Отрезанное ухо

Глава 1

— Видишь шрам? — говорил мне дед, показывая на тонкую белую полосу вокруг уха. Я кивал. — Это же мне в детстве брат мой отсёк во-о-от таким ножищем. Держалось прямо на сопле. Но я, не будь дураком, его обратно пришпандорил, рукой прижал, приросло обратно целёхонькое! Вишь? Ты, Шура, не будь, как отрезанное ухо!

Этот разговор повторялся почти каждый год, когда мы с дедом виделись на семейных посиделках. И всякий раз я терпеливо выслушивал историю про сей несчастный случай, кивал, а потом бежал дальше по своим детским делам. Но той зимой, когда мне стукнуло девять, я, неожиданно для себя самого, спросил:

— Что значит, не будь как отрезанное ухо?

Старик открыл рот, чтобы преподать мне наставление, как вдруг из соседней комнаты раздался голос другого моего деда, двоюродного:

— Михайло, етить твою налево! Где самогонка вся?

— Ты ж глаза разуй!

— На шо, на бутылку пустую?

Дед, который с ухом, устремился помочь ближнему, а я остался без разгадки. Надо сказать, что раньше она меня не беспокоила, но теперь, когда я её озвучил, мой мозг совершенно озадачился.

После того, как деды таки нашли запасной самогон, они уже были не в кондиции для бесед с детьми. Я так и не смог пристать к деду Михайле с вопросом, а потом все родственники разъехались по домам. Мы с мамой тоже. Я смотрел в окно электрички, за которым мелькали чёрно-белые деревья, и всё думал, что же значит — не будь как ухо?

В ту ночь я плохо спал, матрас был мне твёрдым камнем. Мне снился дед, который бегал за мной с во-о-от таким ножищем, потому что я выпил остатки его самогонки. На самом деле я, конечно, не пил, я её разлил случайно, а потом быстро затёр следы преступления. И, к слову, не так уж много её и было, на три пальца всего. Потом старый алкан превратился в огромное ухо, и я проснулся. В сердце моём горело твёрдое намерение узнать ответ.

Я подумал, что коллективный разум может мне помочь, и отправился во двор к друзьям. Те столпились вокруг чего-то... или кого-то? Я приблизился. Видимо, в тот день звёзды сошлись каким-то особенным образом, потому что среди пацанов была Машка.

Раньше я видел Машку только издали, когда она гуляла с родителями. Почему-то с девчонками в нашем дворе было негусто, вот у неё другой компании и не сложилось. А сегодня, надо же, пришла к нам.

Машка рассказывала пацанам, как ездила этим летом на юга. А те внимали с открытыми ртами, будто та не про Анапу рассказывает, а про Изумрудный Город какой-нибудь, или даже Диснейлэнд.

— Послушайте лучше вот что, — перебил я Машку и рассказал всем историю про дедово ухо, причём слово в слово. — Вот что это значит?

— Значит, слушай взрослых? — предположил Петька.

— Тогда он сказал бы «как с отрезанным ухом», а не «как ухо».

— Может, что-то про пиратов? Один пират одноногий, другой одноглазый, третий одноухий! — воскликнул Ромка.

— Да нет же...

— А давайте в пиратов играть?

Вот те и пообщался с коллективным разумом.

Машка тут же вызвалась быть капитаном.

— Не девчачье это дело, быть пиратом, — сказал я, всё ещё раздражённый фактом, что мозговой штурм свернулся. — И тем более капитаном.

— Докажи, — сказала Машка.

— А вот!

Я зачерпнул пригоршню снега и насыпал девчонке за шиворот. Та похлопала глазами, вдруг резко разревелась и убежала. Пацаны тут же начали меня журить, что обидел Машку. Ей-богу, как мама, бывает, меня пилит за недоеденный суп. А что я сделал-то? Их новая подружка не прошла посвящение в пираты. Снег — это вода, а вода — это море! Какой пират боится моря?

И вообще, у неё волосы глупо из-под шапки торчали.

***

Через пару лет меня вновь привезли в Караваево к родственникам, теперь по случаю дня рождения маминой сестры. Только увидев деда Михайлу, я сразу вспомнил историю с ухом. Всё застолье я ёрзал от нетерпенья, за что получил от мамки нагоняй.

Потом взрослые начали петь, и голосили без продыху сто часов подряд. Всё это время я порывался пойти погулять, но меня не отпускали, чтобы не потерялся в чужом посёлке. Так я чуть не уснул прямо за столом.

Мама отправила меня поразгадывать кроссворд, который лежал на диване. Я взял журнал, но задачи там были какие-то сложные. Вот, например, «Дерево или кустарник семейства ивовых». Я даже не знал, что у деревьев есть семьи, как у людей! Шесть букв. «Мама» не подходит, «папа», «сын» и «дочь» тоже мимо. И «дедушка» не влезает. Я записал «внучок».

«Погиб вместе с возлюбленной в пятнадцать лет», пять букв. Я поразмыслил и уверенно написал: «дурак».

«Что подкручивает гусар», три буквы, первая У. Очевидно, «ухо», но зачем его крутить? Ухо! Я ж чуть не забыл!

Я подбежал к деду и уселся на свободный стул рядом с ним. Кто-то из родственников тоже не выдержал длинного застолья.

— Деда, а расскажи про своё ухо.

— Ага... Видишь шрам?

И он вновь поведал мне ту же историю, в конце наказав мне не быть как отрезанное ухо.

— Деда, а что это значит, «не будь как отрезанное ухо»?

— Это, Шура, значит вот что, — начал старик, зачем-то поднимаясь из-за стола.

Тут у него, видать, прихватило спину. Он заохал, схватился за поясницу и, матеря почему-то правительство, поковылял в позе шахматного коня к серванту за мазью. Родственники уложили его в постель, и кто-то даже вызвался намазать деду спину. Навязываться со своим вопросом я после этого постеснялся.

На следующий день я спросил у Маши:

— Помнишь, я тебе сто лет назад говорил про отрезанное ухо?

Она не помнила, и мне пришлось освежить её память пересказом, как водится, слово в слово. Мы, кстати, теперь сидели за одной партой. Поэтому рассказывал я прямо на уроке географии шёпотом.

— Похоже на страшилки, как гробик на колёсиках или про чёрного человека, — сказала Маша.

— Вообще непохоже.

— А я говорю, похоже.

— Непохоже!

— Похоже!

Так нам прилетели двойки за поведение.

Я несколько дней решался на звонок и, наконец, собравшись с духом, полез в телефонный справочник. Страницы, где должен был значиться телефонный номер тётки, с которой жил на одной квартире дед Михайло, не было. Я спросил у мамы, где страница. Оказалось, она умудрилась поругаться с родственниками так крепко, что выбросила их телефонный номер! А я даже не заметил, что они поспорили. Вот дела.

В следующем году мы в Караваево не ездили, и в последующем тоже. Потом мама ездила в гости без меня, и эта история с ухом совсем забылась.

***

Вспомнил я её уже в студенчестве, на похоронах, когда скоропостижнулся двоюродный дед. На кладбище дед Михайло взялся читать речь.

— Вот, видите у меня шрам? — сказал он. На ногах он стоял нетвёрдо, явно уже принял на грудь. — Это ж мне Лексей в детстве ухо отсёк, во-о-от таким ножищем... Держалось прямо на тютельке... Кровищи было — море! А сестра наша, Настасья, которую за нами присматривать, так в обморок упала. Я, конечно, руку к уху, а потом бинтом примотал. Мать наша вернулась с работы, спрашивает, что там. Заставила размотать — и тоже в чуть не в обморок. Но сдержалась, отвела в травмпункт, как счас помню, на Советской... Там счас ломбард. Вот как могли травмпункт на ломбард обменять? Это потому что содержать не на что. Такую страну потеряли!

Дед взмахнул рукой и потерял равновесие. Сделав шаг назад, он наткнулся на оградку соседней могилы и свалился оземь, причём ударившись рукой о памятник.

— О, это ж Комаровский, гипнотизёр! — воскликнул дед, глядя на фото. — Он меня ещё в девяносто шестом кодировал! Всё говорил, водка яд, водка яд. А шо тогда помер раньше меня?

Родственники запоздало бросились на помощь деду Михайле. Кто-то спросил, не повредил ли он руку. Старик отмахивался, что «всё намальна», но его всё равно повезли в травмпункт. Тот самый, на Советской. Его, как оказалось, вовсе не заменили на ломбард.

Несмотря на то, что дед не успел дойти до фразы «не будь как отрезанное ухо», я опять озадачился этой загадкой. А момент снова был, как назло, неподходящий, да ещё втройне: похороны, перелом и нетрезвость.

На следующий день я позвонил деду. Благо, мама теперь была с родичами в ладах. Мне опять пришлось долго решаться с духом, чтобы набрать номер. Другие, быть может, легко звонят родственникам, но не я. Слишком непривычное дело. Вежливый, механический голос сказал мне, что абонент отключён. Тогда я взял у мамы номер мобильного телефона моей тётки. Та выспрашивала, зачем мне, и я сказал, что хочу справиться о здоровье деда после падения.

Пришлось собираться с духом ещё несколько часов. Обменявшись дежурными «как здоровье» и «что делаешь», я перешёл к главному:

— Дед, помнишь, ты мне про своё ухо рассказывал?

— Которое мне Лексей откромсал-то? Да уж, держалось на фигушке! Ну я его рукой прижал и...

— Стой, подожди! А помнишь, ты мне сказал: «Не будь, как отрезанное ухо?»

— Я такое говорил?

— Да, много раз.

— Не помню.

— Ну говорил же, деда!

— Ты что-то напутал.

— А ты когда вчера на могилу гипнотизёра упал, ты только рукой ударился, или головой тоже?.. — осторожно спросил я.

— Ты хошь сказать, что у меня с головой тово? Ты хошь сказать, что я с ума выжил?!

— Нет, я совсем не...

— Весь в мать!

И дед бросил трубку. В смысле, реально бросил, потому что я услышал, как мобильник загрохотал по полу или по столу. Он, видимо, не знал, как на сотовом телефоне сбросить звонок.

Мне оставалось только смириться с тем, что я никогда не узнаю ответ. С этой печалью я пошёл к Маше, моей подруге со школы. Она как раз написала, что вернулась из Индии, и приглашала себя навестить.

Я Машу не узнал: она была с обритой головой и, что ещё более непривычно, с одухотворённым взглядом.

— Вау, — только и мог я сказать с порога.

Мы выпили масала-чай. Название напоминало мне «масол», но ничего мясного в чае, да и в доме моей подруги не было. Ну и, как водится, поболтали за чаепитием. В основном говорила она, рассказывала, как прошла поездка, показывала фотки, которые ещё не успела выложить у себя на страничке. Я чувствовал себя особенным: ведь первым из всех её знакомых так много узнал о том, что ей важно!

Мы уже собирались прощаться, как я вспомнил об истории с дедом, ухом и отшибом памяти.

— В общем, теперь разгадку уже не получить, — скорбно закончил я свой рассказ.

— Саш, расслабься, может, ответа и нет, — сказала подруга. — А твоя история — просто коан.

— А?

— Загадка, у которой ответа в принципе нет. Вот, например, хлопок одной ладонью — как это? Никто не может ответить.

— Счас я отвечу, — сказал я и хлопнул Машу по лысой макушке.

— Ай, по сахасраре-то зачем!

— Прости, сама спросила.

Уже в дверях она сказала мне:

— Кстати, теперь зови меня Минакши Дэви Даси.

Её новое имя я не запомнил, но оно и к лучшему: вскоре Маше надоело ходить лысой, она покрасилась в чёрный и стала Мэри Кровавой. Ну, на страничке возле фотки у неё так стало написано. Лично мне её никнеймы были без разницы: меня радовало то, что когда я приходил в гости, меня снова могли угостить чем-то мясосодержащим.

***

— Кхем-кхем... Мария Анатольевна?

Женщина подняла на меня свои мрачно подведённые очи.

— Саша? Надо же. Не ожидала тебя увидеть.

Я опасливо присел за накрытый чёрной скатертью стол и покосился на стену. Судя по висящим на ней дипломам, Мария Анатольевна была магистром всех видов магий, которые могло изобрести человечество.

— Чем могу тебе помочь?

— Если, допустим, человек на старости лет страдал плохой памятью, он вспомнит после смерти всё забытое?

— Хороший вопрос. Что ты имеешь в виду? — она хитро улыбнулась.

— Помнишь «не будь, как отрезанное ухо»?

— Как такое забыть.

— Можем ли мы вызвать дух деда и спросить, что это значит?

Мария смеялась так, что чуть не упала под свой чёрный стол.

— Реально? Тебя это волнует спустя столько лет?.. О’кей, попробуем. Его фото есть с собой?

— Ага.

— Давай сюда. И три тысячи в кассу.

Я вздохнул и, скрепя сердце, отдал бумажку с Хабаровском, а взамен получил две с Ярославлем.

Мария зажгла свечи: церковные по одному краю алтаря, чёрные по другому.

— А доска с буквами где? — спросил я.

— Какая доска?

— Ну как в фильмах. Доска со стрелкой, которая катается от буквы к букве.

— Детский сад, — отмахнулась Мария и взяла фото. Она смотрела на него минут пять, не мигая, а потом прикрыла очи.

Я всё думал, можно уже спрашивать или нет, но не решался. Когда Мария приоткрыла один глаз, я вздрогнул. Зато понял: это сигнал.

— Деда, ты тут?

— Тут. Чего звал? — ответил покойный голосовыми связками Марии. Но интонация была почти его, так что я ни секунды не сомневался, что со мной говорит дед.

— Помнишь, ты мне рассказывал, как тебе ухо отрезали?

— Ага, во-о-от таким ножищем! Я уж думал, из меня вся кровь выльется, но вовремя зажал... Погоди, ты меня для этого, что ли, обеспокоил?

— Не совсем, я хотел тебя спросить, что значит «не быть как отрезанное ухо»?

— Спросить он хотел! Лучше бы спросил, как оно там, на том свете?

— И как оно там?

— А так, что ни уши, ни глаза, ничего тут не требуется! И хорошо — не болит ничего. Хотя то, что рта с животом нет — это они плохо придумали. Я сейчас на это жалобу пишу.

— Рад за тебя, честно. Но, умоляю тебя, скажи, «как отрезанное ухо» — это как?

— Ты, стало быть, издеваешься?

— Это ты издеваешься, деда! Столько лет не можешь ответить на простой вопрос. Я для тебя всё, что хочешь сделаю. Хочешь, конфет тебе любимых принесу на могилу, или просто приходить буду каждый день.

— Да не надо каждый-то, — голос деда смягчился. — У тебя своя жизнь всё-таки. А про отрезанное ухо... Оно ж, смотри, еле держалось. Дёрнул бы кто меня за него тогда, и совсем бы оторвалось. Пришили б всё равно, конечно... Саш, я тебе тогда хотел сказать, что вот эта связь родственная — приехать раз в несколько лет, да и то по предлогу, она как та полоска кожи, на которой моё ухо держалось. Дёрни — и отвалится. Да и толку от такого уха нет, слышать будешь плохо. Помнишь, ты звонил мне, после того, как я упал?

— Помню.

— Ты не о здоровье моём тогда хотел справиться, так ведь, Саш?

— Так...

— Ну, ладно, полетел я. Мне ещё петицию писать надо. А ты заходи, как будет время.

Мария проморгалась и взглянула на меня.

— Что нос красный?

Я хотел ответить, но в горле стоял ком. Поэтому я молча пустил слезу в платок.

— Да не винись ты. Инициатива вообще должна была исходить от него. Что взять с ребёнка, если дед с ним раскрывает рот только для того, чтобы в цатый раз поведать одну и ту же байку? Ожидать, что ребёнок возьмёт и искренне поинтересуется твоими делами? А он сам хоть раз поинтересовался твоими делами? Прямо с вовлечением, а не чтоб поставить галочку, дескать, ухо у него не оторванное? Ну, приклеил ты его на клей Момент. И что? Что изменилось-то для семьи?

— Я не всегда был ребёнком, — сказал я. — Вырос потом. Мог бы и начать эту инициативу проявлять...

— А «потом» ты уже выдрессировался вести себя по определённым образом. И глупо ждать, что если ты привык действовать одной привычкой, то вдруг в один прекрасный день начнёшь действовать по-другому.

— И что, ничего изменить нельзя?

— С уже умершим — вряд ли. Но то, что ты начнёшь себя винить и терзать, точно ничего не поменяет.

Я рассеянно блуждал взглядом по стене, чтобы не смотреть на Марию. Как будто бы если я на неё не смотрю, то она будет меньше видеть, какой я красный от эмоций. Оказалось, что на стене, среди магических сертификатов, с краю висит диплом психолога. И когда она успела отучиться?

— Ты ведь по натуре нерешительный, — добавила она. — Уж извини за правду. Нет у тебя привычки к инициативе. Но теперь взрослых над тобой нет, дрессируй сам себя. Если сможешь, конечно.

Прозвучало страшно обидно. Но я тут же взял себя в руки и решил показать, что я ого-го как могу быть инициативным!

— Выходи за меня, Мария Анатольевна, — сказал я и зачем-то добавил: — Иначе я разорюсь на твои сеансы.

— О, — она подняла одну бровь. — И что же хочешь спросить на следующем?

— Чем он на том свете свою петицию пишет, у него же нет рук? И куда он собрался её подавать вообще?

— Отличная тема для беседы с загробным миром, — Мария достала ежедневник. — Я запишу тебя на пятницу.

— А что насчёт моего предложения?

— Я должна посовещаться с ду’хами.

***

Я сходил к Марии ещё на несколько сеансов, и после каждого мне всё легчало и легчало. Ух, сколько я всего рассказывал деду, и сколько он рассказывал мне! Сколько советов давал!

Кстати, за последний контакт Мария не взяла денег. На нём дед поведал мне, что уходит.

— Куда? — спросил я.

— Туда уходят все души, когда доделают свои дела на Земле. Я и сам пока не знаю, что там. Ты не плачь, Саш. Я хорошо узнал своего внука, и могу быть спокоен, что с тобой всё будет хорошо. И ты прости, что так потрепал тебе нервы с этим отрезанным ухом. Прощай!

Я так и не сказал Марии, что мой настоящий дед никогда не называл меня «Саша».

Зато, она сама вскоре сказала мне «да» :)