Отец

Глава 1

***

Часы пробили полпятого, когда я сошел с самолета. Несколько минут я простоял в очереди уставших людей; прошел регистрацию. Оставил позади узкие коридоры, соединяющие одно помещение с другим. Забрал багаж с конвейерной ленты и наконец, вырвался в общую залу, где у стоек обнесенных красной, ограждающей лентой в ожидании столпились чьи-то родственники, друзья, провожатые. Люди пристально следили за пребывающими людьми, чтобы не пропустить нужного, каждый своего человека.

Я написал письмо отцу. Предупредил, что прилечу в эту пятницу. Однако, отца я так и не нашел среди встречающих. “Обиделся. Не простил!” – подумал я. “Да и по праву...” – тут же заключил я.

Направляясь к выходу, я оглянулся и еще раз окинул взглядом сосредоточенные лица людей у ограждения. Затем развернулся и побрел прочь. Автоматические двери разошлись, и я оказался на улице. Лицо обдало осенней стужей. Я опустил на землю сумку, чтобы не мешала привести себя в порядок. Поднял воротник рубашки, подтянул штаны и застегнул кожаную куртку. Затем побрел в сторону остановки, чтобы найти транспорт.

Вдалеке я увидел бескрайние поля, земли тёмно-коричневого цвета и одинокие, обветшалые, осиротевшие дома, в которых мы все выросли...

“Родина!” – екнуло в груди. Легкие жадно вдыхали воздух, а тишина ласкала уши. Радость наполнила нутро. Я остановился на полпути и закрыл глаза, чтобы насладиться мгновением.

***

Не прошло получаса, как я добрался до дому. Я подошел к калитке и собирался постучать, когда увидел ее отворенной. Я прошел во двор. Внутри никого не оказалось. Я встал посредине и стал осматриваться. “А ведь, ничего не изменилось за двадцать лет” – теплые воспоминания промелькнули в голове. Домина, казавшийся в юношестве огромным, сейчас виделся маленьким. Сарай стоял недостроенный; никогда не забуду, как теми летними днями мы с отцом укладывали жженый кирпич, возводя стену, а он все приговаривал: “Это ведь сынок, все тебе останется... а стало быть, и твое... так сказать для тебя делается... потому люби и береги, когда меня не станет как родное!”. Мне тогда было десять лет, и особого значения словам отца я не придал. Только сейчас после двадцати лет отданных чужбине я познал как дорог мне этот обветшалый дом, недостроенный сарай, неубранный двор, заросший порослью, разбросанные по грязи камни, чтоб не запачкать ноги, да колонка посредине. Все предметы, лежащие во дворе без особого умысла, возбуждали определенное воспоминание, связанное с детством – с беззаботной, счастливой порой.

Я не спешил. Мне не хотелось прогонять приятные, волшебные мгновения прошлого, которые поглотили меня, нахлынув также внезапно как песчаная буря.

Вдруг я услышал тяжелый, томный и приглушенный звон, донесшийся из сарая.

–Ах ты!.. Царица полей! – последовало вслед за звоном.

“Отец” – дрогнуло внутри. И все чаяния, все мои воспоминания, которыми жил последние без пяти лет четверть века всколыхнулись во мне и зазвучали в этих словах. В беспамятстве я бросил сумку наземь и покрытый мурашками ворвался внутрь сарая. Я не произнес ни слова и, не мешкая обнял отца. Он стоял ко мне спиной и с испугу, было, оттолкнул меня, но признав во мне сына, обнял и стал безудержно произносить: “Петенька, сынок! Неужто ты?! Сынок ты мой ненаглядный!”. Мы заплакали.

***

Когда мы обуяли внутренние чувства и слезы кончились мы засели за стол и стали пить чай.

–Ах ты!.. Царица полей! Смотри, как вымахал! – в восторге произнес отец, а затем умиленно продолжил, показывая рукой – а я ведь тебя вот таким еще помню.

–Да... – выдавил я из себя, понурив голову. – Двадцать лет... Двадцать лет мне было, когда... когда... Отец, ты... – хотел было я объясниться, когда он меня прервал.

–А ты чего не изволил известить отца, что приедешь раньше написанного сроку? – недоумевал отец.

–Так ведь… все так, окромя разницы во времени.

–Тьфу ты… Царица полей! Вишь что значит возраст, не шестьдесят все-таки!.. – утвердительно дернул он головой.

–Батя, а бать? А ты чего там, в сарае делал? Трубу какую-то тяжеленую волочил, – осведомился я.

–Да, порази Царица полей, трубу эту!.. – махнул он рукой. – Думал, успею до твоего приезда, до завтра, значит, выкопать яму поглубже да трубу эту самую проложить, чтоб ты в арыке ноги не вымочил. Но не тут-то было… – он недовольно потряс головой. – Ум то до сих пор юн, и привычки на месте, а руки уже не те… – отец взглянул и повертел руками.

И только тогда я увидел, как постарел отец…

А ведь, в былые времена, отец считался в деревне человеком, одаренным от Бога силою. Однажды, заехал далеко в горы выискать причину, что остановила подачу воды в деревню. Нашел и исправил неполадки. А когда возвращался, осел, на котором отправился в путь, занемог и повалился как окаянный. Отцу стало жалко животное. Так, он взвалил на плечи скотину и донес на себе до деревни. Про тот случай до сих пор легенды слагают. Первые мужики деревни завидовали его популярности. Виною всему – видная внешность отца. По его черным густым усам, сходили с ума толпы баб из деревни. Иной раз подмигнет одной, а та как завизжит от радости, словно поросенок иглою уколотый, а другая и вовсе падает в обморок. А до голосу его так и вовсе из самой церкви приходили; просили петь на воскресных богослужениях, да только отец все отказывался. «Не пристало мужчине петь» – поговаривал он. А мне думалось, боялся за свою репутацию серьезного мужика – спартанца. Сейчас по моим безошибочным подсчетам отцу было семьдесят четыре полных года. Я всегда знал и помнил его могучим человеком, находившимся в рассвете сил. И оттого мне было еще тяжелей смотреть на него нового – обессилившего старика. Не смотря на живость движений, я чувствовал, что силы покидают его. Кожа сморщилась и покрылась несчетными складками, а на лице проглядывали старческие прорези – свидетельство о том, что человек когда-то смеялся. Лысина, неестественно желтая, поблескивала на голове. Тело исхудало, да так что кости проглядывали. Руки тряслись. Ногти пожелтели, и казалось, разрослись в толщину. А беззубая челюсть стучала, ударяясь, каждый раз, когда отец силился что-либо сказать.

После недолгого разговора и сделанных мною наблюдений я приметил, что жилось отцу тяжело и бедно. Протертые, выцветшие, местами заштопанные вельветовые штаны, бездарно починенная обувь и негодная, прохудившаяся куртка да тот же чепец, в котором провожал меня в аэропорт.

Слезы хлынули из глаз. Чувство вины обдало жаром нутро. По телу пробежала дрожь и более не в силах сдерживать себя, я бросился ему в ноги.

–Отец! Батенька! Прости, прости сына ты своего заблудшего… Батенька! – взмолился я, все сильней прижимаясь и обнимая ноги отца.

–Будет! Будет тебе сынок! И ты прости! – умиленно с родительскою теплотой произнес отец, поглаживая меня по голове.

***

Между тем, за окнами стемнело. На душе полегчало; груз с плеч вымыло слезами. Отец посадил меня обратно на стул и, держа за плечи, вглядываясь, спросил:

–Эх, Царица полей! Ну и от чего мужик сорока лет отроду плачет, а? Чего ревешь? Отчего страдаешь?

–Отец, ты уж прости сына своего. Ты был прав. Кругом прав. Чужбина она чужбина и есть. С чем уехал с тем и приехал. Все усилия, все деньги скопленные, все потерял. Изо дня в день трудился не покладая рук и все думал, что вот-вот не сегодня так завтра наступит день, когда выбьюсь в люди и, все наладится; тебя заберу. Так в погоне за тленными благами и прошли двадцать лет. А когда отбир... – осекся я. – Когда потерял все, ведь никто не помог – люди там такие. Ни друзья, ни соседи... никто батя, никто!..

На минуту воцарилось молчание.

–Да и плевать, что прошли двадцать лет впустую, себя не жалко… Единственно важное, главное, что меня гложет, заставляет страдать и сокрушаться, так это то, что я тебе как видно совсем не помог, а ведь когда уезжал обещание давал, что буду денег высылать, и что жизнь твоя улучшится...

–Ну, так ведь ты сдержал свое слово, хотя и отчасти. А деньги высылал исправно, я бы даже сказал аккуратно, – тихо заключил отец.

–А толку?! Посмотри, как ты живешь!!! И всему я виною, кругом я виноват!.. – я не выдержал и слезы снова хлынули из глаз. Голос задрожал. Мне стало стыдно за себя, но слезы не переставали и я отвернулся, чтобы спрятать лицо и не позориться перед отцом. Прислонившись к печи, тихо всхлипывая, я силился взять себя в руки. После недолгого молчания я услышал позади себя, как отец отодвинул стул и размеренными шагами подошел ко мне.

–Ну, будет! Ложись-ка спать, устал ты, кажись, с дороги, – он похлопал меня по плечу и удалился в свою комнату.

Когда я вошел в свою комнату, нежные чувства овладели мною от нахлынувших воспоминаний – сокровенных, тех самых, которые противостоят повседневному негативу и всеобъемлющему злу, которые вспоминаешь в самые тяжелые минуты своей жизни…

Комната моя не изменилась с детских времен: деревянная кровать у стены, письменный стол у окна да пару стульев, небольшой шкаф для одежды в углу, подвесная полка для книг. Невольно лицо расплылось в улыбке. На кровати лежал мой старый друг, старше меня на восемь лет, так и не выросший с тех времен – плюшевый медведь – Мишка. В детстве, когда мне было шесть-семь лет, я бежал второпях за автобусом, опаздывая в школу. Споткнувшись, упал на полном ходу, а когда встал я увидел, что у Мишки оторвало руку. Глотая слезы горечи и обиды, укоряя себя, я наскоро схватил раненного на руки и бежал что есть мочи обратно к отцу, чтобы спасти друга. Когда я прибежал во двор, со слезами крича на весь двор: «Папенька, прошу тебя, спаси его!» – отец не на шутку испугался. Но разобравшись, стал жалеть меня и смеяться. Я клялся, что буду примерным учеником и хорошим сыном, если отец сумеет спасти родного Мишу. Разумеется, Миша был спасен, но потрясения, пережитые в тот момент, меня многому научили. Отцу же показали сына с другой, неизвестной стороны и сказали ему про мою тонкую натуру.

Наслаждаясь воспоминаниями, я забылся сладким сном.

***

–Петя! Вставай сынок! Ехать надобно, – отец раскрыл шторы, давая солнечным лучам проникнуть внутрь.

–Куда? – сонно осведомился я.

–В банк!.. Ты эт документики то возьми, глядишь, пригодятся, – ехидно улыбнулся отец.

Я не придал значения поведению отца. Наскоро оделся, умылся, отхлебнул чаю, и мы отправились в путь.

Старенький, бежевый, местами проржавевший жигули тарахтел и дергался то и дело, выплевывая клубы черного дыма. Состояние корабля доставляло неудобство капитану. Отец не переставал дергать рычаг скорости передач, перебирать ногами педали и стучать по панели. От усилий челюсти его пришли в напряжение. Казалось бы, эти обстоятельства должны были омрачить поездку, но отец не терял радостного расположения духа.

Это показалось мне странным.

***

Мы вошли в банк. Точнее небольшое отделение одного из крупнейших Банков страны. Помещение было весьма уютным и располагало двумя кассами. Кроме того вмещало два дополнительных столика для сотрудников операционного сектора и журнальный столик для сотрудника охраны.

Я быстро заключил, что отец здесь гость особый:

–Вадим Петрович! Родненький вы наш, кажись, снова забылись? – кудрявая женщина пятидесяти лет с короткими по ухо золотистыми волосами подошла и ласково обняла отца. Не дожидаясь ответа, она напомнила:

–Сегодня ведь только первое число, до пятнадцатого уху еще сколько! – она махнула рукой.

–Леронька, сегодня особой случай-с! Знакомься сын мой – Петр Вадимович!

–Мать моя женщина! – воскликнула женщина, хватаясь за щеку. – Думала, не доживу. Маня, а Маня? Гляди, кто приехал, – прокричала женщина, обращаясь в сторону кассы.

–Кто? – кто-то кричал из кассового узла.

–Петр Вадимович – сын Вадима Петровича!

–Что? У меня клиент… Сейчас отпущу его и выйду.

–Я говорю, сын Вадима Петровича приехал… а не хочешь не вылезай! – отрезала тетя Лера и повернулась к нам. Она сложила руки в молебном положении и, улыбаясь, склонила голову на бок.

Не прошло и минуты, как впопыхах, ударяясь о стены, из двери кассы появилась тучная женщина, на вид лет шестидесяти, а то и более. Она наскоро закрыла дверь ключом и направилась к нам. Подойдя, небрежно поцеловала отца и обратила восторженный взор на меня. Глаза ее прослезились; она обняла меня и произнесла: «Так вот ты какой!.. а я уже извелась, совсем измучилась, представляя тебя в своих мыслях».

Отец глядел на меня умиленно.

Я недоумевал.

После недолгого разговора и возгласов отец усадил меня за стол к Лере Валентиновне. Она попросила у меня паспорт. Я вопросительно посмотрел на отца. Он одобрительно кивнул. Я протянул ей документ. Руки у нее тряслись. Она сверила его с какими-то бумагами из шкафа и не без радости произнесла: «Все верно!».

–Ну, вот и отлично! Гоните-с наши деньжата милые господа аферисты! – отец громко засмеялся.

Я, Лера Валентиновна и Марина Витальевна засмеялись в ответ.

После, Лера Валентиновна села в кресло и спросила:

–Все ли будем снимать со счета?

–Нет, разумеется! Чуточку себе с Манькой оставь. Благодарность наша, так сказать и вы за мой праздник порадуйтесь!

–Не положено! – с благодарностью, разделяя по слогам слова, сказала тетя Лера.

–А рады не меньше вашего Вадим Петрович. Неужто не видите?! – сказала тетя Маня.

–Ну, так что закрываем счет?

–Батя, что за деньги? Что за счет? – не выдержал и спросил я.

–Как что за деньги?! – опешив, развела руками тетя Маня.

–Твои деньги, – заверила меня тетя Лера.

Я вглядывался в лица присутствующих и ждал, когда объявят, что все произошедшее розыгрыш. Однако, этого не случилось.

–Мать моя женщина! Да он не знает – тетя Лера переглянулась с тетей Маней.

–Неужто не знает? – спросила тетя Маня отца.

–Да куды там! Конечно, не знает! А знал бы, ни за что не позволил…

–Да что тут такое происходит?! Довольно бать, о чем речь?

Отец спрятал взгляд не в силах говорить. Его челюсть пришла в напряжение. Он сжал трясущиеся кулаки, чтобы не показать своих слез перед дамами.

Тетя Лера подошла к отцу и нежно обняла, прижавшись щекой к его плечу. А тетя Маня села напротив меня и стала объяснять:

–Сынок, Петенька, знаем мы отца твоего уж двадцать слишком лет; сдружились давно. Так что все про тебя знаем и любим как родного. Я и Лера свидетели, что сын за двадцать лет ни разу не забыл про отца. Ой, – тяжело вздохнула она. – Всем бы таких детей!.. Двадцать лет ты каждого пятнадцатого числа отправлял денег, чтоб отец не помер с голоду. Двадцать лет!.. –потрясла она пальцем. – Ой, не могу… – она отвернулась и стала обмахивать лицо кипой бумаг.

–Двадцать лет назад, когда пришел первый платеж, – вмешалась тетя Лера – отец твой открыл у нас счет на твое имя, а это значит, что по закону только вы двое можете снять эти деньги. С тех пор он откладывал эти деньги. Насколько регулярно ты присылал ему денег, настолько же упорно откладывал их твой отец. Сумма там уже приличная набежала. Ой, что же это я?! Сейчас, сейчас, секундочку я только гляну точную сумму…

Я взглянул на отца. Он уже более не испытывал напряжения, а только улыбался, глядя на меня глазами наполненными слезами. Удушье поразило меня, скулы затряслись. Вдруг он повернулся и неожиданно скороговоркой залепетал:

–А на что они мне спрашивается?! Куды мне их девать, когда все у меня есть и ничего мне не надобно?! Есть у меня и хлеб, и чай, и тепло мне и сам я во здравии. Ничего мне не надобно без него! Ни сарая, ни трактора, ни плуга, ни скот… – он не договорил.

Я бросился ему в ноги и стал, судорожно рыдая целовать его сапоги.

–Один миллион шестьсот семнадцать тысяч рублей, – озвучила сумму на счете Лера Валентиновна.