.

Окно. Фонарь. Сияют лужи.

Любовь, явь. Дрожу от стужи.

Один я мокну. Глаз слезится.

Тишь — я дрогну. Не разбиться б.

Жив — и славно. Это чудь.

Тебе подавно не рад ничуть.

Ночь. Тьма. Дыханье кротко.

И тюрьма под подбородком.

Звезды не видно. Нет мечты.

Суть не завидна. Пропала ты.

Найди

Казалась ты другой.

Отлична ты от снов.

Не будет лишних слов —

Люблю тебя такой.

***

Понедельник. Перемена. Внутри класса

— Не-а! Там скорее говорится о том, что добра и зла нет, как таковых явлений. Всё это зависит лишь от… — Спокойно спорил Санет с Данло о недавно прочтённой книге. Грандз тихонько стоял рядом и слушал, не зная, куда бы вставить свои пять копеек.

— Я её десять раз читал! Там ни слова об этом не говорится! — злостно отвечал Данло, упорно обороняя единственную понравившуюся ему за жизнь книгу.

— Прямым текстом не говорится, просто нужно следить за знаками, что оставляет автор.

— А ты не думал, — влез неожиданно Грандз. — Что это ты себе напридумал знаков, а автор имел в виду лишь то, что сказал прямо? А то, что говоришь ты, больше походит на конспирологию с додумыванием всякого.

— Во-во! Гэр меня понимает! — Радостно сказал Данло, приобняв за плечо защитника своего мнения. Санет лишь смирно стоял, не выдавая ни слова. Лицо у него было такое, словно он пытается объяснить простейшее сложение двум подросткам.

— Тут уже бесполезно что-то говорить. Пускай каждый останется при своём.

— Вот и оставайся, Сан! Да, Гэр?

Грандз прослушал последнюю фразу своего друга и вместо этого смотрел на входную в класс дверь, куда только-только вошла Сэджа. Данло, как и Санет, заметив его молчание, посмотрели сначала на него, а потом туда, куда он смотрит. В этот момент Сэджа, улыбнувшись всем лицом, помахала, негромко проговорив: «Привет, Грандз». После чего села на своё место, достала учебник и всё остальное, требовавшееся к уроку, чтобы в спокойствии беззаботно лечь на парту. Санет и Данло переглянулись.

— Чего это она ни с того, ни с сего решила с тобой поздороваться? Вечно ж молчит и спит, — удивлялся брюнет.

— Кажется, здесь всё очевидно, — разводя руками, ясно заключил спокойный блондин.

Грандз всё ещё стоял и смотрел на дверной проём.

— А? Что? — Неожиданно проснулся он.

— Звонок, говорю, прозвенел, — сказал его друг, переглядываясь с Санетом и хихикая.

После уроков. Крыльцо у школы

— Гра-андз! — запыханно прокричала Сэджа. — Как ты быстро прёшь…

— Что? Что такое? Почему ты так спешишь? Я что-то в кабинете забыл? — беспокойно вопрошал он.

— Меня! — хихикнула она. — Ты не слышал? Я ж тебя в классе просила, чтоб ты меня после уроков подождал.

— Я что-то не помню такого…

«Я думал, что уснул на перемене и мне это снится. Боже, боже мой…»

— Так что ты хотела?

— Прогуляемся немного?

— Почему бы и нет, — незаметно смущаясь, ответил Грандз.

Первую минуту прогулки между ними томно стояла тишина. Каждому хотелось сказать хоть что, но темы не было.

«Что бы спросить? Точно! Она же говорила, что поступать собирается в художку…»

— Сэджа, — обращал внимание пассии Гэр. Она моментально повернула головой, поправляя рукой причёску, и посмотрела ему в глаза, вопрошая взглядом. — А ты сейчас занимаешься где-нибудь, кроме школы? Художественная школа или вокал, например?

— Нет. Совсем нигде, — она спокойно шла, расчёсывая одной рукой неаккуратно висящую прядь волос. — Раньше только я очень сильно хотела ходить как раз в художественную, но мама не могла позволить оплачивать мне дополнительные занятия, поэтому я занималась дома, понемногу копя деньги на бумагу и карандаши с моих небольших карманных. Считай, только этим и занималась после школы. Наверное, поэтому почти ни с кем и не общаюсь вне её — всегда на уме были рисунки, новые идеи, работы. Столько вдохновения! Но до сих пор ничего путного так и не вышло… Ой, прости, я опять заговорилась, — неожиданно проронила Сэджа, положив руку на грудь, сжимая ладонь в кулак.

— Ничего, продолжай. Мне интересно, правда, — как можно искреннее отвечал Грандз. Таким образом можно легко притягивать к себе людей, а таких, как Сэджа, тем более. Именно поэтому она улыбалась ему от всей души.

— Хорошо. Эм… — задумалась она. — Больше про то и нечего говорить, — неловко засмеялась она, но через несколько секунд замолчала и с равнодушным лицом смотрела в пол, взявшись двумя руками за свою сумку.

— Тяжёлая у тебя жизнь. И поэтому я так удивляюсь, как тебе удаётся улыбаться и смеяться, хоть иногда.

— Когда долго живёшь с трудностями, привыкаешь. Я пока тебе не рассказала, даже об этом и не задумывалась — жизнь, как жизнь. А тебе полегче, чем мне, живётся?

— Думаю, да. С многим мне повезло гораздо больше, чем тебе…

«Почему так тяжело на душе? Просто потому, что мне живётся лучше, чем ей? В один момент будто стало стыдно за это, хотя никто из нас жизнь себе не выбирал. Так почему мне так гадко?»

— Это же чудесно! А ты чего поник? — заметила Сэджа на лице у Гэра явную тревогу. — Ты ж не виноват, что живёшь лучше, чем другие. Ты должен радоваться за это!

— Просто так больно слышать, что тебе тяжело.

— Тяжело не тяжело, но ты должен поменьше об этом думать, — наставничала Сэджа, водя в воздухе пальцем.

— Я попробую. Но перестать волноваться вряд ли смогу.

—… Спасибо, — еле слышно сказала она. — Мне ещё в магазин зайти надо, так что пора расходиться. До завтра! — радостно проговорила она, распахнув руки для объятий.

«Я заслужил? С каждым разом всё меньше и одновременно больше походит на сон».

Грандз тоже протянул руки, в этот раз более смело, но всё равно пока что действовала Сэджа.

«На душе так тепло и спокойно. Никогда ещё такого не чувствовал. Вот бы это…»

— Я, конечно, не против, но, может, уже отпустишь? — посмеиваясь, сказала она.

— Ах, да, прости. Задумался немного.

— Пока, мечтатель! — ухмылялась Сэджа.

Через несколько дней. Перемена. Класс

— Может, уже подойдёшь?

— Ванда? — слегка испуганно удивлялся Грандз. — Что такое? Куда подойду?

— Ну, к ней, — сказала она, показав взглядом на неприметную соню, застав Гэра врасплох.

— Так она спит, что мне её тревожить лишний раз… — не строя из себя дурака, он всё-таки пытался оправдаться.

— Ну потерпит она разок, ничего страшного. Давай, двигай, — уверенно торопила его Ванда. Грандз же задумался, но под давлением стороннего пошёл к ней, пока ещё было время перемены.

Подойдя к Сэдже, он ещё несколько секунд молчал, думая, что вообще говорить.

— Что хотела, Ванда? — не открывая глаз, почувствовала чьё-то присутствие лежащая на парте его пассия.

— Это я, Сэджа, — неуверенно ответил он. Она, в свою очередь, резко приподнялась, уставившись на него сонными глазами. По виду и не скажешь, растеряна она или спросонья не успела понять, что происходит.

— Садись, что ль. Чего стоять… — рассеянно отвечала она, лениво показывая рукой на свободное место у стоящей позади её парты. Он покорно следовал её указаниям. Сэджа, улыбаясь, молча смотрела на того, что напротив. Тот, что напротив, пытался быстро придумать, что спросить.

— Как у тебя дела? — наконец начал он.

— У меня всё чудесно. Жду начала последнего урока, чтобы потом с наслаждением пойти домой, чтобы с ещё большим наслаждением валяться в постели. А у тебя как?

Озвучивать свои потаённые мысли в такой обстановке он не хотел, поэтому сказал что-то менее компрометирующее:

— Примерно так же, как и у тебя, но только перед валянием идёт домашка.

— Не говори при мне это слово, — растекаясь на стуле, с ухмылкой, но раздражённо, просила она.

— Хорошо, я постараюсь, — в ответ на что Сэджа рассмеялась. — Чего смешного? — искренне удивлялся он.

— Да… — слегка запыхиваясь, пыталась сказать она. — Ничего такого. Это я так… Просто так.

«Почему она смеётся? Я же ничего смешного не говорил. Просто так, без повода… Аж не по себе мне. Ну засмеялась и засмеялась — бывает. С чего бы мне загоняться? Ну почему так неуютно?!»

— Да не парься ты. Мы не слишком хорошо знакомы всё же... Я просто смешливая очень.

— Ну… Окей.

— О, вот и звонок. Тебе пора на своё место, а мне спать, — сказала она и быстро развернулась, неряшливо расчёсывая свои волосы обеими руками.

Некоторое количество недель спустя. Очередная их прогулка

— У меня к тебе один серьёзный вопрос возник, я задам? — неловко спрашивал Грандз.

— Конечно! Как будто я могу запретить тебе, — ухмылялась Сэджа.

— А почему ты решила со мной общаться? Будто просто так начала гулять со мной, болтать, переписываться. Меня почему-то не покидает странное ощущение… Даже описать не могу.

Ненадолго задумавшись, Сэджа ответила:

— Мне показалось, что тебе можно доверять, — сразу после чего она на мгновение по-дурацки улыбнулась, глубоко вздохнула и продолжила. — Хотя я и так много кому доверяла. И точно так же без причин. И зря. Но ты, как бы глупо это сейчас не звучало — будто я на те же грабли встаю — кажешься другим.

«Я кажусь ей кем-то особенным?»

— Как будто можно довериться ещё раз, — одновременно с надеждой и отчаянием сказала Сэджа. Она стояла, смотря на тёмное, почти ночное небо. Пальцы опущенных рук нервно колотили непонятную мелодию. — Быть может, уже в последний… раз… — с невероятной тоской произнесла Сэджа.

— Я не подведу тебя, обещаю, — необычайно уверенно для себя же поддержал её он.

— А ты? — неожиданно спросила Сэджа, посмотрев ему в глаза, будто и не услышав его поддержки.

— Что я?

— Почему ты со мной общаешься? — выделяя «ты», заинтересованно, но всё также тоскливо спрашивала она.

Этот вопрос сильно выбил Грандза из колеи. Казалось, что он на минном поле, но рядом с ней не было страха подорваться — Грандз был готов улететь к звёздам, разорванный на части, лишь бы только она это видела.

— Ты очень искренняя. Я слушаю твои рассказы, планы на будущее, мысли, и даже не пытаюсь сомневаться в этом, не думаю о том, что ты можешь врать. Возможно, ты так делала не раз, отчего люди уже много раз причиняли тебе боль… Это безрассудно, но тебе… Я хочу верить. Всегда.

Сэджа ещё более взволнованно стояла на месте, держа руки у груди, сжимая свои ладони, и почти плакала. Молча смотря ниже его головы, она всё ещё боялась чего-то, хоть и не могла в этом признаться — ни ему, ни себе. Грандз, преодолевая стеснение, которое за этот день медленно, но верно исчезало, словно догорающие звёзды, шагнул вперёд и крепко обнял её, наполняя теплом. Спустя несколько секунд и она обхватила его руками, уперевшись головой в его грудь, тяжко всхлипывая, пачкая его одежду своими чистыми, как первый снег, слезами. Он смотрел то на её макушку, то на окрестности, не зная, куда подевать свои глаза. Непослушные руки так и норовили погладить её по голове, успокаивая, словно маленькую пугливую дочь. Слушая Сэджу, он, не сдержавшись, тоже заплакал, тихо. Его слёзы медленно скатывались по щекам, капая на её покрытые тканью, но всё еще чувствительные плечи, на её беззащитную голову. Перед ним она всегда была сильной, спокойной, будто видевшей эту жизнь от начала и до конца много раз, но сейчас, словно впервые в жизни после непрерывного бега, Сэджа смогла наконец-то остановиться и опереться на кого-то. Беззащитная, маленькая, вся в синяках от ударов судьбы, она плакала. Не рыдала, но плакала. Тихо и спокойно, уже без страха. Грандз не успел осознать, почему он плачет. Он и не пытался этого осознать. Лишь спокойно, без сомнений давал свободу слезам, гладя рукой по её спине и длинным волосам, отдавая всё своё тепло холодному телу в эту ночь, что наполнена лишь звуками тревожного, тоскливого, но счастья.

***

Найди меня, пожалуйста, найди.

Устала жить веками я в тени.

Холод. Боль. Огромный город.

Нет же здесь того, кто дорог.

Я хрупка, больна тобой.

С собой завязана борьбой.

С утра до ночи здесь дожди.

Найди меня, пожалуйста, найди.

Где-то там, на небе, звёзды.

Я не знаю, кем был создан

Тот чудесный, звонкий ветер,

Передавший голос светел.

Тут одна. Боюсь. Здесь страх.

Все мечты истлели в прах.

С этих скучных рельс сойди

И меня, прошу, найди.

В последний раз

И вот — уходишь навсегда,

Последний раз узрели звёзды.

Пройдёт любовь через года,

И ты собой наполнишь грёзы.

***

— Как же быстро время пролетает, — слегка с грустью сказал Грандз, смотря в окно на одном из задних рядов в автобусе.

— Счастье всегда быстро идёт, оттого и помним только прошлую печаль, думая, что в жизни радости и не бывало, — улыбаясь, дополняла идею своего попутчика Сэджа, сидевшая рядом с ним. Грандз посмотрел на неё и улыбнулся в ответ.

— Мудро, как и всегда, — лаконично ответил он.

— Издеваешься? — ухмылялась она.

— Да что ты, ни в коем случае.

— Смотри, как красиво! — с сияющим от изумления лицом вдруг восхитилась Сэджа, глядя позади Грандза, в окно.

— Да… — засмотрелся он, задумавшись. Услышав странный щелчок, Грандз повернулся от чудесного вида на природу к чудесному виду своей пассии.

— Что ты там… — хотел спросить он, но Сэджа обогнала его мысль, показав, как же мило он вышел на фотографии на фоне утреннего пейзажа. — Вот зачем ты с собой взяла его, — риторически подметил Гэр.

— Ну а что он просто так пылился у меня на полке? Мама подарила со словами, мол, будешь что-нибудь красивое фоткать. Вот он и лежал без дела. Он хоть и старый, но, как видишь, работает, — Улыбаясь от уха до уха, сказала довольная фотограф.

«Чтобы что-нибудь красивое фоткать? Раз он всё это время без дела лежал, то я, получается, первое, что она увидела… красивого…» — пропустив эту мысль сквозь себя, Грандз тут же сильно засмущался, что не осталось незамеченным.

— Ой, ну ты прям няшка-стесняшка. Хорошо же вышел! — улыбалась она, то показывая фото ему, то смотря на него сама, радостно любуясь.

— А почему, — потихоньку успокаиваясь, спрашивал он. — Ты решила фоткать на него, а не на телефон?

— Как будто фотки отсюда дольше хранятся в памяти. На телефон ты раз — сделал и забыл. А тут и выдержка нужна, и всё такое прочее, отчего каждый снимок запоминается. Конечно, если цель поездки — наслаждаться временем, а не сфоткать всё, что увидел — в таком случае впечатлениями не наберёшься. Ну и зачем, собственно, нужны такие поездки, в которых ты ничего не запомнишь, но зато будет хранится огромное количество бессмысленных фотографий в галерее телефона? Ой, — неловко проронила она, небрежно приложив руку ко рту, прикрывая его. — Опять заговорилась.

— Мы же здесь специально для этого: поговорить и хорошо провести время. Не стоит задумываться о таком.

— Мне просто постоянно кажется, что ты хочешь что-то сказать, но не успеваешь вставить слово между моим балабольством.

— Ничего страшного, я дослушаю всё твоё балабольство, — улыбался Грандз ей. Сэджа убрала руку ото рта, положив её себе на колено, переставая смущаться. Но, вспомнив мысль, быстро сказала:

— Но если что важное будет, ты перебивай меня! А то если забудешь и не вспомнишь потом, как дослушаешь меня, будет не очень хорошо! — грозно твердила она, наставляя ему пальцем.

— Хорошо-хорошо, — успокаивал её Грандз. — Я обязательно всё скажу, ты не волнуйся.

Сэджа, добившись своего, довольно улыбалась.

На этом диалог затих. Грандз смотрел в окно, разглядывая пролетающие мимо деревья и медленно плывущие над ними облака, что прячут их от знойного света. Спустя несколько минут сбоку тихонько раздалось:

— Вот бы только нас в один номер заселили… — мечтала в потолок Сэджа.

«В один? Нас? Как-то слишком быстро у неё всё!»

— Это же классная поездка, — нервно рушил мечтания Грандз. — Тут мальчики и девочки будут разделены. И вообще, ты, по-моему, немного торопишься куда-то… — неоднозначно, шепча, вбросил он.

— Ой, нет, я, это, всё не так, я, как бы это, ну… — тараторила обеспокоенно уже покрасневшая Сэджа, смотря в лицо Грандзу широко открытыми глазами, но это продлилось недолго. Стекая вниз по креслу, прикрывая лицо и всю себя кофтой, она только-только поняла, что сказала. — Я вслух это, да? Ну… Я… торопливая, да.

Ещё некоторое время она так и лежала, не двигаясь. Наконец вернувшись обратно в сидячее положение, медленно убирая кофту от лица, она заметила, что Грандз всё ещё смотрит на неё и, как она подумала, ждёт пояснений. Вздохнув, Сэджа, чтобы никто не услышал, тихо начала:

— Я же уже говорила тебе, что слишком доверяю людям — поэтому-то я вечно и была одинокой. Только познакомившись с человеком, я уже словно готова рассказать все свои секреты. И будто тогда и нет смысла не торопится — в голове мы уже лучшие друзья на свете, между которыми нет границ. И вот с тобой то же самое. Это безрассудно, неаккуратно и вообще небезопасно, но я пока ничего не могу с собой поделать. Может, в очередной раз погружённая в правду жизни, я всё-таки смогу быть аккуратной с людьми… — договорив, Сэджа нагнулась, опираясь головой в спинку впереди стоявшего кресла, закрывая лицо той же кофтой. Она, рассказывая о том, насколько легко может говорить о своих тайнах, в очередной раз сказала самую главную свою уязвимость человеку, которого лично знает совсем недолго.

— Дело не в том, что с тобой что-то не так. Просто этот мир не тот, о котором стоит мечтать. Не всё работает так, как хотелось бы. Неважно, как ты относишься к людям, они всё равно будут относиться к тебе по-своему. Мне очень жаль, что тебе попадалось столько плохих людей, но, главное, не терять надежду. Завтра будет не хуже, правда? — подбадривал её, по-доброму улыбаясь, Грандз.

Сэджа убрала кофту от лица и медленно, не отрывая головы от сиденья, повернулась на него. На лице уже было меньше грусти, её заменила радость, радость за то, что она, кажется, нашла своего человека. Её потрёпанные волосы, мятая кофта со следами то ли от слёз, то ли от пота нервного происхождения в слегка дрожащих руках и этот взгляд — Сэджу так и хотелось пожалеть, какой бы сильной ранее она ни казалась.

— Спасибо, Грандз, — она глубоко вздохнула и сразу выдохнула. — В самом деле, спасибо.

***

«Приехали в отель только поздно вечером, поэтому-то экскурсии начинаются только завтра. Сейчас все сидят, как договаривались, в номере сопровождающих и играют там в настольные игры или ещё во что-нибудь такое. Странно, но я не видел Сэджу. Может, она, как и я, не очень любит большие тусовки. Точно! Спит в номере. А может не спит? Напишу-ка лучше ей, всё равно ничего плохого не случится».

— Привет! Ты сейчас у себя? — написал он. Ждать пришлось всего пару минут, за которые Грандз думал, о чём можно будет пообщаться, если она всё-таки свободна.

— Да, лежу вот, думаю о своём, — высветилось у него на экране.

— А почему не со всеми?

— А ты?

— Справедливо. У меня от их активности голова разболелась, вот и отпросился. Хорошо, что мои соседи там остались и можно теперь спокойно отдохнуть здесь в одиночестве. Теперь твоя очередь отвечать.

— Примерно по той же причине, только меня с самого начала там не было.

«Не просто так я её не заметил там».

Грандз, набирая сообщение, увидел, что Сэджа печатает нечто длинное, поэтому остановился и стал ждать её. Через несколько десятков секунд он подумал, что пассия его уснула с телефоном в руках, и решил проверить это рядовым сообщением:

— Ты не уснула? А то я тебя знаю.

— Нет. Но мне стало лень писать, поэтому давай лучше встретимся на этаже и пройдёмся.

— Хорошо. Я помню, что тебе вживую легче общаться)

— Миленько.

Грандз быстро поднялся и пошёл к номеру, где она располагалась. Через долгую и томительную минуту Сэджа наконец вышла.

— Спасибо, что подождал. Мне там… В общем, дело было. Пойдём? — торопливо проговорила она, волнуясь.

— Конечно. Я там, кажется, видел лоджию за дверью в конце коридора. Может, сходим посмотреть?

— Лоджия? Это классно, давай, — наконец заулыбалась она.

Дойдя до точки назначения, Грандз услужливо открыл дверь, давая даме первой узреть ночную красоту. По её восторженному лицу можно было догадаться — вид восхитительный.

— Давай присядем, — предлагала Сэджа, указывая на небольшой диван, перед которым стоял маленький кофейный столик.

— Да, конечно, — покорно слушался Гэр.

Несмотря на чудесный вид, они не могли вдоволь насладится им — нервные постукивания ногами, пальцами рук, бессмысленный бег глаз туда-сюда — неловкая пауза смущала и его, и её, поэтому обе головы были заполнены только этим, но никак не заходящим над лесом солнцем.

— А ты… — одновременно начали они и сразу замолчали, давая партнёру выговориться первым. Смотря друг другу в глаза, они всё ждали и ждали.

— Может, всё-таки ты? — предложила Сэджа, по-дурацки улыбаясь, наклонив голову на бок.

— Ну хорошо, — с тяжестью согласился Грандз. Спустя несколько циклов вдоха-выдоха, он начал: — Ты думала когда-нибудь, что будет после школы?

— Страх. Об этом я тебе постоянно говорю…

— Я не совсем про это… — почёсывая голову, нервно кусая губы, проговорил Грандз. — Я про нас… — еле-еле выдавил из себя он.

— Нас? Думаешь, уже есть «мы», а не я с тобой? — неуверенно спрашивала Сэджа.

— Ты сама помнишь, что в автобусе сказала, — её глаза опять поникли, но ненадолго — она ещё ждала окончания его мысли, пока он, тяжко дыша, медленно формулировал свои мысли и запинался, как только пытался их озвучить. — А что я думаю о тебе, я знаю. Поэтому, я и могу сказать, что между нами что-то большее, что-то, что уже делает нас ближе. Или ты сама так не думаешь?

— Мне тяжело это решать… — Сэджа по привычке на секунду глупо улыбнулась, поправила волосы и начала вести воображаемое шоу теней своими руками, уложенными на коленях. — Я же не знаю, насколько тебе близка я, а для меня люди быстро становятся кем-то близкими, так что я и не ручаюсь говорить…

— Ты мне очень близка, — смотря ей в глаза, что в этот момент сверлили безукоризненно пол, он положил руку ей на колено, случайно задев её ладонь. — Я, если говорить по правде…

— Только так, — не смотря на него, быстро и монотонно сказала Сэджа.

— Хорошо. Я уже давно… — этого слова Грандз почему-то боялся как огня. Ещё никому он его не говорил, хоть и столько раз прокручивал подобные беседы у себя в голове — но сейчас она сидит перед ним. Живая, настоящая, та, о которой было столько снов и столько слёз. Отступать было нельзя, да и не зачем.

«Чего же я так боюсь? Почему так тяжело говорить это? Надо начать. Хотя бы начать, чтобы она поняла. Она наверняка и так уже поняла, но всё равно надо. Говори. Говори!»

— Давно… влюблён в тебя, — через силу сказал он. Сэджа задышала ещё быстрее. Она знала, что Грандз скажет это, но не верила и боялась. Чтобы успокоить себя и её, он положил вторую руку ей на плечо, пока левая всё ещё грела её ладонь на мягких её коленях. — Я думал, что за лето я забуду тебя, но этого не случилось. И сейчас я так рад за это. Рад, что Ванда попросила отнести тебе тетрадь. Рад, что мы смогли тогда пообщаться. Но больше всего я рад тому, что ты тем вечером мне написала, что предложила гулять. Рад, что мы поговорили по душам тогда, и что я сказал тебе то, что хотел сказать — пусть лишь малую долю, но сказал, — на его левую ладонь упала капля. Чистая её слеза. Она всё так же неподвижно сидела, смотря в пустоту, держа руки на коленях. Даже лицо практически не двигалось. Только сейчас с её глаз покапали слёзы, медленно и тихо. По лицу её невозможно было распознать, что она сейчас чувствовала, но Грандз продолжал говорить то, что хотел сказать ей так долго. — Поэтому я и благодарен тебе. Больше всего на свете. Если бы ты не продолжала со мной общение, у меня бы не хватило смелости что-то пытаться делать. Ты всегда говорила мне о своих страхах — перед будущим, про доверие, про семью, но ты продолжала быть сильной. Что бы ни случилось, ты всё равно находила силы улыбаться мне, шутить. А я никогда о подобном не говорил тебе. Потому что боялся. Боялся, что то, о чём я мечтал, исчезнет. Что надежда… разрушится. И только потому, что ты настолько сильная, я сейчас тебе это говорю. Только из-за этого. Сейчас я верю тебе, я верю, что могу тебе это сказать и ты меня послушаешь, и продолжишь улыбаться мне, я верю, что надежда ещё есть и будет. Сейчас я готов быть распят, лишь бы только тобой.

Сэджа не двигалась. Слёзы всё так же медленно стекали с её глаз и капали на руки — собственную и его.

— Ты можешь… — всхлипнув, спустя небольшую паузу, она сказала: — Закрыть глаза? На секундочку.

Без лишних вопросов Грандз сразу сделал то, что она попросила. Он почувствовал, как Сэджа упёрлась головой в его грудь, как тогда, схватившись руками за его плечи, но ненадолго. Через несколько мгновений Сэджа обняла его, сильно, насколько это могло сделать её хрупкое тело, сжимая, и тихо зарыдала, медленно сползая ему на колени. Теперь эти слёзы были чем-то более настоящим. То, что она так долго держала в себе, наконец нашло выход. Грандз открыл глаза только тогда, когда она полубоком лежала у него на коленях, обхватив его талию руками и направив голову вниз, в обратную от его глаз сторону. Он нежно расчёсывал её волосы, гладил по голове, не говоря ей ни слова — всё, что надо было, он уже сказал. Но кое-что всё ещё было у него в голове. Не сдерживаясь от любопытства, он всё-таки тихо нарушил волшебную тишину:

— Ты не спишь?

— Нога затекла? — взволнованно спросила она. — Сейчас поднимусь, подожди. — Пыталась Сэджа, но Грандз мягко держал её рукой, давая понять, что всё в порядке.

— Нет, я другое хотел узнать… Что ты мне хотела сказать?

Вспомнив, она резко подскочила, опираясь руками на его ногу, с ошеломлённым лицом смотря ему в глаза. Грандз в неловкой позе смотрел на неё. Через секунду Сэджа закрыла лицо руками, подняв ноги на диван, к которым прижалась всем корпусом, лишь бы как можно меньше её видело свет.

— Там такие глупости… — мотала она головой из стороны в сторону, всё ещё прикрывая лицо ладонями, поглядывая на него из-за пальцев одним глазом. Грандз с любопытством смотрел на неё. — Может, не стоит?

— Ничего страшного не случится, если скажешь.

— Тогда закрой глаза! Да, снова. И вообще, отвернись. Да!.. Если опускать то, что уже сказано, то… — Сэджа, тяжело дыша, опять сделала томительно долгую паузу, готовясь сказать то, что сказала бы в любом случае. — Давай… встречаться?.. Не поворачивайся! Так отвечай.

— Да.

— Можешь поворачиваться, если хочешь.

Увидеть лицо её Грандз не успел — свёрнутая калачиком, она была закрыта от чужого взора.

— Можешь на меня посмотреть? — смущённо просил он её.

— Минутку, — коротко раздалось в ответ.

Грандз, словно послушный пёс, ждал, отсчитывая каждую секунду, как будто Сэджа действительно имела в виду ровно одну минуту. Спустя некоторое время она решилась выглянуть из-за своих коленок, которые крепко обнимала обоими руками. Тогда Грандз с глупой улыбкой на лице погладил её по голове, довольный достижением своей цели. Сэджа же слегка раздражённо ухмылялась, но покорно принимала приятные поглаживания.

— Это звучит уже глупо, но можешь в последний раз закрыть свои глаза? — просила она.

— Хорошо.

Она положила руку на его плечо и неуверенно потянулась. Грандз мог лишь слышать её тяжёлое дыхание, ощущать приятный запах, сердцем поглощать свои и её чувства, что вылились за этот диалог и продолжали изливаться; и чувствовать… прикосновение к губам. Тепло. Очень тепло. И на лице, от её губ, и глубоко в груди. Момент тянулся вечность — хотелось бы так думать. Но он мимолётно улетает вдаль, как и сама наверняка до красна смущённая Сэджа, что быстро убежала, пока Грандз не открыл глаза.

«Холодно. Не прошло и секунды, как она ушла, а уже холодно. Так не хочется её отпускать. Хочется навеки остаться здесь и, обнимаясь, в тепле смотреть на небо. Как бы я ни ценил этот момент, всё равно присутствует чувство, что я упустил что-то, что надо было лучше чувствовать, запоминать, участвовать. Но я сделал всё, что мог и всё, что надо было. Я не забуду никогда это тепло, что я почувствовал впервые за свою жизнь. Надеюсь, смогу и дальше создавать новые тёплые воспоминания вместе с ней. Сейчас хочется ещё поговорить с ней. Но почему всё ещё страшно? И ей тоже — иначе бы она не убежала. Не знаю. Словно ещё не смогли сломать стену между нами. Ладно, волноваться не стоит, ещё вся жизнь впереди и, кажется, она наконец счастливая».

Заполненный размышлениями, он сидел с всё ещё закрытыми глазами, не двигаясь. Наконец, дотронувшись рукой до губ, где совсем недавно оставила свой невидимый отпечаток его пассия, Грандз открыл глаза. Широкая и отчего-то тоскливая улыбка растекалась по его лицу. Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, оставив напоследок тёплый свет на рыжеватых облаках, что плывут где-то там вдали, подальше от наступающей темноты. Несколько минут Грандз наслаждался пейзажем и послевкусием сегодняшней встречи, что останется в его памяти и сердце навсегда. И только когда света совсем не осталось на небе, Грандз тихо пошёл в свой номер, стараясь не будить тех, кто уже спит.

***

Зайдя в свой номер, он заметил, что друзья его уже спят, поэтому Грандз на цыпочках подошёл к своей кровати и, скинув с плеч невероятную усталость, лёг на кровать, закрыв глаза. Но мысли не покидали его голову, а потому он встал и подошёл окну, чтобы ещё немного обдумать сегодняшний день.

«Даже не верится, что это был я. Если бы я в начале учебного года узнал, что сегодня случится такое — ни за что бы в жизни не поверил. Но это случилось. Там в самом деле был я, это я сказал всё то, что сказал. Как же я рад, что смог измениться, что смог перестать бояться. Но я всё же вру — до сих пор страшно, и непонятно почему. Стоп, это Сэджа там идёт?»

Грандз увидел, как Сэджа вышла из здания, волнительно оглядываясь, и направилась в сторону леса, что был совсем рядом.

«Куда она пошла в такой час? Наверное, это не моё дело, но я всё же волнуюсь! Напишу ей, на всякий случай».

Грандз отправил ей незамысловатое сообщение, но Сэджа продолжала идти, не доставая из кармана телефон — сообщение она так и не прочитала.

«Может, стоит пойти за ней? Хотя что может случится? Животных опасных здесь не водится, Сэджа сама не глупая, наверняка знает, что делает…»

Грандз сжал руку в кулак, провожая Сэджу взглядом. Столько мыслей наполняло его, так сильно он боялся потерять всё то, что успел получить, но... почему-то он надеялся, что всё будет хорошо — и не просто так. А что может случится?

Наконец, взвесив в своей голове варианты, он решил ничего не делать. Решится на это было сложно, но, проведя дыхательную тренировку, он всё-таки успокоил часть своих сомнений, однако уснуть было сложно — сложно было перестать думать о ней, о сегодняшнем вечере и о том, куда же она ушла.

***

Утро

Проснувшись от шума в коридоре, Грандз быстро поднялся и, слегка протерев глаза, вышел из номера.

— Что случилось? — спросил он у учителя, что волнительно разговаривала с его одноклассницами.

— Сэджа из своего номера пропала. Ты случайно не в курсе, где она?

— В каком смысле… пропала?.. — раскрыв глаза от шока, Грандз уже всеми мыслями винил себя в неизвестно чём. — Как… Когда?

— Не знаю. В номере её нет, нигде нет, на звонки не отвечает, никто её не видел. Всегда от неё проблемы!

— Она, должно быть... в лесу заблудилась, — с оставшейся каплей надежды, в тряске от нервов, пробормотал Грандз.

— В лесу? Который здесь? Что она там делает? — тревожно спрашивала учитель.

— Она вчера ночью… в лес пошла, — коротко отвечал он.

— Что? Зачем? Почему ты ничего мне не сказал?

— Я… я… я…

— Сейчас лучше о другом думать! Надо идти искать её! — прокричала Ванда. — Пойдёмте скорее, учитель!

Позвонив в спасательные службы, учителя, не дожидаясь их, быстро собрали добровольцев, разбив всех на группы, и отправились в лес на поиски пропавшей. Грандз без сомнений был среди одной из поисковых групп, которая состояла из него, одного из учителей и ещё пары ребят.

Лес был не слишком густым, но люди всё равно редко сюда ходили — протоптанных дорожек почти не было, поэтому приходилось с усилиями проходить по пересечённой местности. Грандз как можно внимательнее осматривался, постоянно проверяя телефон на возможный звонок или сообщение от Сэджи. Его группа шла медленно, постоянно выкрикивая имя пропавшей, тщательно осматривая местность. Через несколько десятков минут бесполезного хождения по лесу, в которым не было ни одного намёка на следы нахождения здесь Сэджи, группа Грандза дошла до крутого склона вниз. Ещё некоторое время они шли вдоль недо, не находя возможности спустится вниз, как вдруг Грандз увидел странные следы, словно кто-то скатился вниз отсюда. Страшные мысли мгновенно наполнили его голову, но проверить свои догадки мешали ветки множества деревьев, что закрывали обзор — след уводил вниз, а его конца не было видно. Грандз сразу указал учителю на это, предложив поскорее спуститься вниз. Группа быстро стала искать обход с более пологим спуском.

«Что, если это её следы? Если это она скатилась вниз? Вдруг она сильно поранилась? Вдруг она всю ночь пролежала там, внизу? Надо побыстрее идти, ей точно очень холодно и голодно! Быстрее! Всё из-за меня!»

Наконец, путь был найден и группа, спустившись, стала искать следы Сэджи.

— Кажется, там что-то есть! — прокричала учитель, показывая пальцем вперёд, к выпирающему из-под земли большому камню, что расположился прямо у склона. Подбежав, учитель закрыла ладонью глаза Грандза, прижимая его локтём к себе, волнительно сказав: «Тебе лучше этого не видеть», и, махая свободной рукой, велела остальным тоже отвернуться. Не успев ничего увидеть, он стал вырываться. Остальные ребята с вытаращенными глазами с ужасом смотрели именно туда. Грандз силой смог вырваться из хватки учителя и увидел. Её. И кровь. Много засохшей крови. Её окровавленную голову и спокойное, безмятежное лицо.

— Сэ… джа…

Где-то далеко

Сотру ладони в кровь,

Потру следы на шее.

Ночью буду вновь

В свете звёзд потерян.

***

Некоторое количество времени после поездки. Перемена. В классе

Он сидел за партой, согнувшись, держась руками за голову, опираясь локтями на стол. Сидел он тихо и молча. Ни до кого ему дела не было, никому не было дела до него. На уроках она стал ещё тише, чем прежде, на переменах реже общался со знакомыми. Пустым взглядом он сверлил парту. И так каждый день. Сегодня отверстия в столе стали почти сквозными.

— Скучаешь? — неожиданно спросил его Павеш, что как обычно сидел на парте перед ним со своим обычным, спокойным лицом. Стоит сказать, что сегодня его лицо было ещё более тяжёлое, чем обычно, словно на носу висит огромный груз и тянет всю физиономию вниз.

В ответ, он лишь слегка приподнял голову и злобно исподлобья смотрел Павешу в глаза, давая понять, что ему не рады, а особенно его вопросу.

— Перед смертью не надышишься. Я тебя понимаю: что бы ты не делал, всё равно бы ску…

Перебив Павеша, он вдруг резко вскочил с места и взял его за воротник обеими руками, несильно, но уверенно, опустив его голову вниз, чтобы встретиться взглядами.

— Слушай, — наконец заговорил Грандз. — Твои дебильные фразочки сейчас совсем не к месту. Мог бы ты в контексте быть? — договорил он и отпустил Павеша, который, в свою очередь, совсем не испугался — словно знал, что так и будет.

— Вот ты и нарушил тишину эфира. Это хорошо, — по-дурацки на секунду ухмыльнулся он. Грандзу эта улыбка что-то напомнила, и лицо его сделалось злобным, а эмоции всё пуще и пуще наполняли его, что в скором времени могло привести к конкретному извержению.

— Возможно, мне тебя никогда не понять, но я прекрасно знаю, что у тебя на душе, — продолжал говорить Павеш, смотря на свои болтающиеся ноги.

Грандз терпеливо молчал, пока его гнев медленно нарастал. Павеш перевёл взгляд на него, а спустя несколько секунд резко вскочил с парты, помахав Грандзу рукой, и ушёл к своему месту. Тот, в свою очередь, опять поник головой, погружённый в свои мысли.

***

Завтра. Перемена

Грандз, обдумав за день произошедшее, решил подойти к Павешу и о чём-то поговорить.

— Слушай, прости меня. Я слегка вспылил, — начал он.

— Не за что извиняться. Ты ничего плохого и не сделал. — спокойно ответил Павеш.

— Тебя не смущает даже то, что я схватил тебя и был готов вмазать?

— За дело же. Вот мне и не на что обижаться, — разводя руками, сказал он.

— Странный ты какой-то.

— Я бы сказал добрый, — уверенно подметил довольный Павеш.

— Ага, и на эту твою доброту порой смотреть противно. Почему ты ко всем всегда такой добрый? Я это не только про вчера, а про вообще всё.

— А разве есть смысл быть недобрым?

— Ты бы хоть раз о себе подумал.

— Всё, что я делаю, так это о себе и думаю. В остальное время стараюсь помогать остальным.

— Со стороны так не кажется. Создаётся ощущение, что ты себя ненавидишь и никогда не жалеешь.

— Я всё же надеюсь, что люблю себя. Зная, что никто тебя на самом деле не любит, нужно хотя бы самому себя ценить и жалеть — это и спасает, да и легче, чем ждать чего-то от других. Поэтому я и люблю свою доброту. Самому себя легче принять, когда понимаешь, что делаешь всё возможное, чтобы всем было хорошо. Уже не так нужно чужое одобрение, когда лучше уже не сможешь — зато совесть чиста. Когда самоотдача до такой степени, что от себя ничего не остаётся.

— Неужели тебя устраивает самоуничтожение? Мысль о том, что ты молодец, настолько тебя мотивирует?

— Кто знает. Я просто процитировал одного хорошего человека, — сказал он, с грустью посмотрев в окно. — Тебе со стороны виднее, не так ли?

— Одного хорошего человека?

— Именно. Настолько, видать, хорошего, что в нашем мире её попросту не существует.

— Каждый раз я понимаю тебя всё меньше и меньше. Если ты её процитировал, значит, она существует? Или я не прав?

— Для тебя она существует, для меня — нет.

— Ты вообще умеешь разговаривать как человек?

— Я же человек, а это значит, что разговариваю я как человек.

***

Очередной день в школе. Перемена

Павеш в своей привычной манере сидел у открытого окна на широком подоконнике, держа руку на колене, пальцы которой словно держали воображаемую сигарету. Смотря на облака, он не сразу заметил, что рядом сидит Грандз, пытающийся разглядеть на небе то, что так ясно видит Павеш.

— Тихо здесь… — спокойно начал загадочный парень у окна. — Слышишь? — обращался он к Грандзу.

— Что слышу? — недоуменно спрашивал он.

— Звёзды.

— В смысле?

— Хм, — ухмыльнулся Павеш. — Неважно.

— Сейчас так-то день. И как вообще можно слышать звёзды?

— Лишь тишина. Спокойствие. Ни слова. Тьма — мой свет. От счастья плачу снова. От пустоты совсем не льются слёзы. И в этой тишине прекрасно слышно звёзды, — продолжая смотреть на небо, воодушевлённо, но с грустью говорил Павеш.

— Если ты это просто зарифмуешь, то смысла больше не появится.

— Ты действительно так думаешь? Ну что ж. Только от тебя зависит, есть ли здесь смысл или нет.

— От меня? Так не я же это сказал. Ты должен о смысле говорить, но никак уж не я.

— Знаешь, может ты и прав, но я вообще не ищу смысл. Я ищу чувства.

— Чувства?

— Да. Неважно, насколько гениально написано произведение, насколько сложные слова и конструкции используются. Если они могут задеть чувства, то произведение можно назвать шедевром. А чем более оно задевает душу, тем более чудесным оно является.

— Звучит красиво и непонятно. Как сказал бы ты, «может, ты и прав».

— Это вряд ли. Нет в этом мире правых хоть в чём-то. Все мы с рождения слепы и неправы. И даже в этом я неправ.

«Что Павеш вообще несёт? Не понимаю, о чём он говорит, но чем дальше я продолжаю этот разговор, тем дискомфортнее и страннее мне становится».

К счастью, звонок на урок спасает недалёкого Грандза от страшного потока сознания Павеша.

Урок для Гэра проходит так же, как и любой другой до этого, но с одним нюансом. Он всё также сидит и смотрит в одну точку, только теперь там нет её.

«Нет её здесь. Она испарилась, как только рассказала о своих страхах мне, словно призрак, который наконец упокоился с миром, исполнив то, о чём мечтал всю жизнь. А мне что делать здесь? Я теперь навсегда буду на этой планете, неспособный сделать то, что хочу — Сэджи ведь больше нет здесь. В последний раз она улыбалась мне. В последний раз плакала. В последний раз она поцеловала меня. Я всё помню, а потому никогда не упокоюсь. Почему я её не остановил тогда? Почему не позвал, не позвонил? Думал: «А что страшного может случится?» Как в том военном романе, мол, это другие умирают, а я буду жить и жить. Так и вышло. Я живу, а умерла она — не я. И думаю только об этом, что мне будет очень плохо. Она, там, наверное, счастлива — ей больше не придётся страдать, бояться. А я продолжаю думать об этом, будто злясь на то, что она оставила меня. Что не так со мной? Можно же быть хотя бы немного меньшим эгоистом. Или нельзя… Кто бы мне сказал…»

***

Очередное утро после

«Дорога к школе как всегда коротка. Десять минут — не больше. Она похожа на жизнь. Пока идёшь, от скуки считаешь каждый свой шаг: раз, два, раз, два, раз, два… И вроде шаги короткие, быстрые, но такие монотонные и безразличные — от них так и тянет зевать. Раз, два. А небо… Смотрит на тебя родительским взором и молчит. Оно так никогда и не проронит ни слова, оставляя всю работу совести. Раз, два. Такая долгая дорога до школы. Десять минут! За это время можно успеть полюбить, помечтать, разочароваться, расплакаться и снова начать думать о любви. Раз, два. Кажется, что путь длится вечность. Как можно поверить, что делал так уже десять лет, по пять дней в неделю? Раз, два. Считать замучаешься, сколько же времени потратил на эту невозможно одинокою и серую дорогу до школы, а ведь в самом деле уже прожил все эти дни. Прожил каждый из этих дней. Раз, два. Раньше этот променад не казался таким уж и долгим. Раз, два. Всего-то десять минут! С радостью находил время, чтобы идти туда, чтобы общаться с людьми, которых забудешь за те же десять минут, пока идёшь обратно. Раз, два. Тогда уже будешь думать не о них, а о себе, о своих домашних делах. Раз, два. И зачем же было тратить своё драгоценное время на всё то, что было до этого? Разве оно того стоило, если всё равно, только выйдя из школы, эти пустые разговоры, невесёлые шутки, нежные чувства и недосказанные слова улетят навсегда на суд к предательски молчащему небу — дома это всё забудется навсегда. Раз, два. Всё ещё дорога к школе. Только теперь девять минут. Девять долгих минут по пути к недокрашенному хмурому зданию, что хранило в себе воспоминания гораздо лучше, чем те, кто их воссоздавал. Школа не считала шаги. Она мирно слушала и откладывала счастливые воспоминания на завтра, чтобы, пока их нет на самом деле, радоваться. Раз, два. Может, это и к лучшему. Пока она хранит, откладывает — те, кто идут, живут по-настоящему. Они разговаривают на самом деле, переживают, отдают всего себя общению с людьми, с которыми, может, больше не будут общаться. Даже звучит нудно — каждый раз пересказывать одни и те же истории про себя только лишь потому, что познакомился с новым человеком. А они ведь продолжают этим заниматься. Каждый раз. Всё снова и снова. До самой смерти. Безумие, не так ли? Раз, два. А небо всё смотрит. Так неуютно под ним. Всё время приходит чувство, что за тобой наблюдают. Сильнее обостряется чувство стыда за свои проступки, которые это подлое небо видело в самых деталях, оно знает, как поступил, о чём думал. Всё знает. И молчит. Не высказывает никакой оценки. Сам уже всё додумываешь. Чувствуется, что негодует оно. Но какое вообще дело, что этому далёкому небу кажется? Не пошло бы оно к чертям подальше? Не оно живёт эту жизнь, так пущай и не судит. Раз, два. Восемь минут. Ещё идти и идти. Если так подумать, то, в самом деле, ещё не начинал идти. Действительно, не прошёл и метра! В моменте, то есть в сейчас, ничего не происходит, а за жизнь — столько событий и воспоминаний. Раз, два. Шёл до школы уже тысячи раз. Тысячи раз проживал эти десять минут. Но ни один из них не запомнится, ведь это так скучно: раз, два, раз, два, раз, два… а влюбиться по-настоящему так и не вышло — это-то и запомнится, хотя и не было ни разу. Как это так? Раз, два. Дальше и дальше. Всё дальше и дальше от дома. И всё ближе и ближе к школе. Расстояние и уменьшается, и увеличивается, но остаётся одинаковым — как можем хоть что изменить в этом необъятном мире? Никуда не сдвигаемся, всю жизнь топчемся на месте, хотя вечно идём куда-то. Сейчас, например, в школу. Через несколько часов — домой. Расстояния будут уменьшаться, увеличиваться, но не изменяться. Будем всё там же, где и умерли. Раз, два. Семь минут. Раз, два. Каждый раз «раз, два». Как же это всё ещё не наскучило? Почему бы не лечь прямо здесь и оставить все заботы на радость тем, кто действительно хочет идти? Остаться на этой беззаботной траве, и играть в гляделки с небом — что б ему неладно было. Может, поймёт, каково приходится на земле под его взором. Раз, два. Кажется, если долго смотреть на небо — можно освободиться от его пагубного воздействия и жить так, как живётся. Но почему-то так сильно болят глаза, когда смотришь на него. Раз, два. Если идти, то рано или поздно придёшь, но туда ли идём? Может, мечты в другой стороне? Не пора ль свернуть? Или всё же там, куда направляемся? Где же они? Они существуют? Ещё хочется верить во что-то после всего того, что произошло? Уже так не кажется. И пускай. Раз, два. Шесть минут. Интересно, думает ли улитка о том, куда она ползёт? Сколько времени на это потратила и потратит? Представляется ли ей, что однажды она уже не сможет ползти, и все эти трудности покажутся мелочью, когда более не сможешь делать ничего, кроме того, как смотреть сверху на этих ещё живых мечтательных людей и улиток, которые ползут куда-то, живут зачем-то, и думают о чём-то, потому что могут ползти, жить, думать. Раз, два. Пять минут. Листья… Такие странные сущности. Вроде живые, а вроде и нет. Они дышат, питаются, любуются солнечным светом, любят греться в его тепле. Но почти всегда молчат. Только на ветру порой втихомолку выругиваются, ибо любят спокойствие. Раз, два. Листья похожи на маленьких птиц. Вылупляясь, они медленно растут. Любуясь солнцем, понемногу зеленеют, чтобы в конце концов, только познав эту жизнь, упасть на земь, перед самым холодом, чтобы медленно гнить в гнетущем бытие, дабы стать пищей для новых листьев. Меня бы это не успокаивало. Раз, два. Неужели приятно жить с мыслью, что мы существуем только для того, чтобы хорошо жилось тем, кто будет после нас? А они будут жить для тех, кто после них. И так вечность. По кругу. И со стороны — нет смысла этому балагану, мы просто теряем время. Но всё ещё хочется оставить после себя хоть что-то, чтобы кто-то помнил, что перед ними тоже были те, кто чувствовал. Раз, два. Четыре минуты. Интересно, что такое любовь? Постоянно говорим, что любим что-то или кого-то, несмотря на то, что готовы бросить это в костёр, как только сможем убедить себя, что оно более недостойно любви. Раз, два. Говорят же, что любовь — нечто чистое, почти божественное, но тогда почему любим за что-то? За то, какой же прекрасный это человек, какой приятный, красивый или умный. Или же за то, что человек любит в ответ. Можно ли назвать это любовью? Не знаю. Хочется верить, что в самом деле любил её — ведь хотел спасти, хотел дать ей то, чего она так долго желала и чего по-настоящему заслужила. Но почему же так хотел этого? Чтобы любили в ответ? Раз, два. Всегда рядом с любовью стоит эгоизм. Он так и ждёт, чтобы сеять сомнения в нас, чтобы перестали любить. Стоит лишь перестать его слушать. Раз, два. Эх, всё-таки ненавижу это чувство — любовь. И вот опять — почему же ненавижу его? Потому что не понимаю. Справедливо ли за это ненавидеть? Никогда. Раз, два. Три минуты. Вспомнил ту осень:. Мёртвые листья под ногами страшно хрустят. Словно я тут главный и имел право передавить всех их, но ради чего? Неужели заслужили они это? Эти ещё недавно зелёные и живые листья тоже хотели жить, но столкнулись с жизнью и упали на земь, помрачнев. Они вряд ли хотели этого или даже думали о подобном — нельзя же в самом деле думать, что когда-нибудь возможно перестать мыслить и жить — бред! Раз, два. Но всё равно шёл дальше, всё продолжал давить эти листья, рвать их мысами ног, ломать тонкие веточки, перерубать уже мёртвые ткани. Если вот так вот взять один в руку и посмотреть сквозь него на солнце, то покажется, что видишь целый мир — видишь его как чистый лист. С ним всё понятно! — думается, но что же находится глубже, в тени его сосудов? Неизведанная тьма, что готова поглотить весь мир, но остаётся внутри крохотный силами листа, пусть уже и мёртвого. Помню я ту осень. Ужасно помню. Раз, два. Две минуты. А снег… Зачем каждый год приходит? Если же так сильно скучает, то почему бы не уходить от нас вовсе? Наскучивает с нами? Никак не понять этот снег. Похож он на нас — кажемся большим и дружным чистым сугробом. И даже если копнуть немного глубже, неважно где — всё равно снег. И только когда всё растает, можно увидеть, какой шлак на самом-то деле был там, аж пить страшно! И вот по одному насыпаемся с неба — красивые и уникальные снежинки, двух одинаковых нет на всём свете, а посмотришь — всё равно снег. Всё тот же унылый белый снег, что так однообразно застилает поля, чтобы опять уйти. И почему ему только становится скучно? Раз, два. Снежинки не меняются, но в один момент станет неуютно. Как же это странно! Раз, два. Одна минута. А теперь уже теплеет и теплеет. Но внутри ещё холодно. И пусто. Раз, два. Скоро мой путь завершится, начнётся новый. Закончится и он, да и повторится вновь. Так когда умирать? Никогда на намечу путь на смерть, но умру же когда-то, как она. И всё же так я по ней скучаю. Я не успел понять её, не успел выслушать всё, что она хотела сказать. Так почему решила уйти? Она наметила себе путь на смерть или это просто злая шутка, ещё и надо мной? Настолько просто ты, небо, разбрасываешься жизнью, лишь бы только наказать простого человека, что только успел вдохнуть радость — хоть когда. Раз, два. Тебе, наверное, просто делать это — как будто кто может тебя осудить, так и не за что — твои мы дети и должны молчать перед тобой в бессилии. Только и хочется попросить пощады, лишь бы дожить до завтра, дожить до счастья. А зачем? Раз, два. Ворота школы уже ржавые. Краска отходит от стен. Всё умирает слишком быстро. Раз, два. Ступеньки, словно в небеса. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Двери. Раз, два… Тихий… конец… и начало».

Погружённый в мысли, он, не осознавая, целенаправленно шёл к одному месту, к одному человеку, чтобы узнать, как справится с этой бурей в голове.

— Привет, Павеш, — сказал безэмоционально Грандз, протягивая ему руку.

— И тебе привет, — улыбаясь, отвечал на приветствие он. — Спросить что хотел? — словно зная будущее, спросил Павеш.

— Ты задумывался когда-нибудь о любви — что это такое?

— Конечно, — без секунды сомнения сказал он. Словно только что об этом и размышлял. — Мне кажется, что любовь — нечто гораздо более безразличное, чем нам говорят, даже чем мы сами чувствуем. Вижу по твоему лицу немой вопрос — согласен, звучит странно, — задумавшись, Павеш повернулся в сторону открытого окна. — Раньше я думал, что любовь всегда чиста. Когда слушал истории друзей, которые наплюют на чужие чувства — всегда тяжело на душе. Даже если знал, что те люди, что рассказывали о своих чувствах, худшие на свете и совсем не стоят ничьего времени. Всё равно хотел верить, что любовь — что-то святое, возвышенное. Но сейчас… я убеждён в обратном. Вот скажи мне, если тебе случайный человек скажет гадость, как ты отреагируешь?

— Отвечу, либо гадостью, либо силой. Есть ещё третий вариант — проигнорировать.

— А если гадость тебе сказала бы Сэджа?

Грандз резко помутнел. Сначала от упоминания её, потом от сути вопроса.

— Не могу себе представить, чтобы она могла подобное сказать.

— Вот понимаешь, тебе сразу неприятно стало, только лишь от этой мысли, — Павеш посмотрел на него. — Это последствие влюблённости — не любви — люди пытаются говорить друг другу только хорошее, произвести впечатление, казаться небезразличными. А если кто из них скажет что плохого в адрес другого, то сразу воспринимается это в штыки, даже если гадость эта справедливая — всё потому, что ты-то только хорошее делаешь, и хочешь того же, а тебе — раз! и гадость. Вот ещё что бывает: слушаешь, как возлюбленная рассказывает, как хорошо провела где-то время. И тебе на душе плохо, и даже не потому, что она была с другими, а потому, что не с тобой. А на самом деле нужно радоваться за человека! Или вот другое: фраза «люблю человека за то, какой он есть…» Люди вечно так говорят, но никто по правде не готов на такое. Как только человек измениться хоть немного, даже если он всё ещё остаётся собой — просто среда заставляет его измениться — приходит время для расставаний. Тогда зачем было из себя строить любящего?.. Все мы такие эгоисты, которые так и не смогут достичь настоящей любви…

— А настоящая любовь для тебя — она какая?

— Она более нейтральная, я так думаю. Слова проникают внутрь любящих людей без фильтров хорошего и плохого — это же просто слова, как они могут нести добро или зло? Люди оттого и любящие, что могут говорить друг другу то, о чём думают, то бишь быть собой, даже если у них на уме одни гадости — лишь бы только искренне, от всего сердца, и всё равно продолжать любить.

— Это уже звучит как сумасшествие, не кажется тебе?

— Да, кажется. Если тот, кого ты любишь, тебя обижает — словами или как-то физически — то любой адекватный человек скажет тебе: «Беги от него! Всё повторится вновь! Это его настоящая сущность!» — по-актёрски обыгрывая, махал руками Павеш. — Тогда можно ли говорить, что между ними была настоящая любовь? Понимаю, что это больше походит на рекламу абьюзивных отношений, но… Хочется верить, что в этом мире осталось хоть что святое, и мы хоть когда сможем довериться друг другу, убрать эти мешающие счастливо жить рациональные мысли о своей выгоде, о возможных потерях, не думать о том, а заденут ли твоё ненасытное эго, чтобы в конце концов полюбить по-настоящему, чтобы сделаться счастливыми.

— Боюсь, это утопия. Люди не способны на подобное, — горько заверил Грандз.

— Ты можешь готовиться к худшему, а я буду верить и надеяться — и надежду у меня никто не отнимет.

***

Где-то далеко

— А можешь ещё свои стихи прочитать? — заинтересованно просил Грандз, облокотившись о перила, что стояли на краю холма. Отсюда открывался отличный вид на шумный город, на одинокий парк, что уже давно не видел их вместе, и глухой лес неподалёку. И небо. Чудесное небо, что давно уже съело весь свет, озаряя окрестности тьмою и звуками надоедливых насекомых.

— Конечно. Сейчас вспомню один. Кхм-кхм.

Звенит ночами тишина.

И слепят тьмою огоньки.

К тебе остался только шаг,

Но я бегу в перегонки.

Неведомо мне ожиданье,

Я всё бегу куда-то вдаль.

И движим самопожиранием.

Как же мне себя не жаль?

А потому прилёг на миг.

Вспомнил я деньки в тепле.

Вспомнил твой чудесный лик,

Но оттого в душе поник.

Останусь здесь, где нет дорог.

Я однажды был здесь создан.

Вчера себе хоть не помог —

Сегодня снова слышу звёзды, — с небольшой экспрессией прочитал он, точно так же как и Грандз опираясь на перила.

— Красивые строчки. Я бы так никогда не смог. Даже не представляю, как это.

— И не надо. Это… многого стоит.

— А ты расскажи. Мне интересно, правда.

— Боль, — после небольшой паузы начал он. — Это всё боль. Я пишу эти стихи, и никто, кто их читает, слушает, не представляет, сколько нужно перенести страданий, чтобы это написать. Сколько боли, сожалений, утрат…

«Взгляд у него ещё тяжелее, чем обычно».

— И мне так больно! — тихо сказал он. — И никто не пытается понять, помочь. Да и мне самому не хочется. Хочется, чтобы она! — делая особый акцент на «она», говорил Павеш. — Она пыталась мне помочь, понять! Та, кому посвящены все эти стихи… Я вот на тебя ору, хотя сам ничем не отличаюсь… слушаю все эти песни… и даже не представляю, сколько боли пришлось перенести тем, кто это написал. Просто потому, что не могу чувствовать то, что чувствовали они. Сколько боли уже утекло за всю жизнь человечества! Столько эмоций я могу услышать, прочитать, нажав несколько кнопок. По ту сторону, там такие же люди, как и я. У них та же трагедия. Все мы одинаковы. Все мы одинаково близки! Близки из-за страданий! А я… А я… А я! А я чувствую себя таким одиноким! Я так устал от всего этого! От себя! Зачем я продолжаю страдать? Вокруг меня столько хороших людей, а я всё не могу просить о помощи. Даже зная, что они помогут. Ведь я тоже всех выручаю постоянно. Но я всё равно не прошу помощи! Потому что… Я хочу помощи только от неё… Я хочу только её… Хочу думать только о ней, хочу чувствовать только из-за неё, только её… Хочу… Освободиться от этого… Всё равно мы не сможем уже быть вместе… И зачем мне это всё тогда?

— А ты попробуй поговорить с ней… — неловко вставил Грандз.

— Я пробовал… Она и так уже всё знает. Она знает всё! Как я тут страдаю! Что я к ней чувствую! Она вроде и пытается помочь, но не помогает! Она ничего не чувствует… делает вид, что всех любит… Но она… она любит только себя… А я… рядом с ней… так и остался… одиноким…

«Было чувство, что он сейчас расплачется. Так сильно хочется ему помочь, поддержать. Опять это чувство… Но на душе у него такая тьма, которую ни одна в мире звезда осветить не сможет. Хотя есть одна… Она».

Оставляя позади

Продолжу я водить глазами

И буду снова, вновь и вновь,

Оставив всю печаль за нами,

На небесах искать любовь!

***

Где-то далеко

Очередная тёмная ночь. Тот же холм, те же перила. То же грустное, затянутое облаками небо. И только усталый огонёк у рта Павеша нарушает эту тишину.

— Тихо так. Кажется, отсюда слышно звёзды, — устало сказал он, медленно, с наслаждением затягивая дым, покашливая.

— Я не знал, что ты куришь.

— Недавно только начал. Всегда хотелось попробовать.

— А почему?..

«Я знал почему, но решил спросить, сам не зная зачем».

— Да уже как будто плевать на всё.

Тяжело вздохнув, еле способный вынести эту ношу, Грандз попросил у Павеша огоньку:

— Дай мне тоже.

— Не-а. Знаешь, я верю, у тебя всё ещё будет. Ты же хочешь здоровых детей?

— А почему у тебя будет не так? Почему ТЫ так безнадёжен? — искренне спрашивал Грандз, повысив голос.

— Потому что мне от этой жизни нужно было только одно. Но оно уже никогда не сбудется.

Павеш смотрел куда-то вдаль. То ли на небо, то ли в пустоту. Он каждый раз вздыхал с тяжестью, попутно вдыхая горький дым.

— Я устал. Очень сильно устал, — после очередного выдоха продолжил он. — Сам не понимаю, что происходит. Вроде всё должно быть хорошо. У меня действительно всё хорошо. Хорошая семья, большие перспективы. И с людьми мне везёт, вокруг только хорошие. Везёт во всём. Кроме этого одного, что мне нужно было больше всего… Я устал, — сказал он с двойной порцией грусти и тяжести, поникнув головой. После чего на секунду посмотрел на Грандза, разделяя эту горечь с ним, чтобы затем вновь отвернутся, смотря на небо. — Я не могу ни на кого опереться. На себя в том числе. Я не уверен, насколько она могла бы быть моей опорой. Но я просто хочу, чтобы упав, я попал в её объятия. Я хочу сильно выдохнуть и расплакаться, зная, что больше не надо тратить силы на то, чтобы стоять. Зная, что я могу отдохнуть… Но её нигде нет.

«Он уже плачет»

— Мне некуда падать. Только если в пустоту. Но даже туда я не смог уйти. Не смог…

— Не смог? — недоумённо и волнительно спросил Грандз.

«В слезах он уже совсем забыл про меня и, несмотря на то, что говорил он тихо, было слышно, как кричит его душа. Он смотрел не на меня, а на по-прежнему облачное, беззвёздное ночное небо, словно обращаясь к нему».

— И я даже не знаю, рад я этому или нет. Ведь тебя всё равно нигде не будет. Всё равно тебя нигде не найду. Даже если ты будешь передо мной — я всё равно! тебя не найду. Потому что ты не хочешь быть найденной… мною… Нигде не смогу найти. Нигде. И буду вечно я плакать. Вечно… Ведь, быть может, я даже не тебя ищу. Но… я хочу верить, что тебя. Хочу верить, что я смогу найти… тебя! А не свою смерть. Но к смерти я всё равно был ближе, чем к тебе… Пожалуйста! Я тебя прошу! Будь найдена мною! — раскрыв руки, молил Павеш у неба. Не выдержав его молчания, он опустил их, повиснув на перилах. — Но остаётся лишь вечная ночь. Ночь, в которой я так и не смогу тебя найти…

Он так сильно рыдал, что даже Грандз, не заметив, начал плакать. От боли. От его боли. От своей боли. Было невозможно смотреть на него без слёз. Захлёбываясь, Павеш продолжал:

— Тогда я рыдал, радовался, грустил, тосковал, скучал, любил, хотел тепла, хотел её поближе узнать, хотел, чтобы она пыталась узнать меня, чтобы грустила, скучала по мне, любила, чтобы чувствовала, чтобы чувствовал я. Но это всё закончилось. Всё иссякло. Не только чувства к ней. Всё утекло. Больше нет никаких чувств, ни-че-го. Даже то, что я сейчас плачу — оно всё пустое, по привычке, потому что когда думал о таком — я плакал от чувств. А сейчас… Я уже истратил всё, пока писал свои поганые стихи, они вытянули из меня всё моё живое… Сейчас уже нет ничего! Я… я пустой.

Грандз повернул его к себе и посмотрел в глаза, в которых не смог ничего увидеть — лишь пустоту и потерянность. Пустоту, из которой доносятся звуки ужаса. Павеш продолжал рыдать, но теперь смотря на него. Грандз обнял его. Так крепко, как только смог.

«Я знаю, что это не избавит тебя от боли, не утешит. Потому что, как ты сам и говорил, не нужен тебе никто, кроме её. Но я просто хочу спасти тебя, зная, что это невозможно. Хочу, чтобы ты знал, что я рядом. Что есть кто-то, кому ты дорог. Может быть, ещё удастся спасти эту несчастную душу».

— Прости. Это всё равно не поможет, — Говорил он сквозь слёзы и всхлипы.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы ты жил, — жалостливо сказал Павеш.

— Я тоже хочу, чтобы ты жил! Поверь мне, Павеш! Живи, пожалуйста!

— Мне не мила эта пустая жизнь. Она не нужна мне. И я ей не нужен.

— Ты нужен мне! Своей семье!

— Прости, но я слишком прогнивший и эгоистичный человек. Я знаю, что есть те, кому я дорог, но мне всё равно. Мне всё равно важна только она. И это просто ужасно. Насколько же я эгоистичен… Я готов бросить тебя, свою мать, отца… Я знаю, что вы будете плакать, что вам будет плохо. Но меня это уже не беспокоит. И не беспокоило в тот раз… Я врал тебе. Про свою доброту. Если мне настолько наплевать на тебя… Прости меня, пожалуйста…

«В его глазах что-то появилось. Кажется, это была…»

— Прости, но я не могу ничего изменить. Тебе пора идти. Иди, счастье ещё будет, Грандз.

— Я не хочу тебя здесь оставлять одного.

— Я и так здесь один. Прошу, иди. Оставь меня здесь, оставь Сэджу. Оставь все сожаления и иди дальше. Ты стоишь того, чтобы жить, просто потому, что ты родился на этот свет.

— Почему ты не слышишь сам себя? Почему ТЫ себя не любишь, если тоже достоин этого, ровно как и я?! Ты же сам мне говорил, что любишь! Что никто не сможет отобрать твою надежду!

— Я слышу себя. Но в своих словах тогда я ошибся. Я по определению не могу любить себя. Если бы мог, то не искал бы спасения в других, и жил бы счастливо. Но я всё продолжаю умирать… Хватит пытаться хвататься за это. Я того не стою.

— Я не хочу ещё раз терять кого-то близкого.

«И вновь я думаю только о себе, какого будет мне без него…»

— Знаю. Это всегда тяжело. Но… такова жизнь, не так ли?

Облака медленно уплывают вдаль. Неспешно и беспечно. Уходя, они дают возможность незначительному свету ворваться в этот мир — наконец показали свои огоньки хоть и тусклые, но звёзды.

— Почему ты улыбаешься?..

— Мне уже не страшно. Это хорошо… Живых любить надо. Так люби!

«Мне было уже нечего говорить. Видимо, действительно пора прощаться».

— Что я могу сделать для тебя напоследок, Павеш?

— Помни обо мне. Вспоминай не со слезами, а с мыслями, что жизнь стоит того, чтобы жить, хоть я так и не смог ответить, почему. Вот тебе мой дневник, — он достал из сумки небольшой зелёный блокнот с ярко-красной закладкой где-то в центре и протянул Грандзу. — Может быть, ты увидишь интересные мысли. Может, увидишь свои. Может, узнаешь кого-то. Если тебе будет смешно с записей — смейся. Будет грустно — поплачь. Ты не должен делать вид, что всё хорошо или всё плохо. Просто чувствуй, что чувствуешь. И, кстати, не говори ничего Касне. Ей не стоит знать, что этот разговор был. А всё остальное она и так знает.

Лёгким движением руки он достал из кармана пачку, неаккуратно выбил из неё последнюю сигарету и закурил. С необычайной лёгкостью, он вдыхал и выдыхал, мирно улыбаясь с всё ещё влажными глазами. Он стоял перед перилами и вместе с Грандзом смотрел на небо. Впервые за долгое время оно наконец замолчало.

…

«Тишина... Кажется, что…»

— Отсюда наконец-то слышно звёзды… — улыбаясь, сказал Павеш. В первый раз звёзды так сияют перед ним. И, возможно, в последний. Именно поэтому он так рад.

«Теперь я понял, что же он имел в виду».

— Спасибо тебе, Павеш. Правда, спасибо. Ничего искреннее я выдать не могу, но спасибо.

— Не за что, — продолжая внимать небесам, сказал он.

— Прощай.

— Прощать не за что, — наконец повернувшись к Грандзу лицом, махая рукой, радостно говорил Павеш. — Пока!

«То была самая искренняя улыбка, которую я только видел на его грустном лице. Улыбка со слезами на глазах. Мне было тяжело. Но я развернулся. И ушёл… Ушёл, оставляя позади себя его, обречённого умереть в эту яркую, последнюю ночь».

…

Глубоко вдохнув, выдыхая маленькие табачные облачка, Павеш устало прошептал в воздух:

«Интересно, как же на самом деле?..»

Последний сон

Медленно открыв глаза, Грандз с тяжестью смотрел на знакомый потолок. Его голова, полная мыслей, параллельно обрабатывала всё то, что произошло вчера, и страшно гудела.

Тяжело вздыхая, Грандз продолжал смотреть вверх, пытаясь разузнать, почему этот потолок создаёт на душе такое странное чувство. Неспособный понять, он повернул голову вбок. В поле зрения попали часы — был поздний вечер, а если судить по освещению в комнате — тёмная ночь. Глаза его бегали по всей комнате и уже отошедшее ото сна сознание собрало всю картину — Грандз лежал в том самом номере. Он резко вскочил с кровати, тяжело дыша, не веря ни во что. Взяв телефон, он увидел дату — первый день классной поездки. Быстро открыв переписку с Седжей, он заметил последнее отправленное ей сообщение — то было предложение встретиться в коридоре. Грандз быстро подбежал к окну, пытаясь найти в списке контактов Сэджу, готовый звонить, но на улице он не увидел её. Он увидел Павеша, который, широко улыбаясь, махал ему.

«Павеш? Значит, это всё-таки был сон… Или нет? Или я сейчас сплю? Не понимаю, что происходит! Где Сэджа, почему он стоит тут и машет, и… куда он собрался?..»

— Павеш! Что происходит? — не думая ни о чём более, крикнул в окно Грандз.

— Кажется — чудо, — крикнул он в ответ, медленно шагая спиной в сторону леса.

— Стой, Павеш! Подожди! Ещё можно всё исправить!

— Ты прав! Так что напиши Сэдже. А вот мне пора идти! В этот раз всё будет по-другому! Всё в твоих руках, Грандз! Будь счастлив! — договорил он и, развернувшись, уверенно ушёл.

«Я не знаю, на самом ли деле это он — тот он, которого я знаю, или же мне просто приснилось всё это, но мне почему-то кажется, что эту заблудшую душу не получится спасти — он сам этого не захочет. Тогда следует послушаться его. Не знаю, что всё это значит, что может случится с Сэджей сейчас, но в этот раз нужно постараться сделать всё лучшим образом. Вдруг и вправду что-то может случится… Спасибо тебе, Павеш. Опять. Всей своей жизнью, всем своим счастьем я обязан тебе. Спасибо, что даёшь мне возможность быть счастливым, хотя бы в это время».

Грандз, нервничая, всё ещё ничего не осознавая, быстро набирает сообщение.

— Сэджа, ты сейчас чем занимаешься?

— Ты же не скажешь никому?

— Нет. Обещаю.

— Собиралась прогуляться здесь, в лесу. Обдумать всё, что случилось между нами, и что же я наговорила тебе и сделала…

— Давай лучше вместе обдумаем. Подожди меня. Не уходи, прошу.

— Но… мне всё ещё неловко видеть тебя… и страшно… не знаю…

— Мы всё равно рано или поздно увидимся. Так что давай сейчас опять на лоджии. Всё будет хорошо, не бойся.

…

— Хорошо.

«Спасибо этой жизни. Несмотря на всю жестокость мира, он почему-то дал мне второй шанс. Неужели я действительно достоин? Не верится. Такого не случается. Но чем бы то ни было — сон или галлюцинация — я должен воспользоваться шансом. Павеш… как же тебе было тяжело. И всё же ты решил помочь мне. Или не ты? Не знаю. Но всё же какой глубокой и обширной была твоя душа. Даже если это всё был сон… Нет. Улыбался он мне по-настоящему. Махал по-настоящему. И говорил те слова по-настоящему. Спасибо. Я буду помнить тебя вечность. Постараюсь как можно чаще слушать звёзды и вспоминать тебя с мыслью, что жизнь стоит того, чтобы жить. Даже если бы я не проснулся сейчас, а остался бы там, всё равно думал так же и продолжил жить. Но раз уж мне дали возможность, Сэджа…»

Открыв дверь, ведущую на лоджию, Грандз увидел её — живую и смущённо улыбающуюся.

«…давай насладимся ею по-максимуму».

— Тихо здесь… Слышишь? — обращался к Сэдже Грандз.

— Что слышу? — недоуменно спрашивала она.

— Звёзды.

— В смысле?

— Теперь

Лишь тишина, спокойствие. Ни слова.

Тьма — мой свет. От счастья плачу снова.

Поверь,

От пустоты совсем не льются слёзы.

И в этой тишине прекрасно слышно звёзды.

— У тебя от всего этого мозги поехали? Ты себя хорошо чувствуешь? — всё ещё недоумевала Сэджа, почёсывая за ухом.

— Хм, — ухмыльнулся Грандз. — Неважно.

***

Было холодно. Штаны давно промокли от влажной травы. Ноги переставлялись туда-сюда, не боясь скатиться вниз по склону, что был на крошечном от его ступней расстоянии. Усталая рука с тусклым огоньком между пальцев медленно петляла туда-сюда, то к небу, то к губам. Дым, невольно выходящий из его рта мелкими клубами поднимался к создателю.

«Получилось спасти его. Спасибо тебе, Грандз. Я рад, что ты смог, несмотря на потери, идти дальше, рад, что ты так отличаешься от меня».

Посмотрев на небо, он, вздохнув, с невероятной тоской, еле шепча, устало произнёс:

«Интересно… Как же на самом деле… …звучат звёзды?..»