Оторва Никифоровна

Глава 1

Пакостное морозное утро. Водрузившись на скамеечку под тутовым деревом, Клавдия Никифоровна одарила взором угрюмую многоэтажку, из которой недавно вышла. Та представляла собой все такое же никчемное зрелище. В чем-то даже противное. Ишь ведь как стоит! Куцая и облезлая, сереет на фоне бледного небосклона, словно огромная старая ворона. Вывешенное белье трепыхается на ветру точно перья, а внутри копошатся паразиты. Каждое утро она здесь. Стоит карга старая и довлеет над пустым двором.

Наблюдательный пункт Клавдия выбрала очень стратегический. Им стала идеально равноудаленная от ключевых мест интереса скамейка под сенью тутового дерева. С одной стороны прекрасно видна беседка, где мужики собираются играть в домино и нарды. С другой – детская площадка. От малышни много визга, но только профан станет недооценивать ее информативность. Родители представить себе не могут, какой сор их дети порой тащат из избы. Кроме того, с тутовой скамеечки отлично просматривался подъезд старой вороны и ряд гаражей, где вечно бесится молодежь.

Пока что вокруг тишина. Кажется, весь город еще спит. Нужно быть сверхчеловеком, чтобы функционировать в такую рань. В этом дворе подобный человек есть только один. Она никогда об этом не просила, но Боженька распорядился иначе. Ведь должен же кто-то следить за порядком. Иначе мир попросту развалится. Начиная с этого самого дворика, по нему заскользит морально-нравственная трещина, которая расколет общество и погрузит его в анархический хаос. Для этого в каждом дворе обязательно должен быть хотя бы кто-то один такой, как она.

О, да. Суровый вид, тяжелый шаг, неутомимый вигилант! Орлиный взор сканирует весь двор, она видит людей насквозь! Совсем скоро они начнут выползать наружу, а она уже здесь. Сидит под своим тутовым деревом, будто коварный вьетконговец в засаде.

Минут десять Клавдия коптилась изнутри любимым чувством абсолютной самодостаточности. Ее иррациональная потребность оказаться во дворике раньше всех остальных была удовлетворена. Где-то рядом монотонно гафкал пес, она устроилась поудобней и тактически задремала. Умиротворенная, прекрасная в своем естественном состоянии и преисполненная гармонии. Глядя на это живое воплощение даосизма, Лао-цзы бы прослезился.

Ностальгический сон о трудовых буднях на крупном промышленном предприятии оборвался детскими визгами. В период школьных каникул они фактически заменяют ей будильник. А говорят еще, что от молодого поколения нет толку! Улыбнувшись своему остроумию, Клавдия снисходительно глянула на беснующихся под боком детей. Порицать их или тем более винить в чем-то она считала контрпродуктивным. Все равно это ничего не изменит. Да и справедливо ли ругать, например, партию бракованных утюгов за плохой нагрев? Они ведь не по своей воле дефектные.

С детишками та же беда. Падение было предопределено им задолго до рождения. Никифоровна видела семена порока в их дедах, которые затем проросли толстыми стеблями через их отцов, а теперь распустились бутонами в них самих. Иначе и быть не могло. Один трагичный поворот не туда привел к бесконечному падению человечества в бездну. Испорченное поколение порождает и воспитывает следующее, точно такое же. Порочность передается по наследству и укореняется в ДНК!

- Чем они моложе, тем более пропащий у них вид, – философски размышляла Никифоровна, наблюдая за едущей в ее сторону девочкой Надей на трехколесном велосипеде.

- Доброго утра, баб Клава! – поздоровалась та и заметно поднажала на педали. Будто вспомнила о каком-то срочном деле. Вот тебе и эталон воспитанности.

В беседке к тому моменту скопилось трое мужичков. За их длинным обшарпанным столом царила несвойственная угрюмость. Никаких тебе шумных игр и громких споров о политике, как это обычно бывает. Клавдия покачала головой: вот же все-таки дурни бестолковые. Сидят здесь без цели, без смысла, без даже малейшего чувства прекрасного! Нет, чтобы хоть раз встать и заняться чем-нибудь полезным!

Она наблюдала за ними почти с сочувствием, как приматолог за стаей генетически хромых бабуинов. Жалко, с одной стороны, но наука требует холодного рассудка. Никифоровне здесь не до эмоций, она решает серьезную проблему. Очень серьезную. Рано или поздно упорное наблюдение и тщательный анализ позволит выявить этот дьявольский корень зла, терзающий человечество и мужчин в частности. Только тогда к ним вернется цель, смысл и чувство прекрасного. Весь мир расцветет, на прежний лад заблестят дома культуры, а грампластинки вновь заиграют «Нежность» в исполнении Майи Кристалинской!

Омрачая без того не лучший день, рядом послышались крикливые голоса двух подростков:

- Да погоди ты пока о демпферах и пропсейверах разглагольствовать! Мы даже раму еще не выбрали! – восклицал один.

- Да с рамой и так все ясно! – горячился в ответ его товарищ. – Под трикоптер делать надо, на него потом моторов меньше потребуется!

Почти впритык к тутовому дереву они затормозили. Мальчишка, говоривший первым, наклонился, чтобы завязать шнурок и попутно передразнил:

- Трикоптер! А как мы сервопривод вдоль его оси устанавливать будем, ты подумал?

- Да ну, справимся как-нибудь! Кстати, Санек, а ты уверен, что у бати твоего в гараже он будет?

- Вот и посмотрим! – первый закончил возиться со шнурком. – В крайнем случае, начнем собирать, а чего не хватит – на сбережения купим!

Клавдию чуть не стошнило. Опять эти хулиганы говорят шифрами, чтобы скрыть от нее тайны подросткового общения. Наркотики, небось, обсуждают! Бездельники. От каждой их фразы невольно берет тоска по тому времени, когда утюги были чугунными. Простыми и понятными, как все вокруг. А не это вот с кнопочками и проводками, что сейчас в моде. Эх, тьфу!

Как только мальчишки скрылись среди гаражей, она вновь пронеслась взглядом по дворику. По совпадению в этот самый момент недалеко от подъезда старой вороны фактически у всех на виду исполнялся тайный преступный сговор. Две соседки – Вера и Зина – побулькивали меж собой тривиальной беседой. Самой на первый взгляд безобидной. Но Клавдия давно вычислила стоящий за ней паттерн событий.

Каждый день они говорят здесь ни о чем и тянут время. Затем нехотя возвращаются по домам: назад к уборке, готовке и детям. А когда мужья спрашивают, что заставило их так задержаться, винят друг друга. У детективов такое зовется «идеальным преступлением». Глупо, конечно. Никифоровна-то знает, что по-настоящему идеальных преступлений не бывает. Бывают лишь плохие детективы.

Преступный синдикат «Верзина» вообще не очень ее интересовал. Они же так – разменная монета на случай необходимости. Куда больше любопытства вызывал незнакомец весь в черном, прошедший мимо них в подъезд. Очевидно, люди уже начали собираться, а значит, дремала она довольно долго.

В былые времена ей захотелось бы размяться, но с годами старческое тело Клавдии закостенело и фактически срослось с тутовой лавкой. Эта лавка стала ее продолжением, как смертоносный клинок становится продолжением руки самурая. В мире уже почти не осталось подобных мастеров. Мастеров, превращающих избранное ими ремесло в чистое искусство. В безупречность формы и мысли, не подвластную всем остальным. Поэтому наблюдательный пункт она не покинет. Только не сейчас, когда хрупкий порядок балансирует на самой грани! Пусть у нее ломит спину, желудок сводит от голода, а затекшие ноги превратились в два полена. Ей бы только день продержаться…

За самым темным часом всегда скрывается рассвет. Краем глаза Никифоровна уловила движение на левом фланге. По центру дороги, словно тяжелый дредноут покоряющий штормовые волны, вышагивала Прасковья Романовна. Они с Клавой держат соседствующие дворы, питают взаимное уважение и порой заглядывают друг к другу в гости.

Лавка жалобно скрипнула, принимая на себя новую величину. Старые коллеги многозначительно обменялись кивками. Никифоровна без слов доверила Прасковье пост и с загадочным видом куда-то устранилась. Вернулась она с пакетом свежих, еще горячих пирожков. Романовна признательно заурчала, но от угощения отказалась. Она почти всегда отказывается.

- Только глянь на них! – сказала Клава, зашуршав бумажной оберткой. – Эх, тьфу!

О ком именно шла речь – вопрос, безнадежно тонущий в значениях. Взгляд самой Никифоровны в этот миг был устремлен в бесконечность. Грузная Романовна произвела звуки солидаризации, и они увлеченно продолжили наблюдение.

Малышня к тому моменту вся куда-то подевалась, а численность мужиков в беседке, соразмерно накалу угрюмости, увеличилась вдвое. Холодный ветер невидимой метлой сгребал опавшие листья.

Спустя несколько минут через двор проехал катафалк. Его черный блеск, вытянутая форма и крестик на крыше заставили сердце Клавы биться чаще. Вот же он опять, всемогущий властелин, прибыл к старой вороне за новым подношением. И уже скоро оно будет ему предоставлено. Нарядное, украшенное цветами и накрахмаленное, в дорогой упаковке и с лучшими пожеланиями. Ух, до чего волнительный момент!

Большинство провожающих уже собралось. Оставшиеся постепенно дотекали к общей массе из подъезда. Клавдия смотрела на них в томном безразличии. Вместо полноценных людей перед ней толпились лишь функции. Уравнения из страхов и пороков, ходячие судоку, которые она решает, чтобы не умереть со скуки. Да и в качестве судоку они скорее разочаровывают примитивизмом, чем развлекают. Какое удовольствие ей от всех этих пьяниц, стариков-маразматиков и наркоманов? Все равно, что Шерлоку от детских загадок.

Одним из последних на свет божий явился Аркадий с седьмого этажа. Этот скользкий тип даже на фоне остальных жителей вороны умудрялся раздражать. Главным образом – своей неподражаемой наглостью. Такой уж он червяк, наивно полагающий, будто за его пришибленным видом и дурацкой манерой речи что-то есть. Жалкий глупец, позволяющий себе бесшумно проходить мимо и даже не здороваться. Воплощение гордыни с лицом наркомана и душой Кощея. Только вместо злата у него самомнение.

Уловив скверное настроение подруги, Романовна изрекла умиротворяющее «Уруруру».

- Ты права, – сказала ей Клава, – нервничать не стоит. Он этого не достоин. Никто из них.

Лицемерные обитатели вороны. Кого они думают обмануть здесь своим присутствием? Им ведь нет никакого дела до смерти грубого старика, которого никто из них не любил и вообще знать не хотел. Тогда с какой стати они здесь? Почему ни одни проводы не обходятся без этой плешивой массовки? Сколь мрачной снаружи, столь же безразличной внутри. Эх, тьфу! От малейшей мысли, что вся та же компания соберется и для нее, Никифоровну бросает в дрожь.

Вязкий бульон из их шепота и взглядов будет омывать ее гроб, просачиваться сквозь стенки и наполнять его, как ванну. С каждым тяжелым шагом он будет густеть и застывать, превращаясь в заправленный морщинистой тефтелей холодец. Такова суровая неизбежность. Мрачная детерминированность судьбы. Эх, тьфу! Разве не заслужила она чего-то большего? Сгореть, например, подобно знатному конунгу в уплывающей за горизонт погребальной ладье.

Из раздумий о прекрасном Клаву вырвало движение у подъезда.

- Предлагаю не смотреть, – шепнула она подруге, – пускай без нас свой холодец готовят. Чего мы там не видели, верно?

Но Прасковья была иного мнения. Суета пробуждала в ней любопытство. Ну и справедливости ради, сложно не замечать слона в комнате. Особенно когда в качестве комнаты – родной дворик, а в качестве слона – похоронная процессия.

Эх, Матвеюшка, старый ты унылый бирюк. Стоило ли оно того? Отчаливаешь в последний путь на плечах людей, большинство из которых никогда даже не знал. Кто это вообще, черт возьми? Сотрудники одной из этих богомерзких алчных контор, наверно. Цветов и тех нет, если не считать чей-то венок и одинокий букетик, который принесли живущие через стенку Герасимовы. А из друзей только участковый Володя. Да и тот, друг ли на самом деле?

С одной стороны, казалось бы да. Обычно он навещал Матвея по вечерам после работы и всегда с тяжелыми пакетами в руках. Частенько по их выпуклым формам получалось определить кое-что из содержимого: длинные колбасы, батоны хлеба, почти квадратные пакеты молока, более тонкие и прямоугольные упаковки для яиц, широкие бонбоньерки, бутыли различных калибров, всевозможные мясные изделия, крупы, картофель, фрукты и как-то раз – свиные копытца. А сколько всего еще осталось сокрыто в недрах глубоких сумок – страшно даже представить.

Можно подумать, свершилось чудо. Вредный дед Матвей, который долго и упорно всех исключительно терял, внезапно обрел в последние полгода жизни родственную душу. Но Клава в чудеса не верит. Случайности не случайны. Особенно такие. Тяжело больной и одинокий дед, трехкомнатная квартирка, предприимчивый участковый. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, куда здесь ветер дует.

Никто из родственников Матвея так и не объявился. Прознали видать откуда-то, что никакое имущество им здесь уже не светит. А Володя тем временем взял на себя все организационные вопросы, и он же их профинансировал. Ну какие еще тут могут быть варианты? Если даже взглянуть с чисто математической стороны: зарплата участкового не позволяет ему оплачивать похороны каждого встречного деда. «Подружились» ведь они с Матвеем недавно. А кроме того…

Клава подозрительно оглянулась: нет ли рядом посторонних ушей. Усопшего грузили в катафалк и вроде бы вся массовка следила за процессом. Она чуть склонилась к подруге и сказала:

- Видела я, как Володя однажды наведался к Иванычу в компании двух важных дядек. В костюмах оба были и с портфелями. Разумеешь, да? Матвеюшка в те дни совсем уж заплохел, вот и решил Володька, что пора хватать синицу за хвост, пока не поздно. А синица-то огого! Трехкомнатная, не меньше восьмидесяти квадратов будет. Ей бы ремонт не помешал, да чего уж в мелочи вдаваться? Человек нынче такой, что и конуру собачью на себя перепишет, ему только дай волю.

Прасковья внимала стоически, пристально глядя куда-то в одну точку. Парадоксальным образом людское малодушие тяготит самым тяжким бременем. Но не успели подруги вдоволь им насытиться, как разом вздрогнули от ухнувшего позади укоризненного вздоха.

- Не изволите ли хоть капельку устыдиться? – последовал нахальный вопрос, произнесенный, однако, в максимально учтивой манере.

Глянув через плечо, Клава поймала заползающего в ее обзор Аркадия, сморщилась и непринужденно спросила:

- Давно подслушиваешь, тихоходка ты хренова?

Юнец не дрогнул.

- Сквернословием хоть седины свои не позорьте. Вы и без того отвратительны, – сказал он прямо ей в лицо, затем гордо развернулся в намерении удалиться.

Абсолютный шок. Такого она не слышала в свой адрес возможно даже никогда. Единственное, что помогло ей выйти из ступора – вид подлеца, намеревающегося избежать правосудия.

- Тяфкнул чего-то и сразу бежать? – быстро спросила Клава, стараясь держать голос ровным и спокойным. Как полагается человеку, который полностью владеет ситуацией.

Провокация сработала. Аркадий на секунду замер, потом вновь развернулся и неожиданно сказал:

- Хорошо. Я дам вам шанс.

- Чего? – потуги разгадать ход вражеской мысли отразились на лице Клавы хмурым сдвигом бровей.

- Действительно, какой еще шанс. Ведь разговор с вами равноценен вторичному просмотру дурного кинофильма. Какой смысл терпеть его, если интриги нет даже в том, чем он тебя намерен разочаровать?

Дерзкий выпад молодого острослова обещал быть смертельным, но иссушенное старостью сердце угрюмой бабки оказалось сложной мишенью. Она зловеще рассмеялась, демонстрируя моральное превосходство, затем контратаковала:

- Думала, меня уже ничего не удивит! Ан нет, сыскался-таки уникум. Откуда такое высокомерие, Аркаша? Ты ж ведь бесполезный. Ты, если подумать, обществу даже даром не сдался.

- Позвольте! – от возмущения у юноши предательски дрогнул голос. – Во-первых, обществу вашему я ничем не обязан. А во-вторых, диву даюсь, что слышу это от человека, вся жизнедеятельность которого ограничивается сидением на лавочке и осуждением прохожих!

Перехватив инициативу, Клава улыбалась. Нечто подобное испытывал Миямото Мусаси – легендарный самурай по прозвищу «Святой Меч», когда сокрушал в бесчисленных дуэлях своих оппонентов. Внутренний покой, гармония, ясность мысли и превосходство рефлексов.

- Вот ты уже и поплыл, – тихо сказала она с ощутимой ноткой досады. – Сперва корчишь из себя всего такого правильного, а потом что? Выливаешь на голову незнакомой старушке ушат поверхностных суждений, причем одно оскорбительней другого. Только ведь ты меня знать не знаешь. Или может для тебя все старики одинаковы? Сидят себе экие рухляди ворчливые, ну что с них взять, да? А ничего, что мы тоже люди? У каждого жизнь за плечами! Гимны, лагеря и грохот крупных промышленных предприятий!

Аркадий качнулся, пропустив удар. За двадцать с лишним лет проживания в этом месте юноша так привык слышать от Клавы однотипные емкие характеристики, вроде «наркоман тщедушный» или «бездельник окаянный», что даже перевод стрелок и подмена понятий в ее исполнении производили впечатление.

Но не только содержанию очевидно манипулятивной речи удалось вскрыть его защиту. Куда больше в ней поражало совсем другое – невероятная подача. Могучая, бойкая, проникновенная и кипящая верой подача. Старуха предлагала ему настоящий бой. А значит, долой шпагу французской школы фехтования! Пора браться за длинный меч германской.

- И вновь красота ораторского искусства питает силой чьи-то безумные идеи, – перешел Аркадий от грации точечных уколов к тяжелым рубящим ударам. – Должен заметить, вы все больше напоминаете мне Гитлера.

Лихую атаку Никифоровна мастерски поймала в ножницы из смеха.

- Ну даешь! Тебе видимо совсем сказать нечего. Думал, раз я с того поколения, которое один моржовый хер с унитазной щеткой под носом намеревался истребить, то сравнение с ним меня уязвит? Эх, Аркаша! Ты хоть понимаешь, с кем связался? Да я насквозь тебя вижу!

Пускай нападение провалилось, оно помогло Аркадию сделать один немаловажный вывод: злобная бабка настроилась брать его в оборонительном стиле измором. Она будет высмеивать любые аргументы, игнорировать здравый смысл и плевать на логику. Ей вообще уже на все плевать. Если только не задеть ее за что-нибудь по-настоящему живое. А раз так… настало время использовать секретное оружие. Метательный кинжал, коварный и острый, неожиданно летящий из-под полы аккурат в самое уязвимое место:

- Вы обвинили меня в предвзятости, однако я хотя бы дал вам шанс. Легко маркировать людей тайком, раздавая им сплошь уничижительные роли и тем самым обретая значимость на их фоне. Вот чем вам приходится заниматься, чтобы создавать себе хоть какой минимальный смысл быть. Запертой в мире, который сузился до территории одного двора, но все равно остался чужим и непонятным.

Клава обронила ухмылку. Проехавший мимо катафалк, обдал ее порывом ледяного воздуха, и она съежилась, будто встретила его нагишом. Голова пошла кругом, недоеденный пирожок задрожал в руках, ясность ума и благородство возвышенного слога исказила ярость вперемешку с обидой.

- Ну и скот же ты, Аркаша! Я спокойно себе сидела, никого не трогала! Так нет, нужно было подойти и наговорить гадостей! Заняться что ли больше нечем? Я какое такое зло тебе сделала?

Последний вопрос заставил Аркадия опустить меч. Ведь по сути она правда не сделала ему ничего плохого. Раздражать – раздражала, конечно. Иногда даже очень, но стоило ли оно того, чтобы начинать эту до абсурда бессмысленную склоку? Вначале он оправдывал ее борьбой за справедливость. Теперь же понял, что попросту хотел потешить свое эго. Бросить вызов злу во спасение всего хорошего – внушительный пунктик в списке достижений молодого идеалиста. И ради него он интуитивно-механически сделал то, чем день ото дня занимается сама Клавдия Никифоровна. Смоделировал удобную для себя реальность, в которой существует одно неоспоримое зло в лице дворовой бабки и один благородный рыцарь. Вот такая вот борьба за справедливость.

- Не делали вы мне никакого зла, – сказал в итоге Аркадий. – Услышав ваши наговоры на бедного Володю, я использовал их в качестве казуса белли. Ничего личного, уж вы как раз должны понимать.

К тому моменту Клава уже слегка оправилась. Чтобы продержаться на плаву, она спрятала уязвимость за доеданием пирожка и постаралась воскресить в груди ощущение внеземного превосходства над всем земным. Пускай контроль ненадолго выскользнул у нее из рук, но это еще ничего не значит. Мастер становится истинно великим не в тот момент, когда перестает падать, а когда в мире не остается такого падения, после которого он не смог бы подняться. На короткий миг Никифоровна уловила, как где-то среди снегов промерзлой тундры завыл в порыве духовного единства самый непокорный одинокий волк Арктики.

- Ты бы присел что ли, – она кивнула на свободное место рядом с собой. Все равно Прасковья незаметно сбежала, когда они расшумелись. – Сколько можно над душой стоять.

Прежде чем принять ее предложение Аркадий несколько секунд колебался, будто гадал, не ловушка ли это. Во дворе каждый знал, что от этой конкретной лавочки лучше держать свой зад подальше. Но раз уж Клавдия сама предложила…

- Вот, молодец, Аркаша. В ногах правды нет, знаешь ли. А теперь будь добр объясни, КАКИЕ ЕЩЕ НАГОВОРЫ! – с внезапным криком она в угрожающей манере схватила его за предплечье. – Наговорами сплетницы подзаборные занимаются! А я молвлю истину, рожденную в муках многолетних наблюдений!

Не в силах более воспринимать происходящее всерьез, юноша рассмеялся.

- Ну даете! Не вы ли сейчас представляли участкового Володю беспринципным охотником на чужую жилплощадь? Почему же тогда Матвей Иваныч все завещал Герасимовым?

- Быть не может! – от удивления Клава выпустила из плена аркадиево предплечье. – Они ж ему вообще никто. Просто мать с дочкой, живущие через стену! Откуда информация?

- Да об этом все знают. Они еще месяца три назад документы оформили. Не секрет, что Герасимовы намерены квартиру продавать. Девочка за границу на учебу поедет. Своими силами им тяжело было бы, но спасибо Матвей Иванычу – теперь это вопрос решенный.

Клава многозначительно хмыкнула, а затем они долго пробыли в молчании. Любители холодца постепенно разбрелись по домам, только Вера с Зиной не упустили шанса вновь провернуть свою схему. Впрочем, существует ли схема на самом деле, Клава больше не знала. Может она ее просто выдумала. Может быть и подростки не всегда говорят про наркотики, и даже мужики в беседке не столь бестолковы. В отличие от нее они хоть чем-то заняты.

- Получается, я это все зря, что ли? – спросила она растерянно.

- Смотря чего вы добивались. – Ввиду ее подавленности Аркадий ступил на тонкий лед со всей осторожностью. – Если целью ставилось ближе узнать местных, то лучше бы вы с ними почаще общались.

Никифоровна возмущенно фыркнула.

- Да я все время с кем-то общаюсь! Пока ты не пришел, к примеру, вполне себе мило с Прасковьей сидели…

- Шутите? До меня вы здесь рассказывали умопомрачительные истории дворовой кошке. Можете хоть на пару секунд перестать морочить самой себе голову и вспомнить, когда вам в последний раз доводилось по-настоящему с кем-то разговаривать?

Никифоровна призадумалась. Вопрос, сперва казавшийся бессмысленным, на проверку стался крепким орешком. Когда же в самом деле? Хм… Считается ли то, что Наденька утром с ней поздоровалась, а она наворчала ей вслед? Вряд ли. Коли даже беседы с Прасковьей не считаются. Ну тогда не на этой неделе точно… И не на прошлой, видимо, тоже.

- Не знаю, Аркаша. Спросишь тоже… – замешательство придало ей философский вид, а поэтому дальше они сидели на манер двух могучих мыслителей, представляющих разные эпохи.

Седовласая Никифоровна мучительно пыталась отследить свой путь из прошлого в настоящее. Она и раньше это делала, но сегодня впервые решила не жульничать. Не срезать углы, не заполнять пробелы памяти удобными фантазиями и не подтасовывать никакие факты. Итак, от воспоминаний раннего детства у нее почти ничего не осталось. Из школьных лет сохранилось гораздо больше: мало игр, много учебы, строгие родители, проблемы с географией, обязанность быть отличницей и мечты о золотой медали.

Затем частые походы в кинотеатр навеяли мечты об актерской карьере. Захотелось быть в центре внимания, подальше от пролетарской рутины. В форме абстракции эта цель питалась юношеской инфантильностью: ночными грезами и сбегающими от скучной учебы мыслями. Но чем дальше, тем менее досягаемой она казалась. В итоге Клава сама убедила себя не поступать в театральное. Ведь тамошний конкурс пугал масштабами – до ста человек на место. Гораздо надежней было сразу идти на бухгалтера.

Студенческие годы – чудесная пора. Свобода, жизнь бьет ключом и всякое такое. Больше всего с тех лет в памяти отпечатался международный фестиваль молодежи и студентов, куда съехалась куча иностранцев со всего мира. Побывав там, она загорелась новой мечтой: выйти замуж за иностранца. Разве не мог хоть один из них взять и спасти ее от суровой реальности? Взять, спасти и увезти куда-нибудь далеко-далеко, где совсем другая жизнь и не нужно быть бухгалтером. Но мечтать не вредно. Из суровой реальности не так легко сбежать.

Пришлось все-таки выучиться на проклятого счетовода. Увы, даже несмотря на высокую успеваемость, при распределении ее отправили выполнять бухгалтерский госплан в один из дальних городов. Друзья и родители желали ей на прощанье успехов, а потом навечно остались на том перроне. Так бывает, когда становишься бухгалтером. Близкие люди превращаются в тени, живущие на том перроне, который вас так жестоко разлучил. Опасная профессия…

Последовали долгие годы работы на крупном промышленном предприятии. В ту пору она мечтала гораздо менее активно, чем раньше. После тяжелого рабочего дня как-то жаль было изнурять себя еще и этим. Абстрактные цели сменились вполне себе конкретными. Продвинуться по должности, например. Крепкий рабочий коллектив научил ее всегда держать ухо востро, внимательно следить за окружающими, фиксировать их тайны и пороки. Первые года три получалось не очень, зато потом она сделалась настоящим аватаром корпоративного порядка. Завистники грубо обзывали ее за спиной отпетой стукачкой.

В какой-то момент мечта выйти замуж за иностранца ненадолго превратилась в мечту выйти замуж хоть за кого-нибудь. Наваждение прошло после череды неудачных экспериментов. А дальше она просто жила, старела, “готовила холодцы”… И, кажется, больше совсем ни о чем не мечтала.

Блуждая среди воспоминаний, Клавдия выслеживала логическую нить, связывающую ее стремления, фантазии, бухгалтерию и тутовую лавочку. Пришлось стиснуть зубы, чтобы в очередной раз не сжульничать. Раньше она умудрялась делать вид, будто изначально так все и задумывала. Тутовая лавочка превращалась в изумрудный трон, великую награду и осознанный выбор. Восседать на ней значило жертвовать собой во благо высшей цели. Но без жульничества вся логика жизни рассыпалась. Карета вновь становилась тыквой, а Клава – обычной старушкой, бесцельно сидящей под сенью тутового дерева. С пустотой во взгляде и тоской в сердце. Стоило всего разок перестать жульничать.

Золотая медаль, актерская карьера, Артек и отдых на побережье океана в коттедже любимого иностранца – на деле не разные мечты, а разные формы одной и той же: найти свое место в жизни.

Аркадий тем временем размышлял о работе врача в психбольнице, у которого есть пациент, способный быть счастливым только в безумии. Мучил вопрос: если в реальности больного не ждет ничего, кроме страданий, то гуманно ли его лечить?

Глубокомысленная тишина продолжалась до тех пор, пока Клава не решилась вкрадчиво прошептать:

- Слышь, Аркаша, у меня из-за тебя экзистенциальный кризис случился.

- Сожалею, – ответил юноша без капли иронии.

- Чувство такое, что все в жизни было зря, – откровенно призналась старушка. – Зря гонялась за медалями, зря выбрала бухгалтерию, зря вкалывала до самой пенсии и зря сижу здесь каждый день под деревом. Ради чего, спрашивается, я вообще жила, если все зря? Эх, тьфу! Надо ж было оказаться по итогу в этом проклятом доме, черт бы его побрал! В тупике, Аркаша! Тупике, где даже поговорить не с кем!

Аркадий выслушал, не проронив ни звука, а потом сказал:

- Раньше я тоже думал, что очутился здесь по какой-то чудовищной несправедливости. Будто дьявол собственной персоной обрек меня на жизнь в доме, где каждый встречный либо пьяница-наркоман, либо старик-маразматик. И только я – особенный. Не пьяница и не старик, а пересмотревший французского артхауса парень с крышей набекрень, который заслуживает большего. Но это был такой же самообман, как ваше высасывание смысла из пустоты. На самом деле наш дом ничем не отличается от тысяч других точно таких же.

- Хочешь сказать, что все дома такие же паршивые? Населенные сплошь пьяницами и маразматиками?

- Наоборот! Вернее, в них могут быть и те, и другие, но гораздо больше в них просто одиноких людей. Не нужно видеть тупик в том месте, куда вас привела жизнь. Понимаете?

- Понимаю, конечно. Ты, Аркаша – оптимист. В твоем возрасте я тоже такой была.

Парень устало закатил глаза, после чего задал вопрос настолько неожиданный, что сам удивился:

- Вы «Остроумие» от режиссера Фредерика Гелаффа случайно не смотрели?

Клавдия рассмеялась.

- Именно такой фильм, Аркаша, чего-то не припомню. Зато видела «Скучный Двор» от режиссера Ничегокуса Интересикуса. Правда, рекомендовать не стану. Сюжет затянут, образы тоже не ахти и характеры толком не раскрыты. Единственное – актеры, будто самих себя играют. Очень натурально!

Наденька, проезжавшая в этот момент мимо, чуть не упала с велосипеда. В тот день вид шумно веселящейся Клавдии Никифоровны на пару с Аркадием Петровичем расширил ее восприятие таинственного многогранного мира настолько, что она захотела стать ученым-исследователем.

- Неплохо вы аллегоризируете! – воскликнул юноша, хлопая себя по бедру. – А раз такое дело, не откажите ли в любезности, рассказать про одного персонажа оттуда? Парень с седьмого этажа, молод, зауряден, тихо ходит. Наверняка регулярно мелькал в кадре.

Клавдия крепко задумалась. Улыбка покинула ее морщинистое лицо, взгляд сделался суровым, как у генерала Ли в момент созерцания «атаки Пикетта».

- Коли на чистоту, персонаж это бесящий. Знаешь, есть такие. Вроде ничего особенного не делают, а бесят. Во дворе показывается раза четыре в неделю, преимущественно ради ближайшего магазина. Отсюда вывод, что нормальной работы у него нет. Неясно даже откуда деньги берет на ту же еду. Кстати насчет еды. Он хоть разок овощей бы купил или фруктов каких-нибудь ей Богу! Как можно месяцами питаться одной гречей с макаронами? Так и хочется порой наорать на него: ЯБЛОК ВОЗЬМИ, НЕДОТЕПА! САЛАТУ ПОЕШЬ! Еле сдерживаюсь из жалости. Сложно, знаешь ли, орать на кого-то с таким и без того потерянным видом. Я порой как увижу его, так сразу в голове песенка мамонтенка про маму играет. В общем, грустный какой-то персонаж. Хотя вот в последние месяцы наметился положительный сдвиг. С тех пор, как одна особа залетная повадилась еженедельно наш дом навещать, ты прям оживился.

- Неужто правда заметно? – изумился Аркадий.

- Не представляешь насколько. Причесываться стал, брюки гладить. Даже наркоманом назвать язык не поворачивается. Максимум – высокомерным выскочкой, который много о себе возомнил. – Никифоровна ухмыльнулась. – Говорю, как вижу. За пустой вежливостью не ко мне.

- Вежливость – это молчаливое соглашение игнорировать и не подчеркивать друг в друге моральную и умственную нищету, – процитировал паренек Артура Шопенгауэра, затем глянул на часы и поднялся на ноги.

- Уже уходишь? – скрывать нотки сожаления в голосе Клавдия даже не пыталась.

- Увы. – Аркадий сделал пару шагов в сторону дома, но тут же остановился, будто вспомнил о чем-то важном: – Знаете, я завтра куплю овощей. И фруктов в придачу. Тогда вы не сможете говорить, что все было зря.

Лицо Никифоровны провело экстренный показ фильма «От радости до ярости за пять секунд».

- Я, по-твоему, для того жила, чтобы на старости лет рацион тебе разнообразить?! Такой, значит, у меня смысл жизни?

- Это лучше, чем ничего, разве нет? И надо же с чего-то начинать.

- В моем возрасте уже поздно что-либо начинать. – В душе Клава все еще оставалась самураем. А когда самурай сбивается с пути, в руках его появляется вакидзаси. Безупречно острый инструмент для последней демонстрации мужества перед лицом смерти и чистоты помыслов перед богами и людьми.

В начале дуэли Аркадий бился с ней изо всех сил, зверем пробивался сквозь защиту и готов был при любом удобном случае нанести удар в самое сердце. Но теперь…

- Не драматизируйте, – сказал он, выбив короткий клинок из ее рук. – Вы жаловались, что вам здесь поговорить не с кем. Но чем тогда мы занимались все это время?

Аркадий довольно улыбнулся на прощанье и указал на риторичность заданного вопроса окончательным уходом.

Оставшись под деревом в одиночестве, Клава задержалась еще совсем ненадолго. Ветер к тому времени заметно усилился. Людей во дворе почти не осталось, хотя значения это больше не имело.

Она поежилась от холода, а затем тяжело и медленно, со старческим кряхтением и ворчанием, эх-тьфукая и скаля зубами, оторвалась от тутовой лавочки. Точь-в-точь сам Нил Армстронг, десантирующийся из Аполлона навстречу своему маленькому, но очень важному шагу вперед.